Ныряй без остатка

Город расколется на мириады зеркал, Рвутся в любовных пожарах петарды сердец, Стенка за стенкой, душа, за душою тоска, Тянет в болотную топь заколдованных мест.

      Жизнь Серёжи не раскололась на «до» и «после» когда Дима сказал, что если Катя даст ему шанс, он постарается всё исправить. Подсознательно он понимал: так и будет. Дима собака на сене, которая не может выбрать между тем что правильно и тем что хочет на самом деле и всё же сердце верило: после аварии, после признания должно что-то измениться. Может, случится чудо, и Дима наконец позволит себе окунуться в этот омут с головой или вычеркнет навсегда не на словах, а на деле.       Но их последний разговор не звучал как прощание. Скорее как очередная мучительная пауза. Серёжа научился их отличать и сам не понимал, как держится. Он был человеком крайностей: «всё или ничего», «так, как он хочет, или никак». Возможно, поэтому отношения у него и не складывались, но такой порядок его устраивал. Он никого не ломал, не переделывал, просто давал выбор «принять или уйти» и любое решение его устраивало. С Димой система дала сбой, он не уходил, но и не оставался, подсовывал ему половину — крохи внимания, обрывки близости, — а он терпел. Потому что иначе не получалось. Другого Дима дать не мог, а без него было ещё хуже.       Их связь всегда была неправильной. Серёжа знал это: ошибка, которую следовало признать и вычеркнуть. Но сердце отказывалось подчиняться логике. Дима оставался женатым, слишком правильным, слишком ответственным — из тех, кто скорее доведёт себя до больницы, чем признает слабость и даст себе право жить по зову сердца. И всё же чувство проросло. Сильное, безжалостное, почти безумное. То самое, которое «не должно» случаться с «хорошими мальчиками» вроде Димы, это скорее в характере Сережи. Он был «плохим мальчиком» нарушал правила, действовал импульсивно. У него всё было иначе — обычно мимолётно, легко, бурно и быстро проходящее. Две крайности столкнулись — и грозили утопить обоих.       Он убеждал себя: пора остановиться, не позволять страсти управлять жизнью. Но не мог. В комнате было душно. За окном лил дождь, бил по подоконнику. Именно здесь, всего несколько минут назад, Дима снова произнёс: «Я люблю тебя, но они — моя семья». Или что-то в том же духе. Серёжа и не пытался запоминать: каждый раз звучало одно и то же, менялись слова, локации, но суть оставалась такой же и каждый раз это ощущалось ножом, который режет и вскрывает старую рану: больно и мучительно.       Теперь всё стало ещё тяжелее: Катя знала, что скрывается за его опозданиями, за внезапной отстранённостью. Серёже даже было любопытно, догадывалась ли она раньше или он скрывал это так же, как и свою болезненную связь со смертью. Теперь их в клубе «страдаю, мучаюсь, но продолжаю совершать ошибку за ошибкой» стало трое. Катя всегда была рядом, незримым образом, человеком, который всегда будет занимать особенное место в жизни Димы. Она мать детей, дом, привычная опора. С этим сложно сражаться, Серёжа понимал, он никогда не сможет её превзойти, какими бы сильными ни были чувства.       Было больно. Страшно. Невыносимо. До дрожи в костях, до темноты в глазах. Усталость давила на плечи, пришло осознание, что он устал бороться с демонами Димы, устал от его отчаянных попыток оставаться «хорошим», совершая всё новые предательства. В ту ночь Серёжа сорвался. Не промолчал, не проглотил горечь, не сделал вид, будто всё под контролем. Высказал хотя бы часть того, что копилось годами.       Когда телефон отключился, Серёжа швырнул его в сторону.       — Сука… — выдохнул он и со всей силы ударил кулаком в стену. Но вместо этого угодил в зеркало.       Раздался хруст. Стекло пошло паутиной и осыпалось осколками. Его собственный взгляд рассыпался на сотни крошечных отражений — злость, боль, бессилие. Лампа качнулась, свет дрогнул, заиграл на блестящих гранях. На костяшках проступила кровь, и на миг физическая боль перекрыла душевную.       Серёжа смотрел на осколки и ощущал себя таким же зеркалом — разбитым, никому не нужным, но всё ещё упрямо существующим, отражающим мир, даже если внутри всё трещит по швам. Сердце билось так, будто внутри взрывались петарды. Каждый удар отдавался гулом в груди и висках и было страшно думать, что Дима, возможно, даже получает в этом извращённое удовольствие — мучает себя и тащит его за собой в топь в место, где тонешь вдвоём, где нет ни света, ни воздуха, ни спасения.       — Всё в порядке? — осторожно спросил Саша, поднявшийся на звук разбитого стекла.       — Ага. Просто один мудак расстроил, — отмахнулся Серёжа. Улыбнуться он не смог, но попытался хотя бы сохранить видимость спокойствия. Впервые он радовался тому, что у него всегда грустное лицо и друзья к этому вполне привыкли.       — Кинул на бабки? — прищурился Саша, пытаясь разрядить обстановку.       — Типа того, — коротко ответил Серёжа. Вдаваться в подробности не хотелось — они грозили вырваться наружу и окончательно добить его.       — Пошли в клуб. Потанцуешь — отпустит, — предложил Саша и хлопнул его по плечу.       — А пошли, — неожиданно согласился Серёжа, сам не понимая, зачем это сказал.       Он быстро убрал осколки, сменил домашнюю футболку на яркую гавайскую рубашку, взъерошил отросшие волосы и вышел с друзьями в ночь.              Серёжа шёл рядом, но будто отдельно — чужой среди чужих. Внутри продолжало звенеть: треснувшее зеркало, петарды в груди, вязкое болото, тянущее всё глубже. Каждый шаг был не к веселью, а к бегству.       Он ловил взглядом неоновые вывески, гирлянды лампочек, блеск коктейльных бокалов в руках туристов. Всё казалось нереальным, слишком ярким, как картинка, нарисованная поверх его внутренней тьмы. Серёжа понимал: идёт не ради танцев, не ради смеха. Он просто искал передышку. Хоть на несколько часов — убежать от себя, от Димы, от того, что невозможно исправить.

