В пасти волка

      Даян резко замер, когда тишину пещеры пронзил истошный крик. Он не колебался ни секунды — сорвался с места и бросился вперёд, слепо пробираясь сквозь темноту, не замечая преград. Сердце бешено колотилось в груди, будто само знало: что-то пошло не так.       Когда он добрался до источника звука, время словно остановилось.       На холодной земле, покрытой инеем, лежал Инхо. Его тело было неестественно изогнуто, одежда — разодрана и пропитана кровью. Под грудью алели багровые пятна, темнеющие на морозе, как запекшийся след безвозвратной боли.       Даян подошёл ближе, сглотнув с трудом, и замер.       Инхо был мёртв. Его глаза были широко раскрыты — тусклые, стеклянные, безжизненные. В них больше не было страха, боли или надежды. Только пустота.       Казалось, даже лес затих — ни скрипа ветвей, ни шороха листвы. Всё замерло в молчаливом трауре.       Он больше не увидит рассвета.       Он больше не рассмеётся.       Он больше не обнимет своего сына…       Недалеко от тела, в тени скал, сидел волк. Светло-серый, с густой, взъерошенной шерстью, он напоминал ожившую тень — дикую, чужую, опасную. Его жёлтые глаза сверкали в полумраке, не мигая, буравили взглядом Даяна. Из пасти волка свисали капли алой слюны, а обнажённые клыки поблёскивали во мраке — он скалился, угрожающе зарычав.       Лапы животного были в крови, густая пена темнела у уголков пасти. Он не убегал, не скрывался. Он смотрел в лицо человеку — спокойно, почти осмысленно.       Будто знал, что никто уже не успеет спасти Инхо. Будто знал, что это — только начало..

