Хроника неудачного исекайщика

За окнами банного комплекса «Северный Фатуи» выла метель. Снежная в это время года была неласкова даже к своим — ветер срывал снежные шапки с крыш, швырял их в стены, завывал в трубах, и казалось, что сама Царица проверяет, насколько крепки нервы её подданных. Внутри же было жарко, влажно, пахло можжевельником, берёзовыми вениками и чем-то неуловимо дорогим — ладаном, может быть, или редкими маслами, которые привозили из Ли Юэ по цене, способной разорить мелкое герцогство. Парная была выдержана в традиционном стиле: деревянные стены из морёного дуба, широкие пологи, на которых можно было лежать, низкий потолок, собирающий жар, и огромная каменка, сложенная из тёмного гранита, привезённого с южных склонов Драконьего хребта. Камни были раскалены добела, и слуги время от времени плескали на них ковши воды, поднимая тугие облака пара, которые расходились по комнате медленно, лениво, обволакивая тела и лица. Дотторе сидел на верхней скамье, откинувшись на стену, и его длинные тёмно-синие волосы, обычно стянутые в хвост, сейчас распущенно лежали на плечах, влажные, тяжелые, впитывающие жар. Маска, закрывающая верхнюю часть лица, была снята и лежала рядом на полотенце, обнажая бледную кожу, высокий лоб и ярко-красные глаза, которые в полумраке парилки горели как угли. На его груди — сеть старых шрамов, идущих от ключиц к рёбрам, следы собственных экспериментов, которые он переносил с таким же хладнокровием, с каким ставил их на других. Некоторые шрамы были старыми, почти белыми, другие — розовыми, недавними, и на них кожа ещё не успела полностью восстановиться. — Ты слишком много паришься, — лениво заметил Панталоне, сидящий напротив на нижней скамье, где воздух был чуть прохладнее. Его костюм был аккуратно сложен на стуле за дверью, а сам он, обнажённый, сидел, откинувшись на стену и прикрыв глаза. Очки с цепочкой он тоже снял, и без них его лицо казалось моложе, хотя глаза — тёмные, маслянистые, с вечной расчётливой прищуренностью — оставались такими же непроницаемыми. На его теле не было шрамов, только гладкая, бледная кожа, почти сливающаяся с белизной мраморных полов, и дорогие перстни, которые он не снял даже в бане. Золото и драгоценные камни на его пальцах тускло мерцали в полумраке. — Сердце остановится, — продолжил он, беря с полки ковш с водой и плеская на камни. Пар поднялся стеной, и на мгновение фигура Дотторе исчезла за белой пеленой. — А мне потом искать нового поставщика редких реагентов. Твои запросы, между прочим, уже превысили бюджет отдела на тридцать процентов. В прошлом месяце. — Сердце — мышца, — отозвался Дотторе, не открывая глаз. Голос его звучал глухо, как из-под воды. — Её можно запустить снова. Если знать, как. А ты, Панталоне, знаешь? Ты же у нас специалист по запуску мёртвых проектов. «Северный банк», например, был мёртв лет пять, пока ты не взялся. — «Северный банк» — это немного другое, чем человеческое сердце, — Панталоне усмехнулся. — Хотя, если подумать, принцип тот же: нужно влить достаточно ресурсов, чтобы система заработала. Только в случае с банком ресурсы — это мора. А в случае с сердцем — это, как ты говоришь, знание. Которого у меня нет. — И слава Царице, что нет, — хмыкнул Дотторе, наконец открывая один глаз. Алый зрачок блеснул в полумраке. — А то ты бы уже давно открыл свой собственный филиал по пересадке органов. И разорил бы всех кардиологов Тейвата. — Коммерческий потенциал, конечно, есть, — задумчиво протянул Панталоне, проводя рукой по влажным волосам, откидывая их со лба. — Но я предпочитаю работать с деньгами. С ними меньше риска получить иск за нанесение телесных