Ныряй без остатка

Скажи мне, что я не знаю. Покой пролей в мою душу Ведь счастье не за горами, оно там, где хотят Зачем же мы потерялись среди историй ненужных? Надежды не оправдались, никто не виноват

      Дима проснулся от чужого шевеления и внезапного, почти болезненного желания закурить. В горле стоял сухой привкус ночного воздуха, лёгкие сжались в маленький камень. Перелёт и полный рабочий день, наполненный общением и натянутой маской, дались ему нелегко. Голова гудела, в висках отдавалась тупая пульсация. Он медленно приподнялся — головокружение тут же усилилось, напоминая о травме. Ладонь скользнула по глазам, но туман не уходил. Лунный свет больно резанул по зрачкам, заставив его несколько раз моргнуть, пытаясь поймать фокус: картинка расплывалась, двоилась. Мир рябил отказываясь собраться в цельное изображение.        «Тебе здесь не место, не в этом городе, не в этой жизни. Смерть — правильное решение.» Подсознание было упрямо, по кругу озвучивая ту мысль о которой он и так знал.       Оно было право. Но он помнил, почему это правильное решение ошибочно. Он мог подвести Катю и Серёжу, мог причинить им боль. Он знал опустившись на дно — они смогут двигаться дальше, но подвести детей он не мог. Ему уже почти сорок и его отец умирает, он уже год борется с онкологией и та его побеждает. Ему невыносимо больно от мысли, что он может его потерять. Он помнит, как потерял сестру. Нет, может он и мудак, но он не заставит своих детей пережить все это.       Он напрягся, собрал воедино расплывающиеся кусочки и заставил зрение сфокусироваться. Молочный поток света проливался в комнату, ложился на стены серебристыми пятнами и вырисовывал почти сюрреалистичную картину. На широкой кровати, всего в полуметре от него, жена лежала, крепко прижимаясь к Серёже — его любовнику. Их дыхание сливалось в негромкое, почти синхронное шуршание. Лицо жены было бледным и спокойным, как у ребёнка, который наконец выспался; Серёжа же спал тревожно: пальцы непроизвольно сжимали край одеяла.       Дима заморгал. Сердце отбило в висках глухой ритм. Неужели снова галюцинации? Обычно подсознание подкидывало ему образ бездны: пустоту под ногами, холодную воду, падения. Но теперь оно будто решило пожалеть и показать то, о чём он даже мечтать боялся — или желал слишком сильно, чтобы признаться самому себе.       Он наклонился вперёд, не веря глазам. Тепло их тел смешивалось в одном дыхании, тени переплетались так, будто все трое были частью единого странного узора, случайно сложившегося из лунного света и ночной усталости. С каждой секундой реальность становилась гуще, липче: запах женских духов, лёгкая горечь мужского пота, еле слышный скрип кровати — всё это медленно врастало в его сознание, вытесняя сомнения. Дима поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Сознание сузилось до двух людей, которых он боялся отпустить, потерять, но уничтожал одним фактом собственной неопределенности.       Он сделал глубокий вдох и потянулся за сигаретами, лежащими на тумбочке. Оперся на матрас, и тот чуть спружинил под его движением, и в этой тишине даже слабый скрип показался громким. Серёжа дёрнулся, почувствовал его, и открыл глаза — мутные, сонные, но мгновенно узнающие.       — Я сейчас уйду, — глухо сказал он, аккуратно убирая руку Кати со своей талии.       — Ты… настоящий? — выдохнул Дима. Голос дрогнул. Он боялся услышать ответ, не хотел, чтобы эта красивая картинка распалась на миллион осколков.       — А есть варианты?       — Да хоть какие: что ты мне снишься… или что я окончательно сошёл с ума.       — Настоящий, — кивнул Сережа, а потом с упреком добавил. — Твоя жена напилась, побила меня и затащила в кровать.       — Ей тяжело, — автоматически ответил Дима.       — О да, — Серёжа усмехнулся безрадостно. — Всем тяжело. Одному Серёже, как обычно, весело и легко.       Он резко сел, откинул одеяло и поднялся на ноги. В его движениях чувствовалась злость, но злость усталая, обессиленная, даже раздражение требовало от него последних сил.       Дима сделал шаг навстречу. Мир качнулся: голова отозвалась тупой болью, и в висках гулко ударило. Он едва удержался на ногах, но не отступил. Они стояли друг напротив друга, и между ними лежала жена, мирно спящая, как немой свидетель. Но сейчас для Димы это не имело никакого значения. Перед ним был самый близкий человек. Тот, к кому тянулось его глупое сердце, кто воспринимался ожившей мечтой.       — Нет… прости. Давай поговорим, — Дима шагнул ближе и осторожно взял его за руку.              Пальцы предательски дрожали, но прикосновение всё равно состоялось, и с ним пришло странное облегчение: пустота внутри на миг растворилась, оставив место чему-то другому. Тёплому. Важному.       — А как же жена? — Серёжа кивнул на спящую женщину. — Она же вот, под боком. Ты же попробуешь, если она простит, вот и пробуй. Я тут причём?       — Сереж, — ласково позвал его Дима, понимая. Сережа прав, он действительно перешёл грань, сделал больно слишком сильно. Ему бы отступить, придерживаться выбранной позиции, но он не мог. Это было сильнее его. Он подошел ближе, сжимая в руках злополучные сигареты. Если бы не они, он бы и дальше мог любоваться спящим Сережей, таким близким, родным, нужным.       — Вот что Сереж? Наша песня хороша, начинай сначала? Дим, мы всё обсудили, переварили, похоронили. Давай не будем ворошить этот так и не остывший труп.       — Ну ты же здесь, — упрямо стоял на своём Дима. — Значит тебе не всё равно.       — Мне не может быть всё равно, потому, что я люблю тебя. Потому, что я идиот который не может тебе отказать и который с упрямством барана разбивает лоб об одни и те же грабли. Но, Дим, я правда заебался. Я устал от этих эмоциональных качелей, устал понимать и прощать. Давай я просто уйду, а ты продолжишь строить и дальше свою идеальную семью, — последние слова прозвучали едва слышно. Было больно, Дима понимал Сережа прав. Сотню раз прав. Он козел и мудак. Он не должен возвращать за ним, должен позволить переболеть, отпустить. Но он мог, увидев Серёжу в собственной кровати было мечтой, ожившей сказкой. Надеждой, на то что когда это станет возможным. Разум молчал, а сердце вопило «Не отпускай». Дима вздрогнул, но не отступил. Семья — это святое. Дима всегда стремился сделать её идеальной и счастливой для всех. Он должен был отступить, остановится, но не мог...       — Я с тобой, — слова сорвались прежде, чем он успел их обдумать. Голос дрогнул, и Дима почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу и он сглотнул с отчаяньем смотря на Сережу.       — Зачем?       — Курить хочу, — Дима поднял руку с сигаретами, которые всё это время держал в руке. — Составишь компанию?       — Тебе же нельзя, — укоризненно сказал Сережа.       — Можно… если осторожно, — Дима подошел ближе и второй рукой сжал его пальцы, стараясь удержать равновесие и взгляд. С усилием сосредоточился и почти шёпотом попросил: — Пожалуйста.       — Чёрт… — Серёжа выдохнул, отвёл взгляд в сторону. — Ладно. Пойдём. Но никаких сигарет.       — Серёж…       — Или я, или никотин, — отрезал он неожиданно резко. — Такой выбор, надеюсь, ты хотя бы сможешь сделать?       Курить хотелось до боли в лёгких, но Серёжу хотелось несравнимо сильнее. Дима кивнул, чувствуя, как где-то глубоко в груди медленно трескается старая привычка — и что-то ещё, более опасное. Он накинул футболку и штаны, стараясь не смотреть на жену, и вышел за ним в соседний номер, где ночной воздух пах свободой и обречённостью одновременно.       Комната была точной копией их собственной, даже лунный свет падал под тем же углом. Серёжа демонстративно отошёл к окну и отвернулся.       — И о чём ты хотел поговорить? — спросил он глухо.       Дима подошёл ближе, шаг за шагом сокращая расстояние, пока их тени не слились в одну. Он обхватил Серёжу за талию, положил голову на его плечо. От Серёжи пахло домом — смесью ночного воздуха, пота и той самой памяти, от которой невозможно избавиться. Он почувствовал, как под пальцами напрягаются мышцы, как грудь Серёжи поднимается и опускается. Он старается выглядеть равнодушным, дышать ровно, чтобы не выдать себя. Им обоим это было нужно.       Этой ночью Дима не мог лгать, не мог отступить, поэтому он сказал то, что уже месяц крутилось в голове, что мешало спать и по его сугубо субъективному мнению мешало окончательно прийти в себя после аварии.       — Я не могу без тебя, — сказал он наконец. Он пытался убедить себя, что может, что всё это — просто привычка, зависимость. Старался быть хорошим мужем, искренним, верным. Он любил Катю, правда любил, но, видимо, любил недостаточно. Одна любовь не убивала другую — они жили рядом, как две раны, что не заживают, пока касаются. Он вжался ещё ближе. Сквозь ткань рубашки ощущал тепло тела, дыхание, биение сердца — неровное, сбивчивое. Обхватил его за живот, прижался грудью к спине, и выдохнул прямо в ухо. Горячий воздух прошёлся по коже, как прикосновение — лёгкое, почти болезненное. Серёжа вздрогнул, плечи напряглись, но он не отстранился. — Я люблю тебя, — выдохнул он почти беззвучно, губами касаясь его шеи.       Серёжа тихо усмехнулся — горько, устало. Дима скорее почувствовал эту усмешку, чем увидел: по напряжённым мышцам спины, по опущенным плечам, в которых застыла обречённость. В этом движении не было ни радости, ни удивления — только усталость человека, слишком много раз слышавшего слова, в которые уже не верит.       Серёжа медленно развернулся. Так близко, что их лбы почти соприкоснулись, дыхание смешалось — тёплое, неровное, настороженное. Серёжа взял Димины руки — холодные, влажные от пота — и прижал их к своей груди. Под ладонями билось сердце — частое, сбивчивое, будто пытавшееся вырваться наружу. Его пальцы дрожали, но хватка оставалась крепкой, до боли в суставах, — как у человека, который боится сорваться первым. Или отпустить.       — Без неё ты не хочешь, а смерть — это и вовсе твоя часть, — сказал он глухо. — Дим, мы это уже проходили. Зачем снова? Тебе нравится меня мучить или ты просто не знаешь, куда ещё себя девать?       Дима закрыл глаза, прижимаясь лбом к его виску, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух будто застревал в лёгких, отзываясь тяжестью в груди.       — Мне больно, когда больно тебе, — выдавил. Он правда не хотел никого мучать, особенно Сережу. Знал, что постоянно мучает его, но не мог иначе. На одной чаше он, а на другой — целых три дорогих ему человека.       — И это я тоже знаю, — Серёжа горько усмехнулся. — И что ты пытаешься, и что ты не виноват, и что она не виновата. Что у вас семья, дети, что правда ничего не меняет. Только от этого знания ни хрена не легче. Единственное, чего я не знаю, — что со всем этим делать мне. Вы жертвы — я подлец. Круто придумано, не спорю, но я устал, Дим, правда. Я знаю всё, что ты мне можешь сказать, понимаю, что надо послать тебя и забыть. Но не могу, потому что мне тоже плохо, когда плохо тебе.       Последние слова сорвались почти шёпотом, как признание, которого он не хотел. Его пальцы ещё крепче сжали Димины ладони.       Дима тоже не знал. Внутри было пусто. Он крепче прижал его к себе, в надежде слиться в одно целое, украсть хоть часть тепла, которое всё равно скоро исчезнет. Отчаянно боясь, что стоит ослабить хватку — и Серёжа исчезнет. И эта ночь превратится в очередной сон о потере.       Он снова первым потянулся за поцелуем. Тот был мягким, осторожным, с привкусом горечи и отчаяния — как признание, в котором нет ни надежды, ни прощения. Серёжа не отстранился. Его губы дрогнули, будто он пытался что-то сказать, но вместо слов выдохнул Димино имя — глухо, почти беззвучно. Вкус соли — от слёз или от пота — смешался с дыханием, и мир сузился до этой точки касания, до тонкой дрожи между «ещё можно» и «уже поздно». В этом поцелуе было всё, чего они боялись: усталость, боль, отчаянное желание удержать хоть что-то живое между ними.       И всё же — любовь.       Та, что не спасает, но не отпускает.       Та, что делает боль осмысленной, но убивающей.        А потом он всё-таки отстранился, но не отпустил. Они обнялись желая удержать время. Слова казались мелкими, беспомощными. Уходить не хотелось, но оставаться означало — тонуть ещё глубже.       Они стояли в тишине, слушая собственное дыхание — два человека, связанные любовью, которая давно стала раной. Их общая боль расправляла плечи, словно третья, невидимая фигура, молчаливо наблюдая за ними в холодном лунном свете. Дима чувствовал себя обессиленным. Он так надеялся, что когда-нибудь станет легче, что счастье всё-таки прорвётся сквозь этот мрак. Но счастье лишь махнуло ему рукой издалека — и растворилось, оставив его наедине с бездной и с Серёжей, с этим тихим, безысходным «мы», которое было и спасением, и проклятием одновременно.       Он уткнулся лицом в его шею, глубоко вдохнул этот знакомый запах — тёплый, живой, слишком настоящий, чтобы быть сном. Под ладонью он чувствовал быстрые удары сердца Серёжи, и это биение отзывалось эхом в его собственной груди, будто на короткий миг они дышали и жили в одном ритме.