***

      Резкий стук деревянной двери, сорванной ветром, и скрипнувшая от толчка люстра вырвали меня из сна. Я вздрогнул, с трудом вернувшись из полусновидений в реальность. Ощутив прохладу, я сбросил с себя красный плащ, которым был укрыт, лёжа на диване возле затухающего камина. Пепел тихо потрескивал, отбрасывая тусклое оранжевое свечение на стены.       Дом дышал тишиной, но я чувствовал, что в нём я не один бодрствую. Подойдя к комнате бабушки, за ширмой которой мерцал мягкий свет лампы, я осторожно выглянул и тихо сказал:       — Доброе утро, бабушка.       — Доброе утро, внучек. — озвалась старушка.       Когда я вошёл в деревню, меня охватило странное, липкое чувство — словно кто-то наблюдает из-за спины. По коже пробежал холодок. Я остановился, обвёл взглядом застывшие дома, вгляделся в окна и тени между стенами… Но улицы были пусты. Ни звука, ни движения. Только утренний ветер лениво кружил снежинки над булыжной тропинкой, заставляя ставни тихо постукивать о потрескавшиеся доски.       Внезапно откуда-то с ближней улицы донёсся гул голосов. Я повернулся на звук и направился туда — и уже через несколько шагов понял: все собрались в таверне.       Она возвышалась ближе к центру деревни — массивное, добротно выстроенное здание из тёмного дерева, с покатыми крышами, широкими окнами и двумя этажами. В этих стенах пили, спорили, принимали решения, шептались о запретном. И сегодня она, казалось, дышала напряжением.       Сквозь стекла плясал тёплый свет ламп, а изнутри доносился гомон голосов, звон кружек и перебивающие друг друга разговоры. Атмосфера была оживлённой — словно все спешили говорить громче, чем страх, поселившийся в их сердцах.       Снова это липкое, гнетущее чувство — словно кто-то наблюдает из темноты. Я замер. В окне на мгновение мелькнул силуэт — будто тень, вынырнувшая из небытия. Едва я успел уловить его краем глаза, как он исчез, будто растворился в воздухе.       И тут же, словно в ответ на мою настороженность, в дверях рядом с тем самым окном появились они — мой лучший друг и его младший брат.       Тэхён был рядом со мной всю жизнь. Лучший друг, с которым я взрослел, с которым делил радость и тишину, страх и ночные разговоры у костра. У него были светлые, чуть вьющиеся волосы, в солнечном свете отливавшие золотом, и глаза — глубокие, тёмные, в которых будто отражался весь хрупкий, тревожный мир. Он выглядел почти воздушным: тонкие черты лица, хрупкая фигура, тихая, едва заметная улыбка. Но за этой мягкостью скрывалась удивительная внутренняя сила. Тэхён был из тех, кто умел слушать так, будто слышал тебя глубже, чем ты сам. С ним я всегда мог быть собой — без страха. Без притворства.       Его младший брат, Минхо, был совсем другим. Мальчик с детства страдал когнитивными особенностями. Мир для него звучал иначе — тише, непонятнее, но в этом звучании он находил свою правду. Он был застенчив, но его улыбка всегда была по-настоящему тёплой, искренней, такой, что в ней хотелось спрятаться от холода и лжи. Он не всегда улавливал, что происходит вокруг, но в его взгляде жила неподдельная доброта, нежная и трогательная, как свет, пробивающийся сквозь облака.       В отличие от светловолосого Тэхёна, Минхо носил густые, почти чёрные волосы, мягкими прядями спадавшие на лоб. Его глаза были темны, но не мрачны — наоборот, в них сверкал особый, почти сказочный свет. Иногда он вдруг начинал улыбаться сам себе, как будто слышал что-то чудесное, недоступное остальным.       Братья всегда были особенно близки. Их связывало нечто большее, чем просто родство — в этом мире у них был только друг друга. Родители погибли много лет назад, во время охоты, когда на отряд напал зверь из леса. С тех пор вся тяжесть забот легла на хрупкие, но упорно не сгибающиеся плечи Тэхёна. Он стал для Минхо всем: братом, родителем, другом, защитником и тихим маяком в этом шумном, пугающем мире.       Взгляд Минхо остановился на открытых воротах таверны. Сквозь них медленно проезжала тележка, запряжённая старым вьючным конём. Поверх замерзших досок лежало безжизненное тело — Инхо. Его руки были скрещены на груди, а лицо прикрыто тёмным плащом, промёрзшим до хруста.       Рядом с тележкой, словно тень, шагала его мать. Казалось, она еле держалась на ногах. Плечи были опущены, губы дрожали, а в глазах стояла такая тоска, что смотреть было больно. Слёзы, смешавшиеся с холодом и ветром, оставляли влажные дорожки на её щеках. В одной руке она сжимала потёртый амулет сына, в другой — край своего траурного, угольно-чёрного одеяния, которым была закутана с головы до пят.       Веселье в таверне, ещё минуту назад шумное и пьяное, оборвалось в одно мгновение. Смех замер, кружки остановились на полпути ко рту, разговоры стихли. Все взгляды, как по команде, обернулись к воротам. Никто не осмелился пошевелиться, будто смерть, перешагнувшая через порог деревни, требовала молчаливой почести.       И в этой тишине, словно удар колокола, звучало одно — мать, потерявшая сына. Её шаги, тяжёлые и тихие, звучали громче любого крика. И ничто, ни песни, ни огонь в очаге, не могли разогнать ледяную тень, что вползла в сердца каждого.       Женщина продолжала идти по деревне, словно сквозь сон, не замечая ни людей, ни домов вокруг. В каждом её шаге чувствовалась бездна утраты. Она оплакивала самое страшное, что может пережить мать — смерть собственного сына.       — За Инхо, — произнёс Шивон, поднимая кружку с тяжёлой серьёзностью. Его голос прозвучал глухо, но чётко, разрезая тишину, — светлая память… погибшему.       Вся таверна откликнулась единым порывом. Люди молча подняли кружки — кто с дрожью в пальцах, кто с горечью во взгляде — и в воздухе раздался глухой звон. Тяжёлый, будто сквозь него проходила сама тень утраты. Так каждый из них отдал дань памяти Инхо — охотнику, другу, отцу. Погибшему.        Выйдя из таверны под молчаливым, тяжёлым взглядом Чонгука, я направился туда, где должен был быть сейчас.

Рядом с Джэхёном.