повреждений. Кстати о деньгах. Он взял с края полки деревянный поднос, на котором стояли два стакана с травяным настоем и графин с чем-то более крепким для Дотторе. Протянул один стакан коллеге. — Тарталья снова просил. — Просил чего? — Дотторе взял стакан, но пить не стал, только повертел в руках, разглядывая янтарную жидкость. — Денег, — вздохнул Панталоне. — Как всегда. В этот раз на «обновление арсенала». Он утверждает, что его гидро-копья затупились в последней стычке с морскими чудовищами в Ли Юэ. — У него гидро-копья, — медленно сказал Дотторе, и в его голосе послышалась опасная нотка. — Он создаёт их из воды. Они не могут затупиться. — Я ему это сказал, — Панталоне отпил глоток настоя, поморщился от горечи, но продолжил. — Он ответил, что «ощущение тупости» — это важно для боевого духа. И что настоящему воину нужен настоящий металл, а не «сопливая водичка». Его слова, не мои. Дотторе издал звук, похожий на сдавленный смешок, но тут же подавил его, вернув лицу выражение бесстрастного спокойствия. — И сколько он хочет? — Достаточно, чтобы купить небольшое поместье в Ли Юэ. Или, если переводить на язык твоих экспериментов, примерно столько, сколько стоят три партии кристаллов из Мондштадта. — Три партии? — теперь Дотторе действительно поморщился. — За эти деньги можно купить целую лабораторию. С оборудованием. И с персоналом. — Я ему тоже это сказал. Он ответил, что лаборатория не убьёт врага с одного удара. А он — убьёт. Если ему дадут нормальное оружие. — У него есть оружие, — отрезал Дотторе. — Лучшее, что можно получить за разумные деньги. Он просто не умеет с ним обращаться. — Ты же знаешь Тарталью, — Панталоне отставил стакан и откинулся на стену, прикрыв глаза. — Он не умеет обращаться ни с чем, кроме своей гидро-энергии и своего энтузиазма. Всё остальное — либо слишком сложное, либо слишком дорогое, либо не подходит ему по стилю. Наш юный Чайльд считает, что стиль — это важно. — Стиль — это важно, когда ты на сцене, — проворчал Дотторе. — А не на поле боя. — Для Тартальи поле боя и есть сцена, — парировал Панталоне. — Ты же знаешь. Он не просто сражается. Он выступает. Каждый его бой — это спектакль. И ему нужен реквизит, достойный главной роли. — Тогда пусть просит деньги у Царицы, — отрезал Дотторе. — Она у нас главный меценат. — Он уже просил, — вздохнул Панталоне. — Она сказала, что это не входит в бюджет обороны. И посоветовала обратиться ко мне. Как к главному финансисту. — И ты, конечно, отказал. — Я сказал, что подумаю. А потом пришёл сюда, чтобы подумать в тишине и покое. — И притащил меня, — Дотторе приподнял бровь. — Чтобы я тоже думал. О деньгах Тартальи. В бане. — Ты сам напросился, — напомнил Панталоне. — «Мне нужно размяться, — процитировал он. — Последние эксперименты в Сумеру вымотали меня, хочется просто посидеть в тепле и ни о чём не думать». — Я имел в виду — не думать о работе, — сухо сказал Дотторе. — А не о том, как удовлетворить финансовые аппетиты нашего самого молодого коллеги. — Работа и есть финансы, — философски заметил Панталоне. — Без денег не будет ни твоих экспериментов, ни тёплой бани, ни даже того травяного настоя, который ты сейчас пьёшь. Всё в этом мире держится на счетах, Дотторе. Даже твои трупы, извини за цинизм. — Мои трупы, — Дотторе хлестнул себя по плечам берёзовым веником, и кожа налилась жаром, — стоят недорого. Трупы всегда можно найти. А вот живые образцы, которые добровольно идут на эксперимент, — это уже инвестиции. И Тарталья, между прочим, был одним из таких. — Тарталья был ребёнком, которого ты нашёл в абаддоне, — напомнил Панталоне. — И он не шёл на эксперимент. Он просто хотел стать