      Клуб встретил его яростью света и звука. Музыка дробила виски, прожекторы разрывали пространство на блики и осколки, превращая каждый миг в безумное отражение его собственной боли. Люди вокруг смеялись, кричали, танцевали, целовались — а Серёже казалось: стоит ему задержаться на шаг, и чёрная трясина ухватит за лодыжки, утянет вниз, туда, где нет воздуха.       Он закружил девушку, прижимая её к себе, как можно крепче. Его ладони блуждали по её телу, поглаживали талию, сжимали ягодицы. Девушка липла к нему, танцевала уверено красиво. Музыка била в виски, и каждое движение превращалось в толчок, в удар — будто в танце он уже трахал её. Подруга подошла ближе, и он сразу втянул её в этот вихрь. Теперь две пары рук скользили по его телу, две груди прижимались к нему, два голоса смеялись и стонали, дразнили его. Он водил ладонями по их спинам, задирал подолы платьев, сжимал мягкую плоть ягодиц. В паху разгоралось желание, и на миг ему показалось, что он действительно растворяется в этой липкой, влажной страсти.       Но стоило одной коснуться губами его губ — вкус мгновенно обернулся памятью. Имя, которое он не имел права произносить, стукнуло в сердце так, что дыхание сбилось. На миг он замер. Девушки приняли это за знак, и сами увели его к себе в номер.       Видимо, забыться хотел не только он.       Дальше всё сорвалось. Их руки жадно рвали с него одежду, зубы вонзались в кожу, оставляя царапины. Он прижал одну к стене, вогнал язык глубоко в её рот, грубо держа за затылок, а в это время другая уже стояла на коленях, расстёгивала ремень, вытаскивала его член. Её рот был горячим и влажным. Она жадно брала его глубже, захлёбываясь, двигаясь в ритме, который он задавал рукой, держа её за волосы. Вторая стонала ему в губы, опускала ладони ниже, пока не схватила за яйца, сжимая настойчиво, требовательно. Он поднял её, рванул юбку вверх, раздвинул ноги и пальцами скользнул внутрь. Она была влажной, горячей, готовой для него. Он подразнил её клитер и девушка выгнулась, закричала, вцепившись в его плечи. Он потянулся к презервативу, надел его на ходу, развернул её и вошёл резко, глубоко. Она вскрикнула и прижалась к стене, стонала, умоляла сильнее. Он трахал её так, надеясь вычеркнуть из себя память о чужом лице. Каждое движение было яростным, безжалостным, её ногти рвали его спину до крови. Внизу вторая сосала его всё настойчивее: языком проходила по всей длине, облизывала яйца, снова брала его в рот, глубоко, пока он толкался бёдрами, вгоняя себя в одну, и одновременно чувствовал горячие губы другой.       Запах секса, стоны, крики, липкий пот — всё смешалось в удушающую какофонию. Он двигался всё грубее, быстрее, заставляя их обеих стонать и дрожать под ним, пока тело само не рвануло к концу. Девушка, прижатая к стене, содрогалась в оргазме, а вторая жадно глотала, облизывала его, пока он, тяжело дыша, вырывался из неё.       Он притянул вторую, толкнул её на кровать и вошёл в неё сразу, без паузы. Она стонала громко, извивалась, выгибалась, её грудь прыгала в такт ударам. Он трахал её так, словно от этого зависела жизнь. Сжимал её талию, вгонял себя в неё с яростью, и в голове вспыхивал образ Димы — как тот выгибался под ним, задыхался от его толчков. И от этого он кончил с силой, сдавленно вскрикнув, как будто вместе с этим рвало душу.       На миг наступила тишина. Только тяжёлое дыхание и липкая кожа, скользящая в темноте. Девушки тянулись к нему, обнимали, целовали, смеялись, снова хотели. А он лежал с закрытыми глазами и чувствовал, что внутри только пустота.       Он трахался, чтобы забыть. Он рвал себя до предела, чтобы выжечь чужое имя. Но каждый удар бёдер, каждый стоящий в ушах стон только громче напоминал о том, кого здесь не было.       И от этого хотелось выть.       Хотелось рвать стены, кожу, сердце — но он только сильнее вжимался в чужое тело, надеясь, что боль когда-нибудь станет тише.

Я же тебя никогда никому не отдам, Пело сердечко и плакали гордые льды, Наши тела бы могли отыскать по следам, Если бы мы не забыли оставить следы.