По дороге одной, но в разные стороны

Кто мы с тобой? Орлы или вороны?

По дороге одной, но в разные стороны

Кто мы с тобой? Орлы или вороны?

      Дима вернулся в свой номер под утро, выпил свои таблетки, положил на тумбочку жены аспирин и бутылку воды, даже нашёл и принёс тазик. Он думал, уснуть не получится, но Морфей забрал его в свой плен, как только голова коснулась подушки. Снилось безбрежное небо. В нём клубились облака, и птицы рассекали воздух острыми крыльями. Одни — тяжёлые вороны, чёрные, с хриплым карканьем, звали его вниз, в мрак, к земле. Другие — орлы, светлые и величественные, парили высоко, увлекая взгляд туда, где горизонт растворялся в сиянии.       Он стоял на скале, и птицы кружили вокруг, предлагая ему выбрать сторону. Орёл призывал расправить крылья и лететь ввысь, вороны рвались в стаю, тянули в сторону хаоса, где было шумно, тесно и страшно. Дима чувствовал, что стоит сделать шаг — и всё решится: или полетит вслед за орлом, или рухнет в гогот чёрных крыльев.       — Дима… — позвал кто-то за его спиной, и он обернулся, но там никого не было, только ветер и эхо собственного имени.       Он проснулся, сердце билось слишком быстро. Комната была всё та же — серое утро за окном, стакан воды на тумбочке. Но ощущение выбора, от которого не уйти, осталось висеть в груди, как тяжёлый камень.       Вороны и орлы будто не исчезли с пробуждением: он всё ещё слышал их крики где-то на краю сознания. Чёрные тянули вниз — туда, где вина, старые тайны и Серёжа, которого он так и не смог отпустить. Белые манили вверх — к свету, к Катиной улыбке, к их общему прошлому, которое всё ещё можно было удержать.       Дима закрыл глаза ладонью. Перед ними возник Серёжа в дверях их номера, Катя с мутным взглядом, он сам, застывший между прошлым и настоящим.       Он сел на кровати и, как часто бывало последние два месяца, ощутил головокружение — мир вокруг поплыл. Лоб и виски ломило тупой, вязкой болью, глаза резало от света, а в ушах всё ещё стоял тонкий писк. Руки дрожали, когда он поднёс стакан к губам. Сны стали такими яркими, что пробуждение больше напоминало падение из одной реальности в другую. А ещё — бесконечная усталость, будто постоянно уходили. Дима провёл ладонью по лицу и тихо выдохнул. Он понимал, что травма оставила в нём не только шрамы, но и ту шаткую грань, где сон и явь смешивались, а вороны и орлы жили рядом с ним и днём, и ночью. Он вздохнул.       — Чёрт, — прошептал сам себе, от боли физической и эмоциональной.       И тут зашевелилась Катя. Она простонала от боли, и голос её вернул Диму в реальность — туда, где таблетки, стакан воды и разговор, которого не избежать.       — Чёрт, голова раскалывается, — простонала Катя, едва открыв глаза.       — Таблетки и вода на тумбочке, — отозвался Дима.       — Спасибо, — прошептала она, проглотила таблетку и отправилась в душ. Вернулась уже более довольная жизнью, с чуть живым румянцем.       — Как погуляла? — осторожно спросил он. Ему хотелось задеть тему Серёжи, но он не знал, как подступиться. Что сказать? «Зачем ты притащила в нашу постель моего любовника? Зачем вскрыла рану, которая и так ещё кровоточит?»       — Я… кажется, половину вечера вообще не помню, — призналась Катя.       — И как добралась до номера? — уточнил Дима.       Она прикрыла глаза ладонью.       — Бля…       — Я тоже очень удивился, — осторожно заметил он — Ты просила прекратить общение и притащила его в нашу кровать.       — Прости, я… — Она осеклась.       — Почему? — спросил он тихо.       — Не знаю, — Катя покачала головой, явно пытаясь воспроизвести в памяти вчерашние кадры. — Вчера мне тоже был интересен этот вопрос.       — Какой?       — Почему ты выбрал его?       Дима задержал дыхание.       — Я не выбирал его. Я выбрал тебя.       — Выбрал или не смог поставить точку? Думаешь я не вижу какие взгляды ты бросаешь на него? — спросила она, переходя в привычную оборону. Она была права, но это ничего не меняло.       — Кать…       — Ладно, — резко оборвала она. — Пошли собираться. У нас сегодня дружеский турнир по паделу.       — Какой ещё падел?       — Ну, решили, что здорово провести турнир.       — Я в душе не ебу, как в него играть.       — Тебе расскажут. Сегодня мы в паре с Матвиенко и Ромкой.       — Сережа уже больше года тренируется, он половину Площадки в эту секту затащил.       — И как же он обошел тебя стороной?       — Игры руками не моя сильная сторона, — честно сказал Дима, а потом осторожно уточнил, — Надеюсь, ты не сильно расстроишься, если мы продуем?       — Я скорее удивлюсь, если вдруг выиграем, — сказала Катя с кривой улыбкой.       Корты падела блестели от утреннего солнца. Стеклянные стены, сетка, мячики, отскакивающие со странным глухим звуком — всё выглядело так, будто они попали в чужой мир.       — Держи ракетку крепче, — подсказал кто-то сбоку.       Дима пожал плечами. Ракетка казалась игрушечной, удары — нелепыми. Катя тоже пыталась изобразить уверенность, но с первого же мяча промахнулась, и тот улетел в сетку.       — Ну, бывает, — засмеялась она, но смех вышел нервным.       Сережа двигался иначе. Уверенно, спокойно, словно на этом корте он жил всю жизнь. Каждое его движение было отточенным: лёгкий прыжок, точный удар, мягкий разворот корпуса. Он не просто играл — он управлял игрой. Даже ошибки партнёра сглаживал без усилий, как будто не замечал их. Он подсказывал, как замахиваться, как отбивать. Был внимательным и чутким.       Дима любовался им. Он не мог заставить себя включится в игру, тело все еще иногда подводило. Сейчас оно синхронизировалось с разумом и единогласно решило не тратить силы на бесполезное занятие.       Дима чувствовал себя деревянным. Ракетка то выскальзывала, то отскакивала слишком слабо. Несколько раз он промахнулся мимо мяча. Катя тоже не особо старалась, хотя они и старались веселится.       — Ну что, команда надежды? — подшутил Сережа, улыбаясь.       — Мы скорее команда безнадёжности, — ответил Дима, стараясь скрыть раздражение.       Они пробовали атаковать, но мяч почти всегда возвращался обратно, и слишком быстро. Дима даже не успевал повернуться — а Серёжа уже ловил удар, красиво выгибаясь и посылая мяч в пустой угол.       — Это пытка, а не спорт, — заключил Дима.       — Для вас — первый раз, — мягко сказал Серёжа, протягивая ей бутылку воды. — Ещё чуть-чуть, и будет получаться. Он оказался не прав. Игра закончилась со счётом 26:2. Хуже и не придумаешь, причем если бы не Рома у них и этих двух очков не было бы. К счастью Катя действительно получала удовольствие от игры и не расстроилась. Она позировала, улыбалась и была довольна жизнью. А Дима не мог избавится от мысли, что вся его жизнь это вот эта игра. И каждый кто в его команде обречен.       Он сам обречен. Глупо было винить в их проигрыше плохое самочувствие, но с каждой минутой ему становилось хуже. Катя, к счастью, была больше увлечена тем, что пыталась справится с ракеткой, а потом когда они пожали руки победителям собиралась пойти с Ирой по магазинам. Прежде, чем уйти она внимательно посмотрела на него и уточнила:       — Ты в порядке?       — Ага, немного отдохну, и всё будет хорошо. Иди, развлекайся.       Катя упорхнула. Дима попрощался с Ромой, которому позвонила жена, и прикрыл глаза. Самочувствие, ещё с утра оставляющее желать лучшего, дошло до критической отметки.       В висках гулко билось, словно кто-то забил туда невидимый молоток. Мир начал плыть — линии корта расплывались. Голова стала тяжёлой. Каждое движение отзывалось тупой болью в шее, а в затылке стоял холодный комок, который не рассасывался уже несколько недель.       Дима опустился на лавку, уставившись в пол. Он старался перевести дыхание. Сердце билось слишком быстро, и от каждого удара по телу расходилась дрожь. В ушах появился тонкий свист — тот самый, который не уходил с момента аварии. Руки он сжал на коленях, чтобы никто не заметил, как они дрожат. «Ничего, пройдёт», — привычно соврал себе. В голове закаркали вороны.

