Хроника неудачного исекайщика

Климент отложил карандаш и уставился на исписанные листы бумаги, разложенные перед ним веером. Семнадцать страниц. Из них первые пять ещё ничего, следующие четыре — так себе, а последние восемь... последние восемь были просто катастрофой. Он взял верхний лист — тот самый, где пытался развить теорию о том, как аристократия Фонтейна использует театр для контроля над массами, — и перечитал абзац. «Театр — это не просто развлечение, это инструмент. Когда зритель смотрит на сцену, он отключает критическое мышление и позволяет эмоциям вести себя. А кто контролирует эмоции, тот контролирует всё. По сути, каждый поход в оперу — это сеанс массового гипноза, где вам внушают, что существующий порядок прекрасен и незыблем. Актёры даже не подозревают, что они — марионетки в руках кукловодов, которые...» Дальше шёл какой-то бред про «кукловодов», которые якобы сидят в правительстве и дёргают за ниточки. Климент поморщился. Звучало как теория заговора для домохозяек. Ни тебе доказательств, ни логики, ни намёка на реальные механизмы. Просто вода. Он отодвинул стопку исписанной бумаги и уставился на результат семнадцати часов работы с чувством глубокого, всепоглощающего отвращения. Первые страницы ещё ничего — более-менее связные, с парой приличных мыслей. А вот последние... последние были просто катастрофой. «Классовая борьба в условиях элементального неравенства представляет собой...» — перечитал он один абзац и поморщился. Звучало как диссертация второкурсника, который сам не понимает, о чём пишет. А следующая фраза — «Пролетарии всех наций, соединяйтесь с элементалями!» — была уже откровенно смешной. — Это невозможно читать, — прошептал он, отбрасывая лист в сторону. — Я сам бы не поверил ни единому слову. А если бы и поверил, то решил бы, что автор — параноик с манией величия. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Голова гудела от напряжения, пальцы сводило судорогой, а в висках пульсировала тупая боль. Трактат не шёл. Теория гегемонии сопротивлялась, как норовистая лошадь, которую он пытался оседлать без седла и уздечки. Он помнил отдельные куски, обрывки фраз, какие-то концепции, но собрать их в стройную систему не получалось. Всё разваливалось, рассыпалось, превращалось в кашу. — Может, я просто не создан для этого, — выдохнул он, глядя в потолок. — Может, все мои великие планы — это просто детский сад. Фантазии неудачника, который хочет быть круче, чем есть на самом деле. В архиве было тихо. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от стеллажей тянулись через весь зал, создавая причудливый узор из света и тьмы. Где-то вдалеке слышался монотонный голос Ренара, диктующего что-то секретарю. Обычная, размеренная жизнь текла своим чередом, не обращая внимания на его творческие муки. Климент посмотрел на стопку исписанных листов и вдруг почувствовал такое отвращение, что захотелось сжечь всё к чёртовой матери. Но он сдержался. Потому что если он это сделает, то останется вообще ни с чем. Просто беженец, работающий в архиве. Объект. Призрак. Игрушка для дракона и маркиза. — Нужно что-то другое, — сказал он себе, массируя виски. — Что-то, что не требует таких интеллектуальных затрат. Что-то, что я могу сделать быстро, легко и... и чтобы это ещё и деньги приносило. И тут его осенило. Он резко выпрямился на стуле, едва не слетев с него, и уставился в одну точку невидящим взглядом. — Песни, — прошептал он. — Песни «Короля и Шута». Мысль была настолько простой и гениальной, что он даже рассмеялся — тихо, чтобы не привлекать внимания. — Ну конечно! Я тут мучаюсь с Грамши, пытаюсь пересказать то, что сам плохо помню, а ведь у меня в голове — целый пласт культуры! Стихи! Тексты! Гениальные, страшные, красивые сказки, которые в моём мире собирали стадионы! А здесь... здесь же ничего подобного