Вернись домой

Они, наверное, два дурака. Впрочем, не «наверное», а совершенно точно. Потому что только дураки могут поссориться из-за какой-то ерунды и уже две недели игнорировать друг друга, как и желание вновь оказаться рядом. Санчез вздыхает. Новое утро не приносит никакой радости. Вместо тёплых измятых простыней после нежного утреннего секса у него — холодная соседняя половина кровати. Вместо вкусного запаха жареных тостов и уютно гудящего чайника на кухне — тишина и откуда-то взявшийся сквозняк по полу. Особо неправильным кажется то, что он остался в их квартире, когда Пугод ушёл. Такого не должно было случиться. Но уйти тоже Санчез не может, потому что только тут ему хоть немного спокойнее. Здесь всё пропитано ими. Купленные вместе вещи, родные сердцу безделушки, общие фото из поездок или со встреч с друзьями, селфи, сделанные дома на диване. И потому создаётся глупая такая иллюзия, что ничего не изменилось и всё как раньше. Просто Пугод уехал по работе, а Санчез по нему скучает. Какие же они дураки. Сталкиваться по сто раз на работе, видеть друг друга, смотреть с тоской и думать только о том, как не шагнуть друг к другу, чтобы оказаться тесно и близко, как нужно им обоим. Санчез знает, что это так. Но Пугод слишком гордый, а он сам винит себя в их ссоре, возможно, куда сильнее, чем нужно. В какой-то момент настигает страшная, пугающая мысль о том, что они выгорели. Что им надоели эти отношения, что стало скучно друг с другом и на этом всё закончится. В какой-то момент Санчез пугается — неужели они разлюбили друг друга? Ведь он верил, что это всё такое незыблемое и вечное. И плевать ему было, что смеялись над ним многие, мол, вечного не существует, очнись, парень. Санчез знает, что есть люди, которые счастливы друг с другом всю свою жизнь. Многие годы их связывает нечто, что больше и сильнее возможных ошибок и ссор. Санчез никогда не хотел идеальных отношений, потому что понимал — их не существует. И всегда будут моменты, что заставят тебя сомневаться. Вопрос в том, захочется ли обоим исправить свои ошибки и постараться научиться на них. Конечно, они и до этого ссорились. Но не так. Обычно их скандалы заканчивались поцелуями, объятиями, тихой нежностью и невыносимой, горячей страстью. Наверное, потому Санчез растерялся и испугался, когда Пугод ушёл. Санчез так и сидит на кровати, сжимая одеяло пальцами. Как назло, сегодня выходной и от мыслей не спастись. Но нужно поднять себя, позавтракать и попробовать навести порядок дома. Хотя тут и так вроде бы чисто… но отвлечься Санчезу необходимо. Он выползает из-под одеяла, недовольно морщится, потому что ногам холодно. Поджимает пальцы и хнычет обиженно на сквозняк, будто это поможет от него избавиться. Нужно дойти до шкафа, чтобы найти тёплые носки и махровый халат и это получается с великим трудом, но всё же… Санчез может собой немного гордиться. Санчезу неуютно дома одному, хотя, конечно, намного легче, чем когда он где-то ещё. И всё же тишина давит, а одиночество сковывает всё внутри холодными тисками. Ему так хочется, чтобы Пугод вернулся. Так хочется самому к нему рвануть. Наверное, он бы и рванул, если бы только знал, куда тот от него ушёл. Санчез такой жалкий. Он мотает головой, отгоняя тяжёлые мысли. Привычно, но как-то заторможено, готовит завтрак и не рассчитывает — получается на двоих. Какое-то время Санчез пялится на готовые тосты и яичные рулетики отсутствующим взглядом. Он думает, что только зря перевёл продукты. А ещё, что хочет услышать голос Пугода. Гудки идут невыносимо долго. И Санчез будто воочию видит, как Пугод замирает, не дотянувшись до телефона, увидев, кто ему звонит. Он смотрит с сомнением? С радостью? С недоверием? Что он испытывает сейчас? Может быть, Пугод ещё спит и потому не реагирует? Есть у старшего привычка отключать звук на ночь. Санчез уходит в свои мысли настолько, что вздрагивает и чуть не вскрикивает, когда на том конце провода раздаётся чуть хриплое и растерянное: — Да? Комок встаёт поперёк горла и больно даже вздохнуть. Глупые слёзы застилают глаза. Ведь обычно Пугод отвечал на его звонки: «привет, Санечка». Или же километрами всяких нежных слов. Сухое и непривычное «да» будто ломает в Санчезе что-то, и вся лавина чувств, которую он так долго сдерживал, рушится на него беспощадно, погребая под собой. Санчез неконтролируемо всхлипывает в трубку, пугается тут же и отключает вызов. Какой же он идиот всё-таки. Аппетит, которого изначально было немного, пропадает окончательно, вместе с благородными порывами отвлечь себя от неприятных размышлений и тоски по любимому. Санчез оставляет телефон на кухонном столе и плетётся в спальню. Спрятаться под одеялом до самого вечера — то, что