сильнее. И стал. А теперь он хочет быть ещё сильнее. И тратить на это деньги, которых у нас нет. — У тебя, — поправил Дотторе. — Деньги есть у тебя. А у нас, простых учёных, только лаборатории, реагенты и мечты о том, чтобы однажды Царица заметила наши старания. — Твоя Царица тебя заметила, — усмехнулся Панталоне. — Она заметила тебя, когда ты пришёл к ней с планом по созданию новых богов. И дала тебе всё, что ты просил. И продолжает давать. — Потому что я приношу результат, — отрезал Дотторе. — В отличие от некоторых, кто только и умеет, что перекладывать бумажки и считать чужие деньги. — Обижаешь, — беззлобно ответил Панталоне. — Я не только считаю. Я ещё и трачу. С умом. — Да, я видел твои траты, — Дотторе отставил пустой стакан и взялся за веник с новой силой. — Тот особняк в Ли Юэ. Та коллекция чая, которую ты никому не показываешь. Те перстни, которые ты не снимаешь даже в бане. Империалист. — Эстет, — поправил Панталоне. — Я эстет. И я считаю, что человек, который управляет деньгами всего Тейвата, имеет право на небольшие радости. — На огромные радости, — хмыкнул Дотторе. — Твоя коллекция чая стоит больше, чем годовой бюджет моего отдела. — Твой отдел и так получает больше всех, — парировал Панталоне. — Не считая военного. Но военные — это отдельная песня. — Капитано, — понимающе кивнул Дотторе. — Как он там? Всё ещё тренирует своих новобранцев на Северном полюсе? — Всё ещё, — вздохнул Панталоне. — Пишет отчёты, которые невозможно читать без словаря военных терминов. Требует увеличения пайков, потому что «солдат должен быть сыт, чтобы сражаться». И жалуется, что мы мало внимания уделяем физической подготовке личного состава. — Капитано всегда был озабочен физической подготовкой, — заметил Дотторе. — Это его конёк. И, надо признать, он в этом разбирается. Его отряд — лучший в Снежной. — Лучший, но самый дорогой, — уточнил Панталоне. — И самый требовательный. Капитано не понимает, почему мы не можем выделить ему ещё три сотни новобранцев. Он считает, что если Царица хочет завоевать мир, то мир нужно завоёвывать сейчас, а не ждать, пока экономика окрепнет. — В этом он прав, — неожиданно сказал Дотторе. — Если мы будем ждать, пока экономика окрепнет, мы никогда не начнём. — Ты становишься опасным радикалом, Дотторе, — усмехнулся Панталоне. — Раньше ты был просто безумным учёным. А теперь ещё и стратегом. — Просто надоело ждать, — отрезал тот. — Мы тратим годы на подготовку, на сбор ресурсов, на интриги. А наши враги не сидят на месте. Мондштадт укрепляет оборону, Ли Юэ наращивает торговые связи, Фонтейн... В Фонтейне, кажется, вообще появился кто-то, кто может составить нам конкуренцию. — Ты про Нёвиллета? — Панталоне приподнял бровь. — Нёвиллет — это старая угроза, — отмахнулся Дотторе. — Предсказуемая. Скучная. Я про другое. Про того мальчишку, о котором Арлекино упоминала в своём докладе. ЛАБОРАТОРИЯ ДОТТОРЕ, 2 ДНЯ НАЗАД Лаборатория Дотторе располагалась в самом сердце Снежной, глубоко под землёй, где даже самые сильные морозы не могли проникнуть сквозь трёхметровые стены из армированного бетона и магической стали. Это было царство стекла и металла, где каждый предмет имел своё место, каждая поверхность была стерильно чиста, а воздух пах озоном, формальдегидом и чем-то неуловимо сладковатым — возможно, остатками реактивов, которые использовались для консервации биоматериалов. Свет здесь был искусственным — холодный, белый, безжалостный, заливающий каждый угол, не оставляющий места теням. Десятки ламп дневного света крепились к высокому потолку, и их отражения множились в полированных поверхностях столов, в стеклянных колбах, в хромированных