      Утро пришло медленно, пробираясь сквозь щели жалюзи и разливаясь по простыням, где ещё оставались следы ночи. Запах пота, алкоголя и чужой кожи висел тяжёлым туманом, липким, как воспоминания, простыни были смяты, влажные, на его теле остались засохшие пятна спермы и чужие царапины.       Две девушки спали рядом, прижавшись друг к дружке, их волосы спутались, дыхание было ровным, почти детским. Одна из них тихо посапывала, вторая лежала с полуоткрытым ртом, вытянувшись поперёк кровати. Они были красивые — гибкие, мягкие, живые. Но Серёжа смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме тошнотворной пустоты, которая расползалась по груди, будто яд.       Он попробовал коснуться плеча одной из них — лёгким движением, желая убедиться, что вчерашняя ночь реальная. Та улыбнулась во сне, губы дрогнули, и Серёжа понял: всё, что происходило ночью, — иллюзия, театр, в котором он играл главную роль только для того, чтобы забыться. Тело будто вспыхивало огнём, но внутри всё это время лежал лёд. Он откинулся на спину, чувствуя, как мышцы ломит, не от усталости или нагрузки, а от неправильности происходящего. Сердце стучало неровно, указывая можно делать вид, что всё в порядке, но от боли внутри нельзя убежать. Она ясная, отчётливая, неотступная. Она стала его частью, ведь она была частью самого родного человека, вопреки всему. Дима. Его лицо, его руки, его тишина — всё это жило в памяти ярче, чем стоны и смех двух женщин рядом. Никакая ночь не смогла стереть его.       Серёжа резко сел, стиснув голову руками. Простыни сползли, обнажив их тела, и от этого зрелища стало ещё хуже: красиво, соблазнительно — и абсолютно чуждо. Он закрыл глаза, и Дима снова встал перед ним так ясно, будто стоял здесь: взгляд, от которого хотелось спрятаться и в то же время — утонуть; руки, что обнимали и отпускали; слова, которых никогда не было, но они звенели между ними, давя сильнее любого крика. Серёжа сжал кулаки, побелели костяшки. Хотел выругаться, разбить что-то, разбудить девушку и уйти вместе с её злым взглядом. Но вместо этого устало выдохнул.       «Мне он не нужен, — шептал он себе. — Я взрослый, самодостаточный человек. Я не обязан растворяться в чужих ошибках. Хватит. Океан, ветер, солнце, друзья — этого достаточно».       Он ухватился за мысль, как утопающий за доску, почти поверил. Ушел по-английски, вернулся на виллу, взял любимый серф и пошёл к океану. Обычно волны возвращали его к жизни. Стоило встать на доску, ощутить под ногами живую воду — и мозг прочищался лучше любого алкоголя. Но сегодня океан словно отвернулся. Вода была гладкой и тяжёлой, как стекло. Ни всплеска, ни движения. Никакой силы, в которую можно было бы упасть и исчезнуть хотя бы на миг.       Серёжа стоял на берегу, чувствуя, как злость растёт в груди, как хрупкая надежда трещит и крошится. Он швырнул доску на песок и пошёл обратно. Друзья ещё спали после бурной ночи, но его сон не брал: слишком шумно было внутри.              Возле бассейна он заметил её. Настю. Ту самую, с которой встречался почти год, когда Дима в очередной раз решил его бросить. Настя оказалась рядом, красивая, умная, живая. Смотрела на него так, будто он стоил больше, чем сам о себе думал. Она выбирала его. Любила, несмотря ни на что. После расставания они сумели сохранить тёплые отношения, переплетённые остатками нежности и понимания. Пока работали вместе — болтали, шутили, помогали друг другу. Потом Настя уволилась, и связь оборвалась. Говорили, что она вышла замуж. Серёжа слышал краем уха, но тогда в его жизни бушевал собственный ураган. Он тонул в собственной драме и не имел сил интересоваться чужим счастьем.       И вот она стояла здесь, у бассейна, и улыбалась ему. Та же, но другая. Смотрела так, будто прошедшее время не уменьшило того, что между ними когда-то было. Несмотря ни на что, он был рад её видеть. Если бы она встретилась ему раньше — он бы влюбился без остатка. Девушка была мечтой, идеалом, Но теперь всего этого для него оказалось мучительно мало. И всё же он искренне радовался: она смогла найти своё счастье. Она его заслужила.       — Привет, — улыбнулась она ему.       — Привет, — он обнял её. В груди что-то дрогнуло, болезненно и сладко одновременно. На секунду он ощутил, каково это — снова быть нужным. — Как дела?       — Замечательно. С мужем приехали отдохнуть. Пока малыш не родился. — Она погладила почти незаметный живот, и в этом жесте было столько нежности, что Серёжа невольно улыбнулся.       — Поздравляю, — тихо сказал он. Ему стало тепло от того, что она доверилась ему. Он был благодарен за то, что она всё еще относилась к нему, как к близкому человеку.       — А у тебя как? Как Дима?       Серёжа застыл. Имя ударило, как по живому: грудь сжало, дыхание сбилось, будто его окунули с головой в ледяную воду. Он резко отвёл взгляд, стиснул зубы, стараясь не показать, как внутри всё рвётся.       — Пошёл он к чёрту, Дима, — недовольно прорычал Сережа, слишком уж много он думал о Диме в последнее время.       Настя посмотрела внимательно, слишком внимательно. И в этом взгляде было то, чего он боялся — сочувствие.       — Расскажешь? Вы же вроде помирились?       — Насть, — осторожно начал Серёжа, не зная, как подобрать слова, и почти профессионально солгал, — Мы просто коллеги. С чего нам ссориться или мириться?       — Серёж, — её глаза стали серьёзными, он осторожно взяла его за руку и вглянув в глаза, — ты же знаешь: эффект случайного попутчика. Иногда просто нужно выговориться, поделиться с кем-то, отпустить ситуацию. А я так уж получилось немного в курсе ситуации, может, и совет дам. Ты всё же не чужой человек.       Он усмехнулся, пряча резкий укол вины, который пронзил грудь:       — А твой муж не будет ревновать?       — А ты собираешься приставать? — Настя прищурилась, уголки губ играли, но глаза оставались строгими. — На острове для этого девушек хватает, а вот для того, чтобы выговориться… не уверена.       Он вдохнул, ощущая, как внутри всё сжимается: желание смеяться, раздражение, воспоминания о Диме — и боль, которую ничем не заглушить.       — Ты невыносима, — пробормотал он, но уголки губ дрогнули, выдавая слабость.       — А ты всегда любил правду, — сказала она мягко, слегка наклонив голову, внимательно разглядывая его. — И тебе сейчас, честно говоря, хреново. Может, я помогу?       