Скажи мне, кто не ошибся, не сбился в жизни ни разу

Кто первый остановился, когда его несёт

Ломали нетерпеливо, в упор не слушая разум

Хотели, чтобы красиво, но всё наоборот

      Сережа опустился на лавку бесшумно, но даже этот мягкий звук отозвался в голове гулом, На секунду показалось, что кто-то ударил в большой колокол прямо под черепом. Дима устало сжал виски, стараясь избавится от неприятного чувства.       — Где твои таблетки? — тихо спросил Сережа.       Дима моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на человеке рядом. Мозг плыл, звуки становились вязкими, медленными. Он растерянно посмотрел на Сережу, наконец понимая, что забыл про лекарства, про то, что при нагрузках нужно было чуть увеличивать дозу. Физические упражнения все еще были в списке не рекомендованных, но отказаться он не мог. Мог — говорил тихий, занудный голос в глубине сознания, — но не хотел. Он запутался, сбился с пути. После травмы все стало каким-то зыбким — время, память, равновесие. Иногда он ловил себя на том, что не может вспомнить, зачем пришел в комнату, или вдруг ощущал, что ноги не слушаются, будто между мозгом и телом вставили фильтр задержки.       Сережа заметил, как у него дрожат пальцы.       — Сиди, — коротко сказал он и полез к рюкзаку. Нашел знакомую баночку, открыл и протянул Диме вместе с бутылкой воды.       — Спасибо… — выдохнул тот, глотая с усилием. Горло пересохло, сердце билось неровно, с перебоями. На лбу выступил холодный пот, ладони стали липкими.       Он закрыл глаза и попробовал дышать ровнее. В висках звенело, и где-то в глубине черепа пробежала тупая волна боли.       — Ты как? — спросил Сережа, не отводя взгляда. — Только честно.       — Уже лучше, — соврал Дима, хотя на самом деле перед глазами все еще плыло, а тело оставалось ватным. Еще пару минут было легче, но стоило сесть и дать хотя бы видимость отдыха, как организм тут же сдался.       — Как тебя жена одного оставила?       — Я не маленький ребенок, за мной не нужен присмотр.       — Как бы не так, — скептически заметил он.       Дима метнул на него возмущенный взгляд и попробовал встать. Видимо он поспешил, ибо голова закружилась и если бы не Сережа он бы точно упал.       «Черт» — подумал Дима, понимая, что Сережа прав. Он может и не маленький ребенок, но отчего то постоянно хочет себя угробить.              — Сереж, я все контролирую, — в слух он сказал совершенно другое.       — Я знаю, как ты «все контролируешь», — хмыкнул тот. — Пошли, я провожу тебя в номер. Надеюсь, за пару часов ты придешь в себя.       — Я сам дойду.       — Я в курсе. Но позволь мне убедиться, что с тобой все хорошо, — сказал Сережа упрямо, подставив плечо.       Дима не стал спорить, чужая забота приятно грела душу. К тому же шум крови в ушах перекрыл всё — и гордость, и усталость, и желание доказать, что он справится. С каждым шагом кружилась голова, мышцы слабели, руки дрожали едва заметной дрожью. Мысль о том, что он, может быть, действительно перегнул, была липкой, тяжелой — как комок, который никак не удается проглотить. Может, пора хотя бы раз послушаться кого-то, кроме самого себя.       До номера дошли быстро, и даже повезло никого не встретить — у Димы не хватило бы сил на разговоры и улыбки, пришлось бы делать вид, что он в порядке и у него точно не получилось бы. Глаза болезненно резало светом, в висках хлюпала тупая боль. Сережа убедился, что Дима в номере, и уже собирался уйти, но Дима остановил его, неожиданно крепко схватив за руку.       — Останься.       — Дим, зачем? У меня через пару часов игра с Антошей.       — Но сейчас же ты свободен.       — Свободен.       — Побудь со мной.       Сережа помедлил. Дима держал крепко, он не знал зачем попросил его остаться, если пару минут назад говорил, что справится сам. Мысли давно не успевали за словами. В этот момент оставить Сережу у себя казалось жизненно важным. Он открыл дверь и буквально втянул в свой номер.       — Дим, тебе бы поспать.       — Всё равно не смогу, — хрипло ответил опускаясь на кровать. — Буду думать о тебе, о нас. Не знаю… мне кажется, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни и снова ломаю себя.       — Ты сам это сказал, — устало согласился Сережа, опускаясь рядом.       — Я не знаю, что мне делать.       — Ты хотел жить красиво, а получается наоборот.       — Савина спросила, почему мама плачет. Я не могу подвести дочь, — неожиданно сказал Дима, испуганный голос дочери все еще являлся в кошмарах. И при всем обилии ужасов этот был худшим.       — А себя можешь? — мягко, но жестко спросил Сережа. — Ты же только хуже делаешь, пытаясь спасти то, что уже нельзя спасти.       — А если можно? — неуверенно, почти шепотом, спросил Дима.       — Тогда зачем я здесь? Почему ты не можешь меня отпустить?       — Я мудак, — тяжело выдохнул Дима, ложась на кровать и уткнувшись лицом в подушку. Голова раскалывалась, мышцы сводило, шум в ушах стал низким гулом.       Неожиданно пришло осознание. Они лишь играли в семью. Притворялись, что всех все устраивает, боялись растроить детей, друг друга. Хотелось всё сделать хорошо и правильно, но ничего не получалось.       Сережа аккуратно пересел ближе, провёл рукой по его голове — мягко, ласково. Пальцы скользнули по волосам, чуть задержавшись на затылке, будто стирая ту боль, что там жила. Дима прикрыл глаза, растворяясь в этом прикосновении, позволяя себе выдохнуть по-настоящему.       — Всё будет хорошо, — утешающим голосом сказал Сережа.       — Спасибо, что остаёшься рядом, хотя должен послать, — глухо ответил Дима. Голос его дрогнул, как будто внутри зашуршала пустота.