деталях сложных механизмов, которые стояли вдоль стен. В воздухе стояла тишина — та особенная, лабораторная тишина, которую нарушало лишь тихое гудение вентиляции, периодическое шипение газовых горелок да изредка — мерный писк приборов, следящих за параметрами среды. Дотторе сидел за своим рабочим столом, который занимал почти треть лаборатории. Это был не просто стол — это был командный центр, хаотичный и упорядоченный одновременно. На его поверхности громоздились стопки исписанных мелким почерком блокнотов, чертежи с набросками новых механизмов, несколько пар очков разной оптической силы, чашки с остывшим чаем, которые никто не удосужился убрать, и — в самом центре, на отдельной салфетке из чёрного бархата — лежала фотография. Он взял её в руки, когда слуга принёс утреннюю почту, и с тех пор не мог отложить. Фотография была приложена к очередному докладу Арлекино, который прибыл на гончей почте ещё ночью. Дотторе обычно пролистывал её сводки по диагонали — слишком много воды, слишком много эмоций, слишком много внимания к деталям, которые не имели научной ценности. Но в этот раз его внимание привлекла вложенная в конверт карточка, и он задержался на ней дольше, чем планировал. Снимок был любительским, сделанным, судя по качеству, одним из агентов Арлекино — немного смазанный, с неправильным светом, но детали разглядеть было можно. Климент Войцеховский сидел за столом в архиве Палаты Морсе, и его лицо было освещено зелёным абажуром настольной лампы, отчего кожа казалась ещё более бледной, чем обычно. Чёрные кудри с голубыми кончиками падали на лоб, и он нервно откидывал их рукой — именно этот момент агент и поймал. На губах мальчишки застыло выражение сосредоточенности, почти хмурости, но в огромных зелёных глазах читалось что-то другое. Любопытство. Или, может быть, лёгкая растерянность. Или то и другое сразу. — Хм, — произнёс Дотторе вслух, хотя в лаборатории никого не было. Он повернул фотографию под разными углами, изучая её с той же методичностью, с какой изучал бы любой другой образец. — Интересно. Он поднёс карточку ближе к свету, рассматривая черты лица. Снимок был немного размыт, но даже сквозь эту размытость было видно, что мальчишка… приятный. Правильные черты, тонкие, почти аристократические. Большие глаза, которые, если верить докладам Арлекино, могли быть и яростными, и испуганными, и вдруг — неожиданно тёплыми. Длинные ресницы, которые на фотографии отбрасывали тени на скулы. Губы, чуть приоткрытые, словно он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. — Милый, — сказал Дотторе, и это слово, произнесённое в стерильной тишине лаборатории, прозвучало неожиданно громко. Он усмехнулся — сам себе, своей неожиданной реакции. — Хорошенький. Даже очень. Он отложил фотографию, но через секунду снова взял её, словно не мог удержаться. В его руках, привыкших к скальпелям и хирургическим зажимам, карточка казалась хрупкой, почти невесомой. «Интересно, — подумал он, — знает ли он, что за ним следят? Что его фотография лежит на столе одного из Предвестников? Что его лицо изучают те, кто привык решать судьбы людей? Скорее всего, нет. Скорее всего, он сидит сейчас в своём дешёвом архиве, грызёт карандаш и пишет свой дурацкий трактат, даже не подозревая, что стал объектом охоты». Дотторе провёл пальцем по контуру лица на фотографии. Бумага была гладкой, холодной, но он почти чувствовал под пальцами теплоту живой кожи, пульсацию крови, движение мышц. Сколько раз он вскрывал трупы, изучал строение человеческого тела, знал каждый нерв, каждый сосуд, каждую косточку. А здесь — живой, настоящий, с этим своим чихом, с этими глупыми крысами, с