Серёжа почувствовал, как внутри что-то треснуло: желание довериться, смешанное со страхом открыться. Он понял, что Настя видит всё, даже то, что он старался спрятать за улыбкой, за шуткой, за холодной фразой. И впервые за долгие месяцы ему стало страшно от собственной уязвимости.       — Пошли пройдёмся, — сдался он, будто признавая, что один уже не вытянет.       Она кивнула, накинула лёгкую ткань на плечи и, прежде чем уйти, подвела его к мужу. Им оказался высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати — светловолосый, спокойный. Глаза у него были чистые, ясные, словно прозрачная вода без волн. Ровесник Насти, и казалось, будто он создан для того, чтобы быть рядом с ней. В каждом движении чувствовалась простота и естественность — никакой позы, никакой показухи.       — Серёж, познакомься. Это Костя — мой муж. А это Серёжа, мой старый друг, мы вместе работали.       Костя поднялся легко и уверенно, протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким, но не давящим — в нём чувствовалась надёжность.       — Приятно познакомиться, — сказал он. В улыбке не мелькнуло ни тени ревности — только мягкое, открытое тепло.       Серёжа ощутил странное облегчение: этот человек не видит в нём угрозы. Наоборот — словно сразу принял, без настороженности, без колючего взгляда он доверял своей жене и это много стоило. А потом он заметил, как Костя машинально поправил ткань на плечах Насти, чуть подтянул её, будто защищая от невидимого сквозняка. Настя даже не обратила внимания — видимо, привыкла. Но для Серёжи этот маленький жест сказал больше любых слов: Костя был из тех, кто держит рядом с собой тепло и заботу, не задумываясь, как это выглядит со стороны.       И именно тогда Серёжа понял: Настя в надёжных руках.              Они отошли в сторону. Серёжа глубоко вдохнул воздух — в нём ещё держался лёгкий аромат её духов, вперемешку с чем-то мягко-жгучим, что оставалось после смеха и прикосновений.       — Ты счастлива? — вырвалось у него прежде, чем он успел сдержаться. Будто боялся услышать ответ.       Настя улыбнулась чуть грустно. Плечи её едва заметно дрогнули, словно она собиралась сделать паузу перед тем, как открыть сердце.       — Ты хочешь спросить, люблю ли я тебя? — сказала она тихо. — Люблю. По-своему. Но Костя… он делает меня спокойной. И да я счастлива. И его я тоже люблю. По-другому. Оказалось любовь бывает разной и эта мне подходит намного больше. Она окрыляет, а не заставляет страдать.       Серёжа кивнул. В груди защемило. Его взгляд невольно скользнул по её рукам, по мягкой линии шеи, по лёгкому изгибу плеча под тканью. Он почувствовал тепло, но оно не согревало — скорее резало, будто напоминало о пустоте внутри.       — Рад за тебя… — выдохнул он. — Хотелось бы и мне так.       — А у вас что? — спросила она осторожно, делая шаг ближе. Он ощутил её дыхание — лёгкое, тёплое, почти касающееся лица.       — У нас… полный пиздец, — хрипло сказал он. — Он довёл себя до аварии, рассказал жене правду, дал надежду… и сразу всё разрушил.       — Ему тяжело, Серёж. Одиннадцать лет брака не стираются за неделю.       — Так какого чёрта я всё это терплю?       — Потому что любишь. И потому что ты максималист. У тебя или всё, или ничего и ты слишком хочешь получить всё.       Серёжа сделал шаг навстречу ей, и между ними возникло напряжение: воздух казался плотным, как после дождя, и запах её волос почти кружил голову.       — И что мне делать?       — Ждать и надеяться. Он вернётся.       — Откуда ты знаешь? — в глазах Серёжи блеснула отчаянная надежда, которую он едва мог сдержать.       — Когда мы встречались, я чувствовала, что ты всё равно принадлежишь ему, а он тебе. Вы не делали ничего такого… Но химию, трудно не заметить, особенно людям, которые всегда рядом. Я думала, что однажды вспыхну от его взгляда. А ты… ты был со мной телом, но душой — всё равно с ним. У вас что-то нездоровое, безумное, но… это любовь как в книжках. Очень романтичная.       Серёжа сделал ещё один шаг ближе. Почувствовал, как лёгкое тепло её руки при прикосновении к его локтю заставило грудь сжаться.              — Эмоциональные качели, от которых тошнит, — пробормотал он.              — А ты бы отказался от этих чувств, если бы мог? — её глаза смотрели прямо в его, мягко, но с силой.       — Нет, — тихо сказал он, — но эта неопределённость убивает. Она слегка наклонилась ближе, их взгляды встретились, и между ними проскользнуло что-то не сказанное, почти ощутимое руками.       — Потерпи, — её голос был мягким, но уверенным. — Всё будет.       Настя осторожно притянула его к себе, даря такие нужные ободряющие обьятия. Вдохнул её аромат, и вдох и выдох слились с собственным ритмом сердца. На мгновение показалось, что мир за ними исчез. Но пустота внутри оставалась холодной, как лёд, напоминая, что прошлое невозможно стереть. И в тот момент он понял: он не отдаст Диму никому. Даже самому Диме.       А потом пошёл с Костей играть в падл. Это казалось почти комичным: чужой муж оказался проще, честнее и ближе, чем собственная любовь.       После партии они расстались: Костя пошёл к Насте, а Серёжа остался на пляже. Вечернее солнце ложилось на воду тёплыми бликами, песок остывал под ногами. Воздух стал мягче, и впервые за день ему не хотелось ни бежать, ни прятаться.       Он сел на доску, воткнув её краем в песок, и уставился на океан. Волны по-прежнему не поднимались — гладкая поверхность тянула вглубь. Но теперь в этом было что-то успокаивающее, словно сама стихия говорила: «Не торопись. Подожди». Он вспомнил Настины слова: «У вас что-то нездоровое, но безумно романтичное. Потерпи».       Раньше он бы фыркнул, обозвал это бредом, ушёл в ночь и в шум. Но сейчас в этих словах было что-то, за что можно зацепиться. Боль никуда не делась, но перестала быть чёрной дырой; теперь она больше напоминала синяк, который всё ещё ноет, но даёт дышать.       Серёжа поднял голову: небо розовело, редкие чайки кричали так, будто смеялись. Он поймал себя на мысли, что улыбается. Совсем чуть-чуть, уголком губ. Возможно, впереди снова будет боль. Возможно, Дима опять исчезнет или разрушит всё. Но сейчас, здесь, на пустом пляже, с солёным ветром и чужими словами в сердце, он вдруг ощутил — надежда ещё жива. Маленькая, упрямая, как росток, пробивающийся сквозь камень.       Серёжа позволил себе впервые за долгое время просто посидеть в тишине, не убегая.

Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте,

Через тернии, провода, — в небо, только б не мучаться.

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь…

      Этой ночью он не пошёл в клуб. Вместо шума и огней Серёжа закрылся в своей комнате, выключил верхний свет и достал из чемодана блокнот и простой карандаш. Блокнот был самым обычным, фанатский подарок с надписью «твори» и смешным смайликом. И всё же именно его он прихватил в поездку, будто предчувствовал, что придёт момент, когда останется только он и белая страница. Желание рисовать зудело в голове, будто требовало выхода. Хотелось нарисовать Диму. Не ради искусства и не ради практики — просто, чтобы отпустить. Или хотя бы на время притупить тоску, которая разъедала изнутри.       Он устроился у окна. Снаружи разливался вечерний Бали. Воздух пах морской солью и сладкими тропическими цветами, которые раскрывались только ночью. Далеко слышался плеск волн и монотонный стрёкот цикад. За стеклом крапал мелкий дождь, тот самый, от которого возвращаешься промокшим, даже не поняв, когда он успел пропитать одежду. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь равномерным скрипом карандаша по бумаге. Сначала линии выходили неуверенными: очертания лба, неровный штрих волос. Он останавливался, боялся ошибиться и не узнать в рисунке того, кого помнил слишком ясно. Потом рука нашла ритм. Черты проступали одна за другой, и в них появлялась жизнь.       Дима смторел на него прямо с бумаги — чуть устало, чуть насмешливо, как бывало в жизни.       — Я тебя ненавижу, — почти шёпотом сорвалось с губ. — и все равно люблю.              И в этот момент рисунок стал чем-то большим, чем просто линии. Почти разговором. Исповедью без слов. Он боялся оторваться от страницы, словно если перестанет рисовать — потеряет его окончательно.       Вчера он пытался заглушить пустоту чужими людьми, но понял: это невозможно. Никакая толпа, никакие прикосновения не могли заменить одного человека. Сегодня он решил попробовать другой метод.       Поздно вечером экран телефона засветился именем «Арс». Арсений звонил по видеосвязи.       — Диму сдал из рук в руки, — с видом победителя сообщил он.       — Молодец, и когда в Питер?       — Завтра. На сегодня билетов не было.       — Ты у меня? — уточнил Серёжа. Запасные ключи у Арса были давно, и тот не любил тратить деньги на гостиницы, в целом Сережа был совершенно не против. Арс был его самым близким человеком.       — Нет, — усмехнулся Арс. — Меня приютил Игорь.       — А вы?.. — Серёжа заинтриговано прищурился. После Антона Арсений зарекся иметь отношения с кем-то из их окружения, а еще пообещал себе не влюбляться, даже театрально поклялся ему на мизинчике. Он старательно выполнял своё обещание, предпочитая мальчиков на одну ночь в клубах с повышенным уровнях секретности. Порой Сереже, казалось, дело не только в мальчиках, но и в богатых дяденьках ибо он регулярно получал дорогие подарки. Лезть в это дело он не решался, считая захочет расскажет, нет так его право.       — А мы сдружились, пока за Димой присматривали. Почти семья. Даже Виски его собака меня полюбила. Хотя, если честно, думаю, она всё равно любит больше Диму, что обидно он ведь к ней почти не подходил.       — Ты же не фанат животных.       — Она особенная.       — Она или её хозяин? — прищурился Серёжа. — Только скажи, что вы решили сойтись не назло Антону?       — Мы не сошлись, — серьёзно сказал Арс. — Но надеюсь, хотя бы эту ночь мы проведём в одной кровати. Мы ведь, как порядочные люди, решили не осквернять квартиру Димы, хотя он, кажется, и не возражал.       — Всё так плохо? — после его слов о Диме и этом «не возражал» Серёжа не мог промолчать, чтобы между ними не происходило ему не всё равно и никогда не будет.       — Ну… — Арс пожал плечами. — Всю неделю мне казалось, что он просто выбирает день, чтобы умереть. Я его таким никогда не видел.              — Я видел, — устало отозвался Серёжа.       — Серьёзно? Думал, это последствия аварии.       — Я бы сказал наоборот. Авария — это следствие его состояния. Ему бы обратно в терапию… психоанализ, психиатр, да хоть церковь, если поможет.       — Ты же не веришь ни в Бога, ни в психиатров.       — Арсюш, — горько усмехнулся Серёжа, — я готов поверить хоть в шамана с бубном. Лишь бы ему стало легче.       — И ты не злишься?       — Злюсь. Даже местами ненавижу. Но всё равно не могу перестать волноваться. Ты же его видел. Он сам себя убивает, и боюсь что когда-то метафорическая смерть превратится в реальную. Я никогда не забуду его после аварии.       — А ты как? — осторожно спросил Арс. — Ведь ты тоже в этой истории пострадал.       — У меня всё хорошо, — отмахнулся Серёжа. — Океан, солнце, красивые девушки, готовые на эксперименты, и ещё падел…       — А если серьёзно?       — А если серьёзно… — Серёжа замолчал, посмотрел в сторону. — Не хочу об этом думать. Просто не хочу. Это не первое наше расставание. Хоть в этот раз всё и по-другому.       — Думаешь, у них с Катей получится?       — Честно? — криво усмехнулся Серёжа. — На мой взгляд шансов мало. Но, если совсем откровенно, я даже не верил, что он решится сказать ей правду.       — А у вас?       — Блядь, Арс… сколько мы знакомы?       — Много.       — Ну вот и вспомни мои самые долгие отношения.       Арс замолчал. Серёжа тяжело выдохнул. Да, у него были долгие истории — например, с Леной. Но то было совсем другое. Ленке он не простил бы и десятой части того, что прощал Диме. Пять лет с Леной казались детской игрой по сравнению с этой бесконечной, выматывающей связью. С Димой всё было иначе: тот пролез в душу, в сердце, стал частью его самого. Иногда Серёжа всерьёз думал, что их история закончится только смертью одного из них. И даже тогда остаточные чувства будут ещё долго ныть внутри.       — Он без тебя тоже не сможет, — тихо сказал Арс.       — Арс… — Серёжа прикрыл глаза. — Знаешь, я уже согласен на конец. Лишь бы не мучиться. Лишь бы не думать, как он. — Он помолчал и почти шёпотом добавил: — А ведь, несмотря на всё, я скучаю.       — Всё будет хорошо, — уверенно произнёс Арс, хотя сам верил в это слабо.       — Хотелось бы… — Серёжа потер глаза ладонью.       В трубке послышался щелчок двери.       — О, Игорь пришёл, — нарочито радостно сказал Арс, — А мы тут с Серёжкой плюшками балуемся.       — Привет, Серёжка, — раздался знакомый голос Игоря, а через секунду в кадре появилась его довольная физиономия, а потом и Виски, заявила о себя довольным: «Тяф!»       — Как дела? Как твой Бали? Много девчонок уже закадрил?       — Но у него же Дима, — вставил Арс, как будто в шутливую защиту.       — А кого и когда это останавливало? — удивился Игорь и с притворным укором ткнул Арса локтем в бок.       — И то правда, — усмехнулся Арс и пожал ему руку. Серёжа заметил, что Арс не спешит отпускать запястье Игоря, а тот, вместо того чтобы отдёрнуть, чуть наклонился ближе, будто подыгрывал.       — Ну что, папы, берегите дочерей, — подмигнул Арс. — Нашёл себе знойную красотку, которая заставит тебя обо всём забыть?       — Мне нужны имена, пароли, явки, — тут же вставил Игорь, и Серёжа не удержался от смеха — синхронность их подколов была чересчур органичной. — Нет, ну правда, — продолжил он. — Вместо того чтобы сидеть тут и болтать с нами, мог бы пить свой безалкогольный коктейль в обществе прекрасных дам.       — Ну, Игорь, — протянул Арс с нарочитым вздохом, — ты же знаешь, у него память плохая. Ни имена, ни цифры не держатся.       — А объёмы? — Игорь приподнял бровь, усмехнувшись.       — Объёмы… — Серёжа вмешался, не удержавшись. — Объёмы как раз запоминаются. А у вас как дела с объёмами?       — Великолепно, — Арс расплылся в улыбке и небрежно положил ладонь на плечо Игорю.       — Уже изучили друг друга? — хмыкнул Серёжа.       — Мы в процессе, — отозвался Арс с тем самым намёком, который невозможно было не уловить.       Игорь фыркнул и поднялся, решив не продолжать эту тему:       — Ладно, у нас тут обед, и Виски лапы надо помыть. Рад был видеть.       — Взаимно, — искренне улыбнулся Сережа.       Игорь на ходу хлопнул Арса по колену, и тот криво улыбнулся, провожая его взглядом чуть дольше, чем требовалось.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал Арс уже в камеру, чуть задержав взгляд.       Когда трубка замолчала и комната снова наполнилась тишиной, Серёжа долго сидел, уставившись в пол. На столе лежал блокнот с кривыми портретами Димы. Он провёл пальцами по бумаге, будто по живому лицу, и едва слышно повторил:       — Знаешь… я так соскучился.       Фраза звучала как заклинание. Как будто, если повторять её снова и снова, она пробьётся сквозь стены, расстояния и чужие объятия. Достучится до того, кто снова выбрал не его. Он откинулся на кровать, раскинув руки, словно и правда ждал крылья.