ему по-настоящему нужно. Он подходит к окну в комнате, намереваясь задёрнуть шторы, но замирает ненадолго, рассматривая кружащийся в воздухе снег. Крупные снежинки, словно в медленном вальсе, опускаются на землю, чтобы растаять. Первый в этом году снег, конечно, не ляжет даже тонким покровом, но всё равно выглядит сейчас невероятно красиво. Санчез улыбается слабо и решает, что темнота ему ни к чему. Он уже хочет завалиться в кровать, только взгляд его привлекает так и открытая дверца шкафа. Он видит висящую на вешалке рубашку Пугода, и внутри всё скручивает почти физической болью и отчаянием. Санчез бредёт к шкафу, как слепой котёнок, то натыкаясь на ножку кровати, то спотыкаясь о край коврика. Пальцами судорожно хватается за ткань, тянет к себе, утыкаясь в неё носом. Пахнет Пугодом. Совсем немного, но любимый запах вспоминается до мельчайших ноток. От этого и Санчез, сдёрнув рубашку с вешалки, ревёт в неё в голос, жмурясь, и будто стараясь с ней срастись. Он падает на кровать, прижимая рубашку к себе ближе, и сворачивается калачиком, стараясь согреться. Потому что внутри у него такой арктический холод — даже жутко становится. Санчез знает, что в их ссоре виновата усталость и противная осень. Они просто не справились с управлением на резком повороте. Санчез знает, что всё не смертельно, но ему всё равно панически страшно, что Пугод ушёл и больше не вернётся. Потому что он просто не представляет жизни без него. И что ему делать, если его страхи оправдаются, Санчез не знает. Он засыпает вот так, спрятавшись лицом в ткани рубашки, чувствуя себя глупым и несчастным. А просыпается, когда за окном уже темно. Снег всё ещё идёт, такой же красивый и завораживающий. В темноте белые снежинки кажутся волшебными, наверное, Санчез не может рассмотреть точно. Щурится и ворчит сонно. Хоть ещё и не до конца проснулся, а всё равно чувствует, что что-то поменялось. И только когда мозг начинает работать нормально, переставая тормозить и буксовать, как старый компьютер, Санчез понимает… Из коридора, дверь в который немного прикрыта, льётся тёплый свет. А ещё пахнет в квартире чем-то вкусным. И у Санчеза сводит желудок — от переживания и голода одновременно. Он во все глаза смотрит на тонкую полоску света, и ему хочется закричать, снова заплакать и ещё отвесить себе пощёчину, чтобы проверить — это не сон. Потому что если Санчезу оно снится, то он проснётся и выйдет в окно сразу же. Перестав сжимать рубашку, которая изрядно помялась в его руках, Санчез, с замирающим сердцем, поднялся с кровати и отправился на кухню. Если уж и разочаровываться, то сразу, не оттягивая это дело. Хотя он даже представить себе не мог, кто это, если не… Пугод… Санчез замирает на пороге, смотря, как тот колдует над едой, как раз добавляя туда яйцо и тонкий ломтик сыра. Он оборачивается на тихий голос и замирает, рассматривая Санчеза, который, наверняка, не блещет красотой, весь опухший сейчас от слёз и долгого сна, встрёпанный и с круглыми от удивления глазами. Хотя, что тут удивительного, ведь Пугод пришёл к себе домой. — Привет, — голос Пугода звучит немного скованно. Он снова отворачивается к плите, чуть помешивая лапшу, и выключает конфорку. — Хочешь есть? Я тут… много вышло, в общем. — Д-да, — кивает Санчез, но с места не двигается, стискивая пальцами халат. — Наверное… мне умыться надо сначала. Я сейчас… — Санчез, — Пугод вдруг оказывается совсем рядом и дёргает младшего на себя, не давая ему уйти. — Прости. Прости меня, пожалуйста. Эта глупая ссора… она не стоила всех этих нервов. И твоих слёз. Я не должен был уходить. Санчез кусает губы, мотает головой. — Ты прости. Я… мне казалось, я сказал так много лишнего. — Нет, это я… Чёрт. Они стоят так тесно. Пугод всё ещё сжимает его запястье крепко, даже чуть больно. А Санчез вдруг понимает, что, наконец-то, может спокойно дышать, и страх, тоска, грусть, все переживания — всё это уходит, не оставляя после себя ничего, кроме лёгкой усталости. Санчез обнимает Пугода за шею и утыкается носом ему в волосы, прикрывая глаза. — Я только боялся, что ты не вернёшься. — Как бы я мог, мальчик мой? — шепчет Пугод, прижимая Санчеза к себе сильнее. — В тебе весь мой смысл, а ты говоришь... я больше никогда не уйду. Просто я испугался, что слишком обидел тебя. А видеть это в тот момент было бы невыносимо. Но я понял… лучше я увижу, что обидел и сразу вымолю прощение, чем вот так… какой же я кретин, а. — Перестань, — Санчез немного отстранился и погладил его щёку ладонью. — Ты вернулся. Это главное. — Угу, — Пугод всё равно выглядит так виновато, что младшему только и остаётся поцеловать успокаивающе уголок поджатых губ. — Иди, умывайся. Ты же весь день голодный, чудо… я жду.