нет! Он вскочил и начал расхаживать между стеллажами, не в силах сдержать возбуждение. Руки тряслись, но теперь уже не от усталости, а от предвкушения. — Я напишу сборник стихов. Просто перепишу тексты песен, которые помню наизусть. Выдам их за свои. Найму какого-нибудь книготорговца, который согласится напечатать за процент. Или лучше найти подставное лицо — какого-нибудь спившегося поэта, которому нужны деньги, и продать тексты от его имени. Деньги пополам. А если сборник пойдёт — можно и допечатки делать! Он остановился, пытаясь унять сердцебиение. — И главное — никакой опасности! Никаких намёков на другой мир! Просто стихи. Мрачные, сказочные, но стихи. Кто догадается, что их автор — попаданец? Никто! Будут думать, что какой-то местный гений сочинил. Он вернулся к столу, сел и схватил карандаш. Теперь его не надо было уговаривать — рука сама рвалась к бумаге. — Так, с чего начать? Что я помню лучше всего? Он закрыл глаза и погрузился в воспоминания. Бесконечные вечера в наушниках, старые mp3-плееры, концерты на YouTube, споры с друзьями о том, какой альбом лучше. «Король и Шут» — это была не просто музыка, это была часть его жизни. Часть той самой прошлой жизни, которую он так старательно пытался забыть. — «Вестник», — прошептал он, открывая глаза. — «Вестник» — это я помню хорошо. И «Мёртвая земля». И «Охотник». Начну с них. Он взял чистый лист и вывел заголовок: «Вестник». А потом, слово за словом, строчка за строчкой, начал воспроизводить текст, всплывающий из глубин памяти. «Сказал он: эта тварь приходит ночью, ровно в три от церкви у холма...» Поначалу шло туго — некоторые строчки выпадали, приходилось напрягаться, вспоминать, напевать про себя мелодию. Но постепенно текст потек сам собой, как вода из крана. Память, оказывается, хранила гораздо больше, чем он думал. «Конечно, я подумал — это шутка, наверное, одна из тех примет, что у людей в течении многих лет держали ум во власти предрассудка...» Климент писал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было не то мучительное выдавливание из себя идей, как с трактатом. Это было почти удовольствие. Словно он заново переживал те моменты, когда слушал эти песни, когда они вызывали в нём мурашки, когда он представлял себе эти мрачные, мистические сюжеты. Закончив «Вестник», он перечитал его и довольно хмыкнул. — А ведь неплохо, — сказал он сам себе. — Даже очень неплохо. Стиль выдержан, ритм есть, рифмы правильные. И главное — это настоящая литература. Не чета моим потугам на политэкономию. Он отложил лист и взял следующий. «Мертвая земля». «Страшные слова слышались во мгле. Я спал. Кошмары снились мне...» Этот текст дался легче. Он помнил его почти наизусть — слишком уж любил эту песню в подростковом возрасте. Мрачная, пронзительная история о звонке с того света, о братской любви, переходящей в нечто потустороннее. Когда он дописал финальные строки — «Печально поют над могилами птицы, как вам, скажите, мёртвые спится?» — у него самого по спине пробежали мурашки. — Блин, — выдохнул он. — А ведь это гениально. Князь, конечно, был талантище. Жаль, я не смогу ему заплатить авторские. Ну да ладно, в Тейвате своих авторских прав нет, так что сойдёт за мои. Он усмехнулся собственной циничности и взялся за третью песню. «Охотник». Здесь пришлось повозиться — текст был длиннее, с повторяющимся припевом, и в памяти некоторые строчки перепутались. Но Климент упорно восстанавливал, перебирая варианты, напевая вполголоса и сверяясь с внутренним ритмом. «Темнело за окном, наступала ночь. За кухонным столом сидели мужики...» Когда он дописал последний куплет — «Проснувшись дома на полу, охотник в зеркало взглянул: "О, как я сладко спал!" — себе со смехом он сказал» — за окнами уже сгустились сумерки. Архив погрузился в полумрак, и только настольная лампа освещала его