Встретимся и за секунду проносится ночь, Но вечностью черной разлука обрушится вновь. Так почему же мы всё разбегаемся впрочь? Зная в каком направлении наша любовь.

      Сережа ещё раз посмотрел на рисунок. Если пару минут назад он казался живым, близким и родным, то теперь будто потерял сходство. Всего лишь суррогат. Где-то там Дима отчаянно пытается удержать семью, построенную на лжи, а Сережа никак не мог понять, почему продолжает его ждать и так болезненно переживать. Он думал о нём слишком много — и это начинало раздражать.       Сергей резко выдохнул, отложил блокнот и открыл TikTok. Как назло, лента снова подсовывала нарезки с ними. Можно было бы включить фильм, но сил искать что-то подходящее не осталось.       Он отключил телефон, погасил свет и лёг в кровать. Часы показывали начало третьего. Скоро должен был заняться рассвет, но до утра казалось бесконечно далеко. Мысли снова вернулись к Диме, и сердце болезненно сжалось, будто привычно выбирая самый больной маршрут. Серёжа заставил себя отстраниться, переключиться на других — на Игоря и Арса. Арсения он знал слишком давно и умел чувствовать, когда тот по-настоящему увлечён кем-то. Игорь явно не подходил — впрочем, как и Антон. Но с Антоном всё было иначе: он нравился всем без малейших усилий, очаровывал детской непосредственностью, мягким характером и улыбкой, от которой теплеет. «Мультик», — однажды метко сказал о нём Стас. Только со временем выяснилось, что за лёгкостью «мультика» скрывалось куда больше — тени, глубина, рефлексия, которые не сразу можно заметить. Именно это и зацепило Арсения.       С Игорем же всё было сложнее. Серёжа успел достаточно пообщаться с ним, чтобы заметить это странное влечение к смерти, холодный мрачный юмор, который нередко ставил его в тупик. Драмы в нём было даже больше, чем в Арсении. Их отношения казались обречёнными с самого начала. Впрочем, их с Димой тоже… и всё же они как-то продолжали существовать, вопреки всему.       За этими мыслями он не заметил, как сон медленно накрыл его.       Снилась чёрная бесконечность. Плотная и вязкая, как смола, она затягивала взгляд, лишала ощущения пространства. Ни горизонта, ни неба, ни земли — только тягучая пустота, глухая и бескрайняя. Она давила на слух, шептала изнутри, миллионы голосов,сливаясь в один низкий гул, от которого немело сердце. Казалось, сама тьма жила — дышала, пульсировала, подбиралась всё ближе, настойчиво, неотвратимо.       И среди этого мрака появился Дима. Его образ вспыхнул внезапно, засиял, как остров света, обнажённый и хрупкий, словно свеча посреди урагана. Живой, настоящий, с тем самым взглядом, который когда-то спасал и возвращал из небытия. В нём было столько тепла, что оно резало тьму, как солнечный луч сквозь штормовые облака. Он обнимал Серёжу крепко, прижимал к себе, губы касались кожи и шептали горячо, отчаянно:       — Я люблю тебя. Нам суждено быть вместе.       — Я тоже, — только и смог ответить Серёжа, прежде чем шагнуть ближе, обнять Диму и прижаться к его губам. На миг показалось, что даже в этой чёрной бесконечности их чувства сильнее всего, что ничто не способно их разрушить.       Он держал его так, будто боялся отпустить, но внезапно тело в его руках начало таять.       Дима растворялся, распадался дымом, исчезал в густой черноте, и в руках Серёжи оставался только холодный воздух.       — Нет… стой! — вырвалось из горла, и он кинулся вперёд.       Но тьма ожила. Она шевелилась, сгущалась, текла вокруг, как живая чёрная вода, вбирала его крики и шаги, отталкивала назад. Она липла к коже, стягивала грудь, пульсировала вокруг, словно сама реальность восставала против их встречи. Серёжа звал, рвался, бился, пытаясь прорвать эту стену, но каждая попытка лишь делала её плотнее. Голос захлёбывался в вязком гуле, дыхание сбивалось, сердце колотилось так, будто готово вырваться. Где-то впереди на мгновения вспыхивал силуэт Димы — светлый, сияющий, будто мираж надежды. Но в тот же миг он гас, рассыпался в темноте, оставляя Серёжу опустошённым до боли.       Он кричал до хрипоты, звал до боли в горле, но ответа не было. Лишь сама тьма отзывалась, шепча не словами, а холодным, беспощадным ощущением: «Не будет. Никогда. Даже здесь».       Он падал в пустоту, сжимая воздух вместо рук Димы, слушая гул собственного сердца. Оно билось отчаянно, рвано, а потом постепенно стихало, растворяясь в равномерном пульсе бескрайней, безжалостной тьмы.       Проснулся Сережа в холодном поту, провел руками по пустой подушке в очередной раз понимая друг без друга будет сложно, если не невозможно.

