Хроника неудачного исекайщика

Климент вошёл в "Лунную Раковину", ощущая лёгкое напряжение, которое он тщательно скрывал за маской спокойствия. Воздух был насыщен ароматами дорогого табака, морской свежести и старого дерева. В полупустом зале его взгляд сразу же привлекла фигура у окна. Маркиз де Сент-Клер оказался моложе, чем ожидал Климент — лет тридцати с небольшим, с утончёнными чертами лица и пронзительным взглядом. Его тёмно-синие волосы, собранные в изящный хвост, ниспадали на тёмно-голубой сюртук с серебряными пуговицами в форме раковин. В его осанке читалась аристократическая уверенность, но в уголках губ таилась лёгкая ирония. «Месье Войцеховский, — произнёс маркиз, жестом приглашая подойти ближе. Его голос был мягким, но с металлическими нотками. — Ваше появление в нашем городе вызвало... определённый интерес. И должен признать, новый гардероб вам к лицу.» Его взгляд скользнул по фигуре Климента с едва уловимой оценкой, задержавшись на мгновение дольше необходимого. Климент почувствовал необычную ноту в этом взгляде — не только проверку, но и любопытство иного рода. Он сохранял спокойствие, хотя внутри всё мгновенно перестроилось. Новый план начал формироваться молниеносно. Маркиз, томно поправляя обшлаг сюртука, первым нарушил тишину: — «Ваши рассказы о Севере будоражат воображение, месье Войцеховский. Но позвольте усомниться — столь ли суровы земли, где даже лёд, по слухам, обладает памятью? Говорят, ваши озёра замерзают так, что могут сохранить отражение века назад. Это правда или поэтичное преувеличение?» Климент, сохраняя лёгкую отстранённость, но чувствуя тонкий интерес маркиза, ответил: — «Лёд Снежной не лжёт, месье. Он действительно хранит отпечатки прошлого — будь то тень пролетающей птицы или следы саней на замёрзшем озере. Но это не романтическое свойство, а проклятие. Иной раз лучше не знать, что сохранила память льдов. Особенно если это касается... исчезновений неугодных». Маркиз прищурился, явно заинтригованный. Его пальцы слегка коснулись края своего бокала: — «Исчезновений? Как драматично. А правда ли, что ваш народ предпочитает утеплять не только одежду, но и... отношения? Ходят слухи, будто в северных усадьбах не гнушаются тесной близостью в буквальном смысле — чтобы пережить долгие ночи». Климент позволил себе короткую усмешку: — «Вы хорошо осведомлены, месье. Да, холод заставляет искать тепло в любых его проявлениях. Но в Снежной это называют не утешением, а стратегией выживания. Доверие к тому, кто делит с тобой шкуру медведя — это вопрос жизни и смерти. Или предательства». Маркиз наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шёпота: — «А вам доводилось... выживать подобным образом, месье Войцеховский? Или, быть может, предавать?» Климент встретил его взгляд без колебаний, но внутри всё замерло: — «В Снежной каждый хотя бы раз был и жертвой, и предателем. Холод не оставляет места для невинности. Даже дети знают, что доверять можно только тому, кто уже доказал, что не отнимет последние запасы еды... или тепла». Маркиз медленно откинулся на спинку кресла, на его губах играла двусмысленная улыбка: — «Как поэтично. И как... цинично. Возможно, именно поэтому вы здесь, а не там? Предпочитаете фонтейнские уловки — северной прямоте?» Климент не стал оправдываться, его ответ прозвучал сухо: — «Прямота в Снежной ведёт к ледяной могиле. Здесь же, в Фонтейне, даже обман имеет изящные формы. И иногда — приятное послевкусие». Маркиз рассмеялся — тихо, но искренне: — «О, мне начинает нравиться ваше понимание вещей, месье. Возможно, мы найдём... точки соприкосновения. Вне беседы и политики». Климент лишь кивнул, понимая, что игра только началась, а ставки стали ещё выше. Маркиз, отодвинув