рабочее место жёлтым, уютным светом. Климент отложил карандаш и разложил перед собой три исписанных листа. «Вестник», «Мертвая земля», «Охотник». Три песни. Три маленькие новеллы, полные мрачной поэзии и мистического ужаса. — Это лучшее, что я написал за сегодня, — признался он. — И это даже не моё. Ха-ха. Великий поэт-плагиатор Климент Войцеховский представляет публике хиты из другого мира. Он перечитал «Охотника» ещё раз и вдруг поймал себя на мысли, что сюжет странным образом перекликается с его собственной ситуацией. Оборотень, который не помнит, что творит по ночам. Человек, который просыпается и не знает, был ли это сон или реальность. — А ведь я сейчас почти такой же, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Просыпаюсь и не знаю, что было правдой, а что — сном. И где во мне заканчивается человек и начинается... что? Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Не время для самокопания. Нужно думать о деле. Итак, у него есть три текста. Этого мало для полноценного сборника, но уже достаточно, чтобы показать потенциальному издателю. Нужно найти кого-то, кто согласится напечатать книгу за процент с продаж. Или, ещё лучше, продать тексты какому-нибудь местному поэту-неудачнику, который мечтает о славе, но не умеет сочинять. Пусть он станет автором, а Климент будет получать отчисления. — Только делать это нужно осторожно, — размышлял он вслух, складывая листы в стопку. — Нельзя светиться самому. Если узнают, что это я написал — или, ещё хуже, что это не я, а переписано из другого мира, — будут вопросы. А вопросы мне сейчас не нужны. Он спрятал листы в тот же тайник, где лежал трактат, рядом с злополучной запонкой маркиза. Пусть полежат пока. Завтра он начнёт искать пути к публикации. Может, через мадам Клодин? У неё наверняка есть знакомые в типографиях. Или через кого-то из посетителей архива? Нужно подумать. Он посмотрел на часы. Рабочий день давно закончился, и только он, как одержимый, просидел здесь лишние два часа. Ренар, наверное, уже ушёл, оставив его наедине с пылью и тишиной. Климент встал, потянулся, и его позвоночник противно хрустнул. Тело затекло от долгого сидения, глаза слезились от напряжения. Но на душе было легко. Впервые за долгое время он чувствовал, что сделал что-то полезное. Что-то, что принесёт плоды. Может, не такие грандиозные, как свержение системы, но хотя бы деньги. А деньги в этом мире — тоже власть. Он погасил лампу и побрёл к выходу, ощупью пробираясь между стеллажами. В темноте архив казался ещё более таинственным — тени шевелились, шорохи казались подозрительными, а в дальних углах мерещились чьи-то силуэты. — Прямо как в песне, — усмехнулся он, вспоминая «Охотника». — Только вместо оборотня — я сам. Бледный призрак, шарящий по углам. Он вышел на улицу и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. Фонтейн сиял огнями, каналы отражали тысячи фонарей, создавая иллюзию второго, подводного города. Где-то играла музыка, слышался смех, плеск воды. Жизнь продолжалась. Климент зашагал в сторону «Старого Якоря», и в его голове уже зрели планы. Завтра он найдёт издателя. Послезавтра — договорится о процентах. Через неделю — первые экземпляры сборника. А там, глядишь, и слава, и деньги, и возможность нанять людей, и... — Стоп, — оборвал он сам себя. — Не забегай вперёд. Сначала нужно, чтобы эти стихи вообще кому-то понравились. А то вдруг местная публика не оценит мрачные сказки про оборотней и звонки с того света? Но где-то в глубине души он был уверен: оценят. Потому что хорошие истории не знают границ. Ни мировых, ни временных. И «Король и Шут» — это было слишком хорошо, чтобы пропасть. Он шёл по набережной, и в голове сами собой всплывали строчки: «Печально поют над могилами птицы, как вам, скажите, мёртвые спится?» — Скоро узнаем, — усмехнулся он. — Скоро узнаем.