Мы друг для друга давно стали как зеркала. Видеть тебя и всё чаще себя узнавать, Нитью незримой нас намертво сшила игла, Так больно, когда города нас хотят разорвать.

      Месяц отпуска пролетел странно — одновременно слишком быстро и мучительно долго. Мысли о Диме не отпускали, терзали в любой момент, даже среди смеха и шума. Он старательно делал вид, что всё в порядке, проводил много времени с Настей и Костей. Костя оказался таким же фанатом падела и затащил их на местное соревнование, где азарт, адреналин и шутки на время заглушали тревогу. С друзьями они брали напрокат мотоциклы, гоняли по узким дорогам острова, останавливались на смотровых площадках, фотографировались на фоне закатов. Казалось, жизнь снова обрела вкус — солнце, море, ветер в лицо. Но это было лишь её подобие. Не проживание, а просмотр чужого фильма: видишь картинку, слышишь звуки, но понимаешь всё это иллюзия, кривое зеркало, которое показывает ненастоящую картинку.       Дима оставался пришит к его сердцу невидимой нитью. Серёжа пытался оборвать её любыми способами — знойные девушки, музыка, спорт, шумные тусовки, рисунки наспех в блокноте, бесконечные ночные прогулки. Но всё это было лишь слабой защитой. Помогало одно — изнуряющая усталость, когда тело валилось без сил, и в голове уже не оставалось места для мыслей.       В такие минуты в памяти всё чаще всплывала одна ночь. Серёжа не мог вспомнить, когда именно она была, и иногда ему казалось, что он сам её придумал. Обрывки были слишком зыбкими: его квартира, мягкий полумрак, Дима, устроившийся на его плече, и тёплая тяжесть тела рядом. После страсти, от которой кружилась голова, они словно насытились прикосновениями и перешли к другому — к тишине и простому присутствию друг друга.       — А что было бы, если бы мы могли быть вместе? — вдруг спросил Серёжа.       — Это невозможно, — тихо ответил Дима.       — А если бы можно было? Ты бы хотел чтобы мы засыпали и просыпались рядом. Чтобы ты готовил мне завтраки.       — Почему я? — Дима улыбнулся краешком губ.       — Потому что я люблю поспать и терпеть не могу завтраки. Так что мой завтрак был бы скорее в районе обеда.       — Ага, — усмехнулся Дима.       — А представь выходной… Никуда не нужно бежать. Можно играть в фифу, смотреть фильмы. Просто быть. Ты бы хотел?       Дима замолчал, и лишь потом выдохнул:       — Серёж… слишком сильно.       Эти слова впились в память, как ожог. И теперь, когда вокруг был океан, солнце, смех друзей, лёгкость и новые знакомства, внутри зияла пустота. Он шутил, улыбался, жил — но каждое утро просыпался с ощущением, что весь этот остров, шумный и яркий, пахнущий солью и бензином, — лишь декорация, прикрывающая его личные руины.       Он всё яснее понимал: никакие девушки, никакие мотоциклы, никакой смех не способны заглушить то, что он однажды потерял. Иллюзия близости, к которой он так тянулся, оказывалась миражом. И когда мираж рассыпался, оставался только он — и тишина, в которой звучал голос Димы: «Серёж… слишком сильно». Возвращаться в Москву не хотелось. Возвращаться в Москву хотелось невыносимо сильно.

И здесь, трудно остаться собой,

За улыбками прячется боль.

И как бы всё не звучало банально -

Но мир спасёт Любовь!