По дороге одной, но в разные стороны

Кто мы с тобой? Орлы или вороны?

По дороге одной, но в разные стороны

Кто мы с тобой? Орлы или вороны?

      Дима отчаянно делал вид, что всё в порядке. Улыбался, кивал, шутил с друзьями, снимал ролики — будто всё было по-старому. Он старался не думать о своих срывах, списывая их на «посттравматический синдром», как говорил врач. Но в голове упрямо звучал голос Серёжи:       — Тогда зачем я здесь? Почему ты не можешь меня отпустить?       Ответа у Димы не было. Просто когда становилось совсем плохо, он шёл не к жене, не к друзьям, не к психоаналитику — а к нему. К тому без кого не получалось. Иногда ему казалось, что он умер в той аварии — не успел затормозить, врезался в дерево и теперь живёт где-то между мирами, в аду, где ему и место.       — Готов? — вырвала его из раздумий Катя.       — Да, — коротко ответил Дима, заранее приняв двойную дозу таблеток.       Сегодня они ехали в пустыню — на закрытие РПЛ. Весёлое приключение: джипы, сафари, ужин под звёздами. Все вокруг радовались, смеялись, обменивались шутками. Дима улыбался им в ответ, но внутри хотел лишь одного — лечь и не просыпаться. Серёжа бросил на него быстрый, внимательный взгляд и демонстративно сел в другую машину — к Саше Вашу и остальным парням. Может, так даже лучше. Может, если сам Дима не способен отпустить, то Серёжа примет это решение за него. У него, в отличие от Димы, всегда получалось отпускать проще.       Машина рванула с места, и они выехали за город. Асфальт постепенно сменился песком, ветер бил в лобовое стекло. За окнами мелькали пастухи с козами, редкие зелёные пятна оазисов, а дальше — бескрайние дюны, мягкие, будто вымытые акварелью.       Катя снимала всё на телефон: золотые волны песка, солнце, собственную улыбку в отражении стекла. А Дима откинулся на спинку кресла, пытаясь слушать разум. «Это просто поездка. Просто песок. Просто люди рядом», — повторял он про себя.       Но шум ветра в голове заглушал все доводы. Каждый прыжок джипа по дюнам встряхивал его изнутри — будто где-то глубоко шёл свой внутренний спор: вороны против орлов. Внизу — тень, усталость и прошлое; вверху — свет, возможность дышать свободно.       Но шаг к этому свету давался слишком тяжело.       Все смеялись, катались на верблюдах, делали селфи на фоне заката. Дима стоял чуть в стороне, прикрывая глаза от ослепительного солнца. Усталость накрывала его волной — густой, вязкой, будто сам воздух пустыни тянул его вниз. Он всё же достал телефон, включил запись — по инерции, потому что так нужно.       — Смотрите, какая красота, — говорил он в камеру, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Тут «Винлайн» написано!       Сережа стоял неподалёку. Они оба отказались от алкоголя — Серёжа из принципа, Дима потому, что смешивать спиртное с лекарствами было бы самоубийством. Он и так нарушал запрет на сигареты, чувствуя, как каждая затяжка разъедает горло.       