***

Ночной Фонтейн был прекрасен. Климент шёл по набережной, и впервые за долгое время на душе у него было легко и почти радостно. В голове всё ещё звучали отголоски только что записанных песен, а перед глазами стояла картина, как какой-нибудь местный поэт с удивлением читает «Мёртвую землю» и пытается понять, что за «телефон» такой звонит с того света. — Чёрт с ним, — бормотал он себе под нос, улыбаясь. — Пусть думают, что это магический артефакт. Или что автор просто сумасшедший. И то, и другое только добавит популярности. Он даже начал напевать вполголоса: — «Мёртвая земля, кровавая заря, а там гуляет смерть моя...» Воздух был прохладным и влажным, фонари отражались в тёмной воде каналов, где-то вдалеке слышались пьяные песни матросов. Климент чувствовал себя почти счастливым. Почти дома. Почти своим. И в этот самый момент идиллию разорвал пронзительный, сердитый голосок: — МЕСЬЕ ВОЙЦЕХОВСКИЙ! Климент подпрыгнул на месте, едва не свалившись в канал. Резко обернувшись, он увидел... трёх мелюзин. Маленьких, сердитых, с надутыми щёчками и горящими от негодования глазами. Они стояли посреди набережной, уперев ручки в бока, и их хвосты нервно подрагивали. — Вы! — воскликнула та, что была в форменной жилетке Сумеречного двора. — Вы невыносимый человек! Мы ищем вас по всему Фонтейну уже два часа! — Два часа! — подхватила вторая, с крылышками. — Мы обыскали все архивы, все кафе, все гостиницы! Даже в порт заглянули, думали, может, вы утопились с горя! — Мы уже хотели объявлять общегородской розыск! — добавила третья, самая маленькая, но самая сердитая. — А вы тут... тут... гуляете и поёте! Климент моргнул, пытаясь переварить информацию. Мелюзины тем временем окружили его плотным кольцом, не давая возможности сбежать. — Так, стоп, — поднял он руки. — Во-первых, кто вас послал? Во-вторых, зачем вы меня искали? И в-третьих... откуда вы вообще знаете, где я живу? Мелюзина в жилетке фыркнула: — Глупенький! Мы же мелюзины! Мы всё знаем! Мы знаем, где вы живёте, где работаете, что едите на завтрак и даже какой у вас размер обуви! — Тридцать девятый, между прочим, — добавила крылатая. — Очень неудобный размер для Фонтейна, тут такие редко бывают. — Да какая разница! — взорвалась третья. — Главное — нас послал сам Юстициариус! Климент замер. Сердце, которое только начало успокаиваться после прогулки, снова ушло в пятки. — Что? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Нёвиллет? — Ну да! — подтвердила мелюзина в жилетке, поправляя форменный галстук. — Его Честь лично велел передать вам сообщение. Мы должны были найти вас до полуночи, а вы... вы гуляете! Безответственный человек! Вредный! Глупенький! — Очень глупенький, — подтвердила крылатая. — Самый глупенький из всех беженцев, — добавила третья, и в её голосе звучала неподдельная обида. Климент открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возражать этим трём разъярённым пушистикам бесполезно. Они смотрели на него с таким праведным гневом, будто он лично сорвал им премьеру в Опере Эпиклез. — Ладно, — сдался он. — Какое сообщение? Говорите уже. Мелюзина в жилетке выпрямилась, приняла официальный вид и начала вещать, явно зачитывая заученный текст: — От имени Его Чести, Верховного Судьи Нёвиллета, Гидро Дракона и главы Палаты Морсе, сообщается следующее: объект «Призрак», известный также как Климент Войцеховский, обязан с завтрашнего дня, с восемнадцати часов вечера, прибыть в личные покои Юстициариуса в Палате Морсе для начала регулярных тренировок по контролю над элементальной энергией Гидро. — Тренировки, — эхом повторил Климент, чувствуя, как внутри всё опускается. — Личные. С ним. — Именно! — кивнула крылатая. — Лично под руководством Его Чести! Это большая честь! Вы должны радоваться! — А вы не радуетесь, — подозрительно прищурилась третья. — Вы побледнели. Ещё сильнее обычного. — Это... это от счастья, — выдавил Климент, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех. — Огромного, всепоглощающего счастья. Мелюзины переглянулись, явно не поверив ни единому слову. — Странный вы, — резюмировала мелюзина в жилетке. — Но это не наше дело. Наше дело — передать сообщение. Мы передали. Теперь мы можем идти спать, потому что из-за