этой нелепой попыткой казаться кем-то, кем он не был. — Может быть, поэтому ты и интересен, — прошептал Дотторе. — Потому что живой. Потому что настоящий. Потому что не такой, как все эти мёртвые куклы, которые проходят через мои руки. Он поднялся из кресла, прошёлся по лаборатории, всё ещё держа фотографию. Свет ламп отражался от стеклянных колб, от хромированных деталей приборов, от идеально вымытого пола. Где-то в углу стоял большой аквариум, в котором плавали странные существа — результаты экспериментов, гибриды, которых природа не создавала. Они были прекрасны в своей чудовищности, но в них не было жизни. Не той жизни, которая была на этой фотографии. — Арлекино права, — сказал он, возвращаясь к столу. — В нём есть что-то… не от мира сего. Эти глаза, этот взгляд… Он смотрит на наш мир как на диковинку. Как на что-то, что нужно изучить, понять, а потом… что? Переделать? Уничтожить? Или, может быть, полюбить? Он сел в кресло, положил фотографию перед собой и долго смотрел на неё, подперев подбородок рукой. На его лице не было обычной хищной усмешки, не было того холодного, оценивающего взгляда, которым он смотрел на свои образцы. Было что-то другое. Что-то, что он сам не мог определить. — Хорошенький мальчик, — повторил он, и в голосе прозвучала странная, почти мечтательная нотка. — Очень хорошенький. Жаль будет, если он сломается. А они его сломают, — он кивнул куда-то в сторону, словно там стояли невидимые собеседники — Нёвиллет, маркиз, сама Арлекино. — Они всегда ломают красивые вещи. Не понимают, что красота — это тоже наука. Что её нужно изучать, а не разрушать. Он взял со стола лупу и снова склонился над фотографией, рассматривая детали. Изгиб шеи. Линия скул. Тень от ресниц. Прикушенная губа — кажется, на фотографии он застал момент, когда Климент сосредоточенно что-то обдумывал и машинально прикусил нижнюю губу. От этого жеста на бледном лице появилось что-то почти детское, беззащитное. — Интересно, какой он, когда смеётся? — спросил он у пустоты. — Или когда злится по-настоящему, не наигранно? Или когда… — он запнулся, не закончив мысль, и усмехнулся собственной фантазии. — Глупости. Он — объект. Образец. Возможно, самый ценный образец за последние годы. И не более того. Он отложил лупу, но фотографию убирать не стал. Вместо этого он взял чистый лист бумаги и начал делать пометки — каллиграфическим, идеально ровным почерком, каким пишут отчёты для Царицы. «Объект: Климент Войцеховский. Предположительное происхождение: вне Тейвата. Физические характеристики: рост средний (170–175 см), телосложение — астеническое, волосы — чёрные с неестественной голубой пигментацией на кончиках, глаза — зелёные, нестандартного оттенка. Особые приметы: склонность к нервным тикам (покусывание губ, отбрасывание волос), мимически выразителен. Субъективная оценка: эстетически привлекателен, черты лица правильные, практически андрогинные. Рекомендации: продолжить наблюдение, при первой возможности — личный контакт для более детального изучения». Он перечитал написанное и задумался. Обычно в его отчётах не было субъективных оценок. Только факты, только цифры, только результаты измерений. Но здесь он позволил себе маленькую слабость. Или, может быть, не слабость, а ещё одну деталь, которая могла пригодиться в будущем. — Хорошенький, — сказал он снова, убирая лист в стопку с текущими делами. Фотографию он тоже убрал, но не в папку с остальными материалами, а в отдельный конверт, который положил в ящик стола. Туда, где хранились самые важные, самые ценные документы. — Пока хорошенький. Посмотрим, что будет дальше. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Где-то за стенами лаборатории выла метель, и в этом вое было что-то успокаивающее, убаюкивающее. Мысли текли медленно, лениво, как расплавленный металл, постепенно остывая и застывая в нужную форму. «Если он действительно из другого мира, — думал Дотторе, — если его тело устроено иначе, чем у людей Тейвата, если его связь со стихией действительно уникальна… Он может стать ключом ко всему. К новому типу оружия. К новой эволюции человека. К…» Он не закончил мысль, потому что в голову пришло другое, более личное, более опасное. «Или он может стать просто… человеком. Тем, кто будет смотреть на меня не как на монстра. Тем, кто не будет бояться. Тем, кто…» Он открыл глаза и усмехнулся. — Глупости, — сказал он вслух, поднимаясь с кресла. — Ты становишься сентиментальным, Дотторе. Это опасно. Это может стоить тебе не только карьеры, но и жизни. Он подошёл к окну — единственному окну в лаборатории, бронированному, магически укреплённому, выходящему прямо на вечную мерзлоту Снежной. За стеклом кружились снежинки, белые, бесконечные, одинаковые. Или почти одинаковые. Если присмотреться, каждая была уникальна. Как люди. Как этот мальчишка. — Ладно, — сказал он, поворачиваясь к столу. — Хватит отвлекаться. Работа ждёт. А мальчик… мальчик подождёт. В конце концов, он никуда не денется. Он взял со стола доклад Арлекино и быстро пролистал его, отмечая важные детали. Тренировки с Нёвиллетом, наблюдение маркиза, попытки писать трактат… Ничего, что требовало бы немедленной реакции. Пока что объект был в безопасности. Насколько вообще может быть безопасен объект, за которым охотятся столькие силы. Дотторе убрал доклад в ящик, туда же, где лежал конверт с фотографией, и вернулся к работе. На столе ждали чертежи нового типа оружия, отчёты об экспериментах в Натлане, списки реагентов, которые нужно было срочно заказать у Панталоне. Обычная рутина. Но фотография лежала в ящике, и он знал, что вечером, когда работа будет закончена, он откроет его снова. Посмотрит на это бледное лицо, на эти огромные глаза, на эти губы, приоткрытые в невысказанных словах. И, может быть, позволит себе помечтать о том, что было бы, если бы он добрался до него первым. Если бы не Нёвиллет, не Арлекино, не маркиз. Если бы только он. — Хорошенький, — прошептал он, беря в руки скальпель и возвращаясь к работе. — Очень хорошенький. Посмотрим, как ты будешь выглядеть, когда мы встретимся. Посмотрим. За окнами выла метель, и в этом вое слышалось что-то почти живое, почти разумное. Словно сама Снежная знала о планах, которые зрели в голове её самого опасного подданного, и одобряла их. Или, может быть, предостерегала. Но Дотторе не слушал. Он смотрел на скальпель в своей руке, на своё отражение в полированном металле, и улыбался. Улыбка была холодной, как лёд, и опасной, как лезвие. — Подождём, — сказал он. — В конце концов, терпение — это тоже наука. И я в ней преуспел. Он отложил скальпель и взял следующий чертёж. Работа ждала. А мальчик… мальчик подождёт. Но фотография в ящике стола будет ждать вместе с ним.

***

Панталоне молчал несколько секунд, обдумывая услышанное. Потом взял ковш, плеснул на камни, и облако пара поднялось к потолку, скрывая их фигуры. — Так, — сказал он медленно. — Кажется, наш разговор становится интереснее. Рассказывай. — А что рассказывать? — Дотторе отложил веник, взял полотенце, промокнул лицо. — Арлекино написала в сводке, что в Фонтейне появился какой-то беженец. Назвался Войцеховским. Сказал, что из Снежной. Но это, конечно, ложь. Никаких Войцеховских в наших архивах нет. Я проверил. — Ты проверяешь архивы Арлекино? — в голосе Панталоне послышалась лёгкая