Катя стояла рядом с Ирой, они что-то оживленно обсуждали, Рома снимал кого-то на видео, Антон куда-то пропал. Дима чувствовал себя стариком среди молодых — отстранённым, выжженным.       И вдруг заметил, как Серёжа, закончил флиртовать с какой-то девушкой, отступил от компании и направился к нему.       — Ты как? — спросил он, глядя прямо, почти требовательно.       — Не надоело спрашивать?       — Надеюсь, однажды услышу что-то новое.       — Увы, — Дима усмехнулся и, помолчав, вдруг тихо добавил: — По дороге одной, но в разные стороны…       — Что?       — Так песня вспомнилась.       — Перестань курить, — устало попросил Серёжа. — Прекрати себя убивать, ты ведь делаешь все только хуже.       — Хуже быть не может, а лучше уже было, — ответил Дима, чувствуя раздражение, сквозившее в его тоне. Но он и правда не мог сказать ничего другого. Мысли путались, боль стала привычной, а слова — механическими. Он выдохнул дым и почти шепотом произнёс: — Прости.       Над дюнами зажигались первые звёзды, и смех компании смешивался с шорохом песка.       Шоу должно продолжаться.       Вернулись они уставшие, обветренные, но довольные — по крайней мере, на вид. Катя оживлённо делилась впечатлениями, листала отснятые видео, смеялась над неудачными дублями. Дима подыгрывал, улыбался в ответ, хотя внутри всё гудело. Он всё же уговорил её вернуться пораньше — сославшись на усталость, головную боль, таблетки.       Стоило голове коснуться подушки — и он провалился в сон.       Проснулся он от странного звона — будто кто-то уронил металлический поднос или ложку в коридоре. Свет уже пробивался сквозь плотные шторы. Голова гудела, но не от боли, а от пустоты. Катя ушла, решив не будить и дать ему поспать.       Дима машинально потянулся за телефоном — и тут же пожалел об этом. История в Instagram.       Катя.       Сережа.       Бассейн, утреннее солнце, голубая вода. Они вдвоём.       Без него.       Он смотрел на экран, простая картинка. Дружеская, ему бы испытать облегчение. Его жена, мировая женщина. Она не просто простила, его, а и общается с человеком, который чуть не разрушил её брак. Он вроде и понимал это, но подсознание шептало другое: «Без меня им лучше. Им обоим.»       Он не знал, сделали ли они это нарочно — просто не подумали или действительно хотели задеть. Но ощущение было такое, будто в грудь воткнули нож и провернули несколько раз.       Экран мигнул — новое сообщение от Кати в Telegram:       Как ты? Если проснулся и нормально себя чувствуешь, подходи к бассейну. Тут офигенно ❤️       Он долго смотрел на сообщение, потом погасил экран и положил телефон лицом вниз. За окном шумели пальмы, воздух дрожал от жары, а внутри — звенела та же тишина, из которой не было выхода.