      А потом Сережа вернулся в холодную Москву из солнечного Бали и увидел Диму. Он выглядел все еще слишком слабым, не долечившимся, ему бы постельный режим и покой. Но он привычно лечил внутреннюю надломленность работой. Сейчас он явно держался из последних сил изображал показную нормальность, улыбался, поддерживал диалог. Но украдкой тер голову, и сбегал покурить и возвращался с кривой, натянутой улыбкой, похожей на маску. В каждом этом движении — в слишком резком жесте, в пустоте взгляда — Серёжа узнавал чужого человека. Настоящий Дима прятался где-то глубоко, за слоями упрямого молчания и плохо загримированного веселья, перед ним осталась лишь оболочка, которая цеплялась за жизнь из привычки.              Серёжу это убивало. Он видел всё: мелкую дрожь в руках, пустые глаза, то, как с каждым мотором Дима вытаскивал из себя силы, словно черпал из высохшего колодца. И от этого внутри бурлила мешанина чувств. Злость жгла — за то, что Дима бросил его и в очередной раз довел себя до грани. Хотелось оттолкнуть его, отвернуться, дать наконец захлебнуться в собственном дерьме и понять цену своим решениям. Хотелось наказать за всю причинённую боль.       Но вместе со злостью распухала забота — такая же мучительная. Стоило заметить, как в глазах Димы на миг проступило отчаяние — голое, беззащитное, такое, что режет по сердцу, — вся злость в Серёже рушилась, осыпалась пеплом. Он ненавидел эту слабость в себе: хотел остаться холодным, а вместо этого ловил себя на том, что готов подставить плечо, лишь бы Дима не падал. Любовь и обида переплелись так тесно, что одно не существовало без другого.       На третьем моторе Дима окончательно сдался. Для зрителей ничего не изменилось — они видели ту же весёлую картинку, правильные эмоции. Но Серёжа видел правду. И от этого хотелось выть.       После сьемок он попрощался с гостьей и сбежал в самый дальний туалет, тот в который мало кто ходит. Сережа, не зная зачем пошел следом. Он обещал себе уйти, не беспокоится, но застыл на против приоткрытой двери. За ней стоял Дима, уткнувшись ладонями в края раковины, будто удерживал себя от падения. Взгляд стеклянный, дыхание сбивчивое, губы пересохшие и побелевшие. Всё его тело кричало о том, что ему больно, что он на грани.       Серёжа замер. Он смотрел на сгорбленную спину — на тень того Димы, которого он любил и внутри всё сжималось. От дорогого человека остался лишь силуэт, вцепившийся в холодный фаянс, как в последнюю опору. И Серёжа не мог решить: рвануть к нему, поддержать — или развернуться и уйти, чтобы наконец перестать резать себе сердце.       — Всё в порядке? — осторожно спросил он. Уйти, когда родному человеку плохо, оказалось куда сложнее, чем остаться. Но Серёжа поклялся себе: если Дима его прогонит — он уйдёт. Не будет навязываться. Не станет тем, кто цепляется. Он должен держать эту границу. Должен…       — Да, — упрямо ответил Дима, не отрываясь от мутного зеркала. — Всё хорошо, просто голова болит.       Серёжа сжал кулаки, чтобы не сорваться от этого дебильного всё хорошо. Еще чуть-чуть и от этого хорошо Дима потеряет сознание.       — Если тебе плохо, скажи пацанам. Или Янгеру. Перенесём съёмки. Это не конец света, все переживут, никто не умрёт.       — Всё в порядке, сейчас выпью таблетку и окончательно попустит. Не волнуйся, — как можно мягче ответил Дима, но Сережа не поверил ни одному его слову.       Он ведь не слепой и всё видит и дрожащие пальцы, идыхание, сбивающееся на полуслове, и то, как кожа словно теряла цвет и это задевало больше всего заставляя нервничать и еще больше злится.       Дима потянулся к карману, пытаясь открыть баночку с таблетками, и не справился даже с крышкой. Серёжа шагнул ближе, молча взял её из его рук и открутил.       — Сходить за водой?       Дима покачал головой, выдавил из блистера таблетку и дрожащей рукой потянулся к бутылке, стоявшей рядом. Схватил её, будто это была последняя соломинка, быстро запил и со стуком поставил на место.       Серёжа едва успел подхватить его, когда тот опасно качнулся в сторону.       — Ты как? — спросил он тихо, и вся злость, накопленная за эти дни, окончательно растаяла. Оставался только глухой стук в груди — отчаянный, как крик, утонувший в воде. Он взрослый. Он знает, что делает, — повторял Серёжа про себя. Но верить в это становилось всё труднее.       — Я такой мудак, — выдохнул Дима хрипло, будто сорвал горло изнутри. И вдруг шагнул ближе, обнял резко, судорожно, вцепившись, как утопающий в спасательный круг. — Прости меня.       Серёжа выдохнул так, будто из него выбили воздух. Он был готов ко всему: к оправданию, к лжи, даже к тишине. Но не к этим двум словам. Они разбили его защиту, рухнули на стены, за которыми он прятался. Руки сами обняли, крепко, не давая упасть. Дима уткнулся лицом в его плечо, дыхание сбивалось, рвалось кусками, словно каждая секунда давалась боем. Серёжа поднял голову, но в горле застряло всё сразу: и любовь, и ярость, и усталость, и отчаяние.       — Всё будет хорошо, — выдавил он, зная, что лжёт. Но других слов просто не существовало.       Дверь в туалет оставалась открытой. Кто угодно мог войти, увидеть их такими. Но плевать. Важнее было одно: чтобы Диме стало хоть на миг легче. Серёжа гладил его по спине, и это движение походило больше на молитву, чем на утешение. Наконец Дима отстранился и попытался улыбнуться — неровно, криво, как рана, плохо затянувшаяся.       — Что-то таблетки на меня плохо влияют, — сказал он нарочито бодро.       Серёжа вздрогнул. За этой вымученной улыбкой он слишком ясно видел излом и пустоту. Дима научился прятать боль в совершенстве — и именно это сводило с ума. Хотелось встряхнуть его, заставить перестать врать. Но вместо этого Серёжа протянул руки, взял его лицо ладонями, знакомое до боли, и коснулся губами. Дима словно ждал этого — откликнулся сразу, так стремительно, будто жил всё это время только в ожидании. Поцелуй был жадным, неровным, без привычной бравады, только голод. Он цеплялся, как мотылёк к огню, обжигался, но всё равно летел навстречу.       Губы дрожали, дыхание сбивалось, вдохи и выдохи путались. В каждом прикосновении чувствовалось: «спаси, не отпускай». Он вжимался ближе, будто хотел раствориться в Серёже, спрятаться от того, что рвало его изнутри.       Серёжа чувствовал это — и сердце сжималось так больно, что хотелось закричать. Вся злость, все обиды, вся горечь оставались внутри, но перед этой беззащитностью теряли силу. Он гладил его скулы большими пальцами, чуть сильнее прижимал к себе, будто мог согреть до самого костного мозга. Любил назло всему: назло будущей боли, назло тому, что, может, спасать уже некого.       Поцелуй углубился, стал медленнее, от этого ещё более жгучим. Дима пытался вдохнуть в себя жизнь, а Серёжа отдавал её без остатка. Он чувствовал, как тот тихо стонет в его губы — не от страсти, а от облегчения. И этот звук прожигал до дрожи. Когда Дима наконец отстранился, это было не желание — необходимость: воздуха просто не хватало. Но и тогда он не отпустил — тянулся дальше, ловил губами его кожу, щёку, подбородок, уголок губ, будто боялся, что стоит отстраниться — и Серёжа исчезнет. В каждом движении слышалась просьба: «Не бросай».       Серёжа удерживал его лицо ладонями, проводил пальцами по знакомым изгибам, задерживался на скулах, будто хотел выучить их заново. В пустых, жадных глазах он видел обрывки надежды и неизбежность падения. И понял: что бы ни случилось, как бы ни рвало изнутри — он всё равно не сможет перестать любить. Любить до боли.       Он прижался лбом к его виску, вдохнул этот сбивчивый запах табака, лекарств, усталости — и собственного, до боли родного человека. И только потом заставил себя выдохнуть:       — Пошли, — сказал он тихо, чуть отстраняясь, хотя пальцы ещё держали его лицо. — Если что, мы тебя прикроем.       — Прости, — повторил Дима. И в глазах у него на миг блеснула боль, похожая на исповедь, на слово, которое вырывается само, без контроля.       — Я в курсе, что это ничего не меняет, — с кривой усмешкой ответил Серёжа. — Идём, болезненный.       — Там дети, — выдохнул Дима, почти шёпотом. — Они страдают.       Серёжа кивнул. Сейчас не время и не место снова начинать эту вечную тему. Но именно эта фраза стала ледяным ударом: она ясно показала — всё это ненадолго. Их «потом» сжимается, как верёвка на горле, до одной крошечной точки. Конец уже стоит рядом, он неизбежен, просто ещё не произнёс своё имя.       И оставалось только ждать.       А ждать Серёжа умел лучше всех. Пусть и считал это умение не силой, а проклятием.