вас, между прочим, мы пропустили вечерний выпуск «Паровой птицы»! — Простите, — машинально сказал Климент, сам не зная, за что извиняется. — То-то же, — фыркнула крылатая. — Ведите себя хорошо завтра. И не опаздывайте! Его Честь не любит опозданий! — И одежду приличную наденьте! — добавила третья. — Не в этом же убожестве! И, развернувшись, три мелюзины зашагали прочь по набережной, громко обсуждая, какой вредный и глупенький попался им беженец и успеют ли они ещё к чаю с печеньем, если очень быстро побегут. Климент проводил их взглядом. Несколько секунд он просто стоял, переваривая услышанное. А потом... — А-а-а-а-а-а! — вырвался из его груди протяжный, жалобный стон, полный такого отчаяния, что чайки на ближайших крышах проснулись и недовольно загалдели. — А-а-а-а-а, твою же мать! Твою дивизию! Твою бабушку в ступе! Он схватился за голову и начал расхаживать взад-вперёд по набережной, не обращая внимания на редких прохожих, которые шарахались от него в стороны. — Личные тренировки! С НЁВИЛЛЕТОМ! Гидро Драконом! Который вчера... который вчера... — он застонал, вспоминая сон. — Который мне приснился в таких позах, что стыдно в зеркало смотреть! Он остановился, упёрся руками в колени и попытался дышать ровно. Не получалось. — Это западня, — забормотал он. — Это точно западня. Он хочет получить доступ к моим силам, чтобы... чтобы... да кто его знает, чтобы что! Может, он меня в хрустальный шар закатает и будет изучать! Или в аквариум посадит, как тех рыбок! Он выпрямился и посмотрел в тёмное небо, где мерцали чужие звёзды. — И это после всего, что было! После контракта! После канализации! После крысы, мать её! Теперь ещё и тренировки! Личные! С ним! Наедине! В его покоях! Последняя мысль добила его окончательно. Он представил себе эту картину: небольшое помещение, он и Нёвиллет, и вода, которая подчиняется каждому жесту дракона. Вода, которая может делать... всё что угодно. — О боже, — прошептал он, чувствуя, как щёки заливает краска. — О боже, только не это. Я же не выдержу. Я же опять... опять... Он не договорил, но рука машинально дёрнулась к поясу брюк, проверяя, всё ли в порядке. К счастью, пока было сухо. Климент заставил себя сделать глубокий вдох. Потом ещё один. Потом ещё. — Ладно, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ладно, Войцеховский. Соберись, тряпка. Это просто тренировки. Контроль над энергией. Ничего личного. Он — дракон. Ты — объект. Между вами ничего нет и быть не может. Он помолчал, потом добавил тише: — Даже если он тебе снится в самых неприличных позах. Даже если от одной мысли о его голосе у тебя подкашиваются колени. Даже если... да пошло всё! Он пнул камень, валявшийся на набережной, и камень с громким плеском упал в канал. — Я справлюсь, — сказал он уже более уверенно. — Я справлюсь. Я буду вести себя профессионально. Я буду контролировать свои мысли. Я буду... я буду думать о крысах. О канализации. О маркизе. О чём угодно, только не о том, как этот голос шептал мне на ухо во сне. Он развернулся и зашагал в сторону «Старого Якоря», но теперь его походка была не лёгкой и радостной, а тяжёлой, как у приговорённого, идущего на эшафот. — Тренировки, — бормотал он себе под нос. — В восемнадцать ноль-ноль. Лично с Нёвиллетом. В его покоях. Где вода. Много воды. Которая может... всё. Он застонал снова, уже тише, но не менее жалобно. — Ну почему, — спросил он у ночного Фонтейна, — почему в моей жизни всё происходит именно так? Почему я не мог попасть в какой-нибудь скучный мир, где нет магии, нет драконов, нет красивых аристократов и кошкодевочек? Где я мог бы просто сидеть в библиотеке и писать свои дурацкие трактаты, не боясь, что меня трахнут во сне гидро-тентакли? Ответа не последовало. Только тихий плеск воды о борта лодок да отдалённый смех из портового кабака. — Вот именно, — буркнул Климент. — Молчите. Знаете, что прав. Он свернул в переулок, ведущий к гостинице, и его фигура скрылась в темноте. Но ещё долго ночной воздух Фонтейна хранил отголоски его недовольного бормотания, в котором слова «Нёвиллет», «дракон», «тентакли» и «ёбаный в рот» перемежались с такой частотой, что любой случайный слушатель решил бы, что у бедного парня окончательно поехала крыша.