бокал с вином, сложил пальцы домиком и устремил на Климента проницательный взгляд: — «Вы человек наблюдательный, месье Войцеховский. И, если верить вашим историям, знакомы с ценами, которые приходится платить за выживание. Фонтейн — город иллюзий, но за его блеском скрываются вполне реальные опасности. Я могу предложить вам... взаимовыгодное партнёрство». Климент сохранял маску безразличия, но всё его внимание было приковано к маркизу: — «Партнёрство? Я всего лишь беженец с сомнительным прошлым, месье. Что могу предложить вам, кроме службы в архивах?» Маркиз усмехнулся, проводя пальцем по резному краю стола: — «Скромность — не всегда добродетель. Вы чужды фонтейнским интригам, а значит, можете видеть то, что местные давно перестали замечать. Мне нужен человек в Палате Морсе, способный замечать... несоответствия. Документы, которые исчезают слишком быстро, или, наоборот, появляются там, где им не место». Он наклонился вперёд, понизив голос до доверительного шёпота: — «Вы будете моими глазами там, куда я не могу смотреть открыто. Взамен я гарантирую вам не только доступ к архивам, но и защиту. Определённые лица уже проявили к вам интерес, и поверьте, их внимание не сулит ничего хорошего». Климент медленно кивнул, оценивая риски: — «Вы предлагаете мне стать шпионом. А что помешает мне продать ваши секреты тому, кто предложит больше?» Маркиз откинулся на спинку кресла с лёгкой улыбкой: — «Прагматичный вопрос. Во-первых, потому что никто не предложит вам больше, чем я. Доступ к закрытым коллекциям Палаты Морсе, покровительство одного из старейших родов Фонтейна... И, конечно, — его взгляд скользнул по фигуре Климента, — определённые личные привилегии». Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание: — «А во-вторых... потому что предательство в нашем мире имеет обыкновение возвращаться бумерангом. Я не из тех, кто мстит грубо. Но я тот, кто умеет ждать. И создавать... невыносимые условия для тех, кто меня подводит». Климент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сделал вид, что размышляет, хотя решение уже было принято: — «Допустим, я согласен. Как будет проходить наше... сотрудничество?» Маркиз мягко улыбнулся: — «Мы встретимся здесь, в "Лунной Раковине", раз в неделю. Вы будете передавать мне отчёты о том, что обнаружили. Никаких записей — всё только в памяти. Иногда я могу приглашать вас в свои личные апартаменты для... более подробных обсуждений. — Его взгляд снова стал томным. — Начнём с малого: обратите внимание на всё, что связано с пророчеством о потопе и личными делами семьи де Сент-Клер в архивах». Он протянул Клименту небольшой ключ с изящной гравировкой: — «Это ключ от потайной комнаты здесь, в "Раковине". Если потребуется срочно связаться со мной, оставьте там записку за третьей свечой в канделябре. Я найду способ ответить». Климент взял ключ, ощущая его холодную тяжесть: — «Кажется, у меня нет выбора, кроме как принять ваше предложение». Маркиз мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнула тень чего-то тёплого и опасного одновременно: — «О, всегда есть выбор, дорогой Климент. Просто некоторые варианты... привлекательнее других...» *** Тем временем, в густых сумерках на балконе напротив «Лунной Раковины», за ажурной решёткой, обвитой ночными цветами, затаилась бесшумная тень. Арлекино опиралась на перила, её глаза — красные кресты на фоне чёрных зрачков — сузились, словно у хищной кошки, следившей за добычей. Ни одна мышца не дрогнула в её стройной фигуре, облачённой в чёрно-белый фрак. Её сверхъестественный слух, обострённый годами тренировок и силой Пиро Глаза Бога, улавливал каждый звук из приоткрытого окна кабинета маркиза. Она слышала бархатные интонации