насмешка. — Не боишься, что она узнает? — Она и так знает, — отмахнулся Дотторе. — Мы все проверяем друг друга. Это часть работы. Но суть не в этом. Суть в том, что мальчишка — самозванец. И у него есть способности, которые... интригуют. — Какие способности? — Гидро. Спонтанная, грубая, без Глаза Бога. Арлекино пишет, что он устроил фонтан в переулке, когда на него напали. Просто выплеснул воду из воздуха. Неконтролируемо, но мощно. Панталоне присвистнул. — Без Глаза Бога? Это... необычно. — Это больше чем необычно, — Дотторе подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Панталоне знал слишком хорошо. — Это может быть ключом к тому, как работает стихийная энергия в людях. Если он действительно может манипулировать водой без благословения Архонта... — То он либо аномалия, либо не из этого мира, — закончил Панталоне. — Именно, — Дотторе откинулся на стену, но его взгляд оставался острым, внимательным. — И это то, что меня заинтересовало. А тебя? Панталоне молчал, обдумывая услышанное. Его пальцы машинально перебирали перстни, вращая их по кругу. — Арлекино что-то скрывает, — наконец сказал он. — Если она упомянула его в докладе, значит, он уже в её поле зрения. А если он в её поле зрения, значит, она уже что-то задумала. — Ты думаешь, она хочет его завербовать? — спросил Дотторе. — Она хочет его использовать, — поправил Панталоне. — Как и все мы. Вопрос только в том, как. И успеем ли мы раньше. Они замолчали. Пар медленно оседал, и в наступившей тишине слышно было, как за окнами всё так же завывает метель, а где-то в коридорах банного комплекса эхом отдаются шаги слуг, готовящих следующее отделение — с прохладными бассейнами, мятным чаем и мягкими халатами, расшитыми гербом Фатуи. — Знаешь, — сказал Дотторе, нарушая тишину. — А я хотел бы на него посмотреть. На этого мальчишку из Нод Края, который не из Снежной и который управляет водой, как рыба. Может быть, стоит съездить в Фонтейн. — После Натлана? — Панталоне приподнял бровь. — Ты же говорил, что твой эксперимент там почти завершён. — Завершён, — кивнул Дотторе. — Но я могу найти время. Просто посмотреть. Оценить. Может быть, понять, стоит ли он того, чтобы в него инвестировать. — Инвестировать? — Панталоне усмехнулся. — Ты говоришь как экономист. — Учусь у лучших, — парировал Дотторе. — И потом, если он действительно аномалия, он стоит любых вложений. Представь, что мы сможем сделать, если поймём, как он работает. Солдаты, не зависящие от Глаз Бога. Оружие, которое не нужно заряжать. Источник силы, который нельзя отнять. — Ты говоришь о создании нового типа воинов, — тихо сказал Панталоне. — Я говорю о будущем, — отрезал Дотторе. — О будущем, в котором Снежная не будет зависеть от милости Архонтов. В котором мы сами будем решать, кому давать силу. И кому её отнимать. — Звучит как план, — Панталоне взял свой стакан, отпил остывший уже настой. — Но сначала нужно получить образец. А для этого нужно, чтобы Арлекино нас опередила. — Арлекино нас не опередит, — уверенно сказал Дотторе. — У неё другие интересы. Она хочет его контролировать. Использовать как оружие. А мы хотим понять. Изучить. И, может быть, предложить ему нечто большее, чем роль марионетки. — Ты думаешь, он согласится? — спросил Панталоне. — Если он умён — согласится, — ответил Дотторе. — А судя по тому, что Арлекино о нём пишет, он умён. Умён и осторожен. И именно такие нам и нужны. Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — задумчивым, почти медитативным. — Ладно, — наконец сказал Панталоне, поднимаясь. — Хватит о работе. Мы пришли отдыхать. Или ты забыл? — Не забыл, — Дотторе тоже встал, потянулся, хрустнув позвонками. — Просто... этот мальчишка не выходит у меня из головы. — У нас всех кто-то не выходит из головы, — усмехнулся Панталоне, накидывая на плечи мягкое полотенце. — У тебя — трупы и эксперименты. У меня — счета и прибыль. У Тартальи — его дурацкие копья. У Арлекино — этот беженец. У каждого свои странности. — А у Царицы? — спросил Дотторе, тоже выходя из парной в прохладное помещение, где уже были накрыты столики. — У Царицы — весь мир, — ответил Панталоне, беря с подноса стакан с мятным чаем. — И мы все лишь инструменты, чтобы его получить. Они сели в кресла, обёрнутые мягкими халатами, и какое-то время просто молчали, наслаждаясь тишиной и покоем. За окнами всё так же выла метель, но здесь, внутри, было тепло, уютно и безопасно. Здесь, в этой бане, они могли позволить себе быть просто людьми — уставшими, раздражёнными, мечтающими о чём-то своём. — Знаешь, — сказал Дотторе, когда слуги принесли вторую партию чая и закусок, — а ведь этот мальчишка мог бы нам пригодиться. Не как образец, а как... союзник. — Союзник? — Панталоне приподнял бровь. — Ты, кажется, никогда не верил в союзников. — Я верю в полезных людей, — поправил Дотторе. — Если он действительно из другого мира, у него может быть информация, которой нет у нас. Знания о других способах управления энергией. О других мирах. О других... богах. — Ты думаешь, он знает что-то, что поможет нам в борьбе с Небесным Порядком? — голос Панталоне стал серьёзным. — Я думаю, что он знает больше, чем говорит, — ответил Дотторе. — И что рано или поздно эти знания нам пригодятся. Вопрос только в том, кто первый до них доберётся. — Арлекино, — уверенно сказал Панталоне. — Она уже на месте. Она уже наблюдает. И она не упустит свой шанс. — Тогда нам нужно действовать быстрее, — Дотторе поставил стакан на стол и посмотрел на коллегу. — Ты можешь организовать поездку в Фонтейн? Под каким-нибудь предлогом. Инспекция банка, например. — Могу, — кивнул Панталоне. — Но зачем спешить? Пусть Арлекино делает свою работу. Пусть она оценит его, проверит, возможно, даже завербует. А потом, когда мальчишка станет ей доверять, мы просто... предложим ему больше. — Ты играешь в долгую игру, — заметил Дотторе. — Я всегда играю в долгую, — усмехнулся Панталоне. — Именно поэтому я до сих пор жив и богат. А те, кто спешил, давно уже лежат в земле. Или в твоих лабораториях. — Тоже верно, — Дотторе откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Ладно, посмотрим. А пока... давай просто отдохнём. Без мыслей о работе, о Тарталье, о мальчишках из Фонтейна. Хотя бы час. — Хотя бы час, — согласился Панталоне. И они замолчали. Метель за окнами стихала, и в наступившей тишине слышно было только потрескивание свечей да редкое шипение пара, доносящееся из соседнего отделения. Два самых опасных человека Снежной сидели в креслах, пили чай и думали о своём. Один — о новых экспериментах, другой — о новых сделках. И оба — о мальчишке, который даже не подозревал, что его судьба уже стала предметом обсуждения тех, кто привык решать судьбы целых государств. А где-то в Фонтейне, в гостинице «Старый Якорь», Климент Войцеховский сидел за столом, грыз карандаш и смотрел на семнадцать страниц своего трактата, которые казались ему то гениальными, то полным дерьмом. Он не знал, что его имя уже фигурирует в докладах Предвестников, что его будущее обсуждают в банях Снежной, что его жизнь стала предметом интереса существ, способных уничтожить целые королевства. Он просто чихнул — громко, раскатисто, так, что мадмуазель Бовари на кровати недовольно фыркнула, — и продолжил писать, выводя корявые буквы, которые должны были перевернуть этот мир (нет) .