      Я чувствовал, что обязан подойти к нему — сказать хоть слово, разделить с ним его боль. Сегодня он потерял отца. Человека, на которого всегда мог опереться. Камень, на котором держалась вся его жизнь.       Я нашёл его в кузнице. Джэхён ковал оружие — по заказу кого-то из жителей. Металл с глухим звоном ложился на наковальню, искры взлетали в воздухе, а в каждом его движении чувствовалась подавленная горечь и глубокая усталость.       — Джэхён, — тихо окликнул я. Он замер и прислушался к голосу. В его лице, освещённом пляшущим светом огня из кузнечной печи, отразилось что-то надломленное, глубокое.       — Твой отец был храбрецом, — продолжил я. Альфа опустил взгляд, его плечи дрогнули.       — Знаешь… я был рядом, — прошептал он, голос сорвался. — Настолько близко, что чувствовал его запах… и… испугался. — Он судорожно вздохнул, словно проглатывая сдавивший горло ком. — Я спрятался. Ничего не сделал. Я должен был… спасти его.       С этими словами он с яростью швырнул заготовку прямо в огонь. Металл загрохотал о камни, вспыхнули искры. Его движения были резкими, наполненными бессильной злобой — на себя, на свой страх, на то, что было уже не исправить.       Послушав его слова, я сделал шаг назад — и, не оборачиваясь, выбежал из кузницы. Ему нужно было время. Простое, человеческое время, чтобы переварить боль и вину. И я это понимал.       На улице было свежо, в воздухе висел запах снега и железа. Я поднял взгляд — и увидел маму. Она стояла в окне поминального дома рядом с телом Инхо. Вокруг собрались женщины и мужчины-омеги. Они молча склоняли головы, кто-то шептал молитвы, кто-то — воспоминания. Но мама была совсем другой — будто опустошённой. Не просто скорбящей, а будто её личная боль была глубже, тяжелее, чем у всех остальных.       Я наблюдал, как она поставила свечу на старый деревянный стол, отступила от тела и вышла на улицу. Не взглянув на меня, она молча подобрала свои вещи, оставленные у входа, и быстрым шагом пошла прочь. Я бросился за ней.       — Это был отец Джэхёна, да? — выпалил я, догоняя её. — Мужчина, которого ты любила…— Я говорил быстро, будто боялся, что она прервёт меня. — Джиун влюблён в Джэхёна. Он старше меня на год. Он мог быть с ним. Почему ты выбрала меня?       Мама остановилась, её спина дёрнулась. Она медленно опустилась на скамью у колодца. Поставила рядом ведро, которое несла. Лицо её было уставшим, но в глазах — железо.       — Ты и так знаешь ответ, Чимин, — прошептала она.       — Я хочу, чтобы ты сказала это, — не отступал я. Мама медленно перевела взгляд на меня. Несколько мгновений просто молчала — а потом, с тяжестью, будто вытаскивая слова из самого сердца, сказала:       — Чжиун — брат Джэхёна. Сын Инхо.       Я застыл, как вкопанный. Мой взгляд метнулся через улицу, и я увидел отца. Он стоял на другом конце дороги, прислонившись к деревянной колонне, глотал из своей любимой фляги, как ни в чём не бывало. Его лицо было спокойно. Он ничего не знал.       — А папа?.. — я с трудом выговорил.       — Нет. — Мама покачала головой. Она посмотрела прямо мне в глаза. — Пообещай… пообещай, что никогда не скажешь об этом ни ему, ни Чжиуну. Обещай, Чимин.       Её голос дрогнул — впервые за долгое время. А в глазах стоял страх.       Пространство деревни вдруг пронзил глухой, протяжный звук — будто кто-то провёл по натянутой струне между деревьями. Он вырвался из-за леса и, словно эхом, отозвался в грудной клетке каждого жителя. Люди стали выглядывать из окон, выходить из домов, поднимая головы в сторону ограждения. Что-то приближалось. Что-то важное.       — Отец Ханыль, — проговорил священник, подойдя ко мне и матери. Его лицо осветилось сдержанным волнением. — Он приехал.       И точно — из-за ворот, в клубах промёрзшей пыли, показались первые лошади. За ними медленно въезжали повозки, гружённые оружием, мехами и мешками. На каждой — охотники в тёплой, потертой одежде, закалённые битвами, с усталыми, внимательными глазами. Их луки, арбалеты и серебряные клинки поблёскивали на фоне зимнего света.       Деревня наполнилась тихими, напряжёнными голосами. Кто-то шептал молитвы, кто-то спрашивал: «Это они?», а кто-то молча стоял, прижав руки к груди.       Все ждали Отца Ханыля.       Повозка, несущая его, двигалась в центре отряда. Высокий, с прямой спиной, он выглядывал в окно. Его лицо, резкое и суровое, будто высеченное из камня, было спокойно. Он остановился у главных ворот, обвёл взглядом деревню и наконец спешился.

      Он приехал.

      Но нужен ли он теперь?       Теперь, когда монстр пал.       Теперь, когда кровь уже пролилась.       Теперь, когда победа — или то, что кажется ею — уже разделена между другими.