аристократа, сдержанные, но точные ответы Климента, лязг ключа, передаваемого из рук в руки. "Любопытно, — пронеслось в её голове, холодно и ясно, как удар отточенного лезвия. — Маркиз де Сент-Клер закидывает удочку. И наш" северный гость" уже готов клюнуть. Наивный щенок. Или... не такой уж и наивный?" Её взгляд аналитически скользнул по фигуре Климента, оценивая его новую одежду, позу, малейшие изменения в выражении лица. Она видела, как он пытается казаться уверенным, но как страх и расчёт борются внутри него. "Сент-Клер ищет нового пажа. И не только для архивных дел. Предсказуемо, — её губы тронула едва заметная усмешка. — Но кто же ты, милый беженец? Настоящая угроза? Игрушка? Или... нечто большее?" Она наблюдала, как Климент выходит из заведения и прислоняется к стене, как по его лицу пробегают волны гнева, страха и решимости. Она видела, как он сжимает кулаки и идёт прочь. Арлекино не стала вмешиваться. Не стала подавать знак своим агентам. Она лишь медленно выдохнула, и в воздухе перед ней на мгновение заклубился лёгкий дымок — след её внутренней Пиро энергии. "Игра становится интереснее. Пусть маркиз думает, что приручил себе нового зверька. Я просто буду наблюдать. Информация — тоже власть. И когда этот мальчик поймёт, в какую игру он действительно ввязался... ему может понадобиться другая защита. Не та, что предлагает Сент-Клер". Развернувшись без единого звука, она растворилась в ночи, как алое пятно, смытое дождём. Её уход был так же незаметен, как и появление. Но теперь в сложной шахматной партии фонтейнских интриг появилась новая фигура. И одна из игроков уже знала о ней чуть больше, чем остальные. *** Когда массивная дверь «Лунной Раковины» закрылась за спиной Климента, он сделал несколько шагов по мостовой, прежде чем его колени слегка подкосились. Он прислонился к прохладной стене ближайшего переулка, зажав в кармане ключ с гравировкой, который будто жёг ему ладонь. «Ну вот, блядь, влип по самые помидоры», — прошипел он себе под нос, сжимая кулаки. Воздух выходил из его лёгких прерывисто, будто после спринтерского забега. Внутри всё кричало. Голос маркиза, томный и опасный, всё ещё звучал в ушах: «Определённые личные привилегии». Климент с отвращением почувствовал, как по спине пробежали мурашки — смесь омерзения и азартного возбуждения. "Грёбаный педик, — мысленно выругался он, проводя рукой по лицу. — Смотрит, сука, как на кусок мяса. И сам же предлагает стать своим шакалом в архивах". Он нервно засмеялся, но в горле стоял ком. Осознание того, что он только что добровольно продался в самое настоящее рабство — пусть и под соусом" взаимовыгодного партнёрства" — било по голове, как обухом. Он был пешкой. Красивой, замеченной пешкой, которую хотят использовать не только по прямому назначению, но и для... "Да пошёл ты, ублюдок, — яростно подумал он, с силой пиная камень, валявшийся на мостовой. — Использую тебя самого. Выжму из этой ситуации всё, а потом смоюсь в грёбаную Инадзуму, если что" . Но эта злость была лишь верхним слоем. Глубже сидел холодный, липкий страх. Он остался один в чужом мире, без связей, без настоящего прошлого. И теперь его единственным якорем стал человек, который видел в нём и инструмент, и забаву. Он вытащил из кармана ключ, разглядывая его при тусклом свете фонарей. Крошечный кусок металла, который мог стать либо его пропуском к власти, либо билетом на дно. «Ладно, Войцеховский, — прошептал он сам себе, выпрямляясь. — Деды не на таких фронтах воевали. Сыграем и по этим правилам». Он сунул ключ обратно в карман и шагнул из переулка на освещённую набережную, его лицо вновь застыло в маске спокойствия. Но внутри всё закипало от матерных мыслей, страха и решимости не сдаваться.