Опять ты?

— Ты снова здесь, — процедил Айсберг, даже не удостоив вошедшего взглядом. Его перо скользило по бумаге с почти машинной точностью, только рука едва заметно дрожала, а взгляд не открывался от кипы бумаг. — Что, по ошибке заплыл в цивилизацию? В дверях мэрии стоял Фрэнки — как всегда, будто явился не с улицы, а с чертова подиума: яркая гавайская рубашка, — на этот раз с ананасами — волосы зализаны вверх, как будто он сейчас будет сниматься в рекламе. Он лениво опирался на косяк, глядя на Айса с нахальной ухмылкой. — Эй, Дурайсберг, я соскучился, — бросил он с тем особенным оттенком наигранной лёгкости, который мэр ненавидел почти так же сильно, как и...скучал. — По кому? По каменным стенам мэрии или по моему постоянному бубнежу? — отозвался тот резко, не поднимая глаз. — По твоей сладкой язвительности, — усмехнулся Фрэнки и шагнул внутрь, как будто ему здесь вообще кто-то рад. Его шаги звучали чересчур громко в тишине просторного кабинета, где царили порядок и усталость. Айсберг вздохнул — не раздражённо, а тяжело, вымученно. Бумаги были забыты. Он поднял глаза. — Серьёзно, Фрэнки. Зачем ты здесь? — Приплыл за чертежами. И за тобой, — ответ был почти легкомысленным. — В этом порядке. Хотя, не уверен, что он не поменяется. Молчание растянулось между ними, как канат, натянутый до предела. Мэр сцепил пальцы в замок, будто пытался удержать себя от лишних слов — или лишних движений. — Я думал, ты счастлив где-то там. С пиратами. Без меня и моих “старомодных” взглядов, — голос звучал ровно, но под ним ощущалась обида. Густая, как смола. — А я думал, ты наконец научился улыбаться, кроме как когда кто-то ломает себе ногу на стройке, — парировал плотник и снова сделал шаг. Он словно нарочно укорачивал расстояние. — Только если этот кто-то — ты, — холодно ответил Айсберг. — Я бы даже построил памятник о твоей глупости. Прямо на главной площади, с фонтаном и надписью “Не повторять”. Фрэнки рассмеялся. Громко. Без грации. Почти вызывающе. — Вот из-за этого я и вернулся. Никто не бесит меня так профессионально, как ты. — Я польщён, — резко ответил тот, отодвигая кресло. Стул скрипнул на каменном полу, и он встал. Шагнул ближе. Между ними остался только стол — и целая история, запертая в глазах, в прошлых разговорах, в том, что так и не было сказано. — Ты просто уходишь, — продолжил он. — Всегда. А потом возвращаешься и ведёшь себя так, будто ничего не было. Фрэнки не моргнул. Только напряг челюсть. — Может, потому что для тебя никогда ничего и не было, а? — его голос стал ниже. Грубее. — Ты же камень. С лицом. С идеальной причёской. Но всё равно камень. — Может, я и камень, — шаг. Ещё шаг. Стол уже позади, а между ними — только воздух. — Но я хотя бы не уползаю в море каждый раз, когда становится сложно. — Я не убегал. Я плавал, — процедил плотник сквозь зубы. — Это разные вещи. — Конечно. Один запутался — другой сбежал. Просто идеально. Он уже почти дышал ему в лицо. Слишком близко. Фрэнки не отступил, не отвёл взгляда. Но пальцы на поясе дёрнулись — будто хотел схватить, удержать, ударить — всё сразу. — А знаешь что? — голос стал жёстким, срывающимся. — Мне не нужны твои проклятые чертежи. Я просто... хотел посмотреть, выжил ли ты вообще без меня. Айсберг лишь хмыкнул, не отводя взгляда от плотника. Выжидая томную паузу, чтобы ответить. — Я выжил. Но стены стали тише. Скучнее. Они не кричат на меня каждый вечер. Фрэнки резко замолк. И вдруг — в нём что-то сменилось. Усмешка исчезла. Взгляд стал глубже и более задумчивым. — Ты скучал? Хоть немного? — Только по тишине, — выдохнул Айс, почти шепча. — Без твоих дурацких шуточек. Без “сууупер!” посреди ночи. Без запаха машинного масла и идиотизма. — Значит — скучал, — плотник усмехнулся, глядя на того с максимально довольным видом, словно самая желанная цель была достигнута. — Значит — я не убил тебя, когда ты вошёл, — Айсберг поднял бровь. — А это уже клинический случай. Они оба замерли. И это молчание было громче любого их крика. Что-то между ними уже горело. Без искры, без дыма. Просто жар, обволакивающий их обоих. — Если я останусь на пару дней, ты...— начал Фрэнки, неуверенно. — Я буду страдать, — резко ответил мэр, перебив того. — Ты будешь счастлив, — с вызовом и уверенностью в словах последовало после. — Я подожгу твои гавайки. — А я спою тебе балладу. Опять последовало молчание. Айсберг смотрел на него, как на самую тяготящую головную боль в его жизни. — Ты всегда будешь моим проклятием, — сказал он наконец после длительной паузы. Фрэнки улыбнулся. Тихо. Грустно. Почти нежно. — А ты — моим домом. Он развернулся и ушёл не оборачиваясь. Но на столе осталась маленькая коробка. Айсберг не притронулся к ней сразу. Он сидел, глядя на неё, будто боялся — или надеялся — что она исчезнет. Но в итоге открыл только спустя минуту. Внутри лежал старый, местами ржавый гаечный ключ. Их первый. Когда-то отполированный неровно, с царапинами — и с их инициалами, выцарапанными на боковой грани — “F & I”. Мэр провёл пальцем по металлу, почти ласково. И наконец улыбнулся. Едва заметно, подняв уголок губ вверх, словно искра под пеплом. — Идиот, — прошептал он. — Вернись уже нормально.