Ныряй без остатка

      Но как же мне хорошо, что я тебя нашёл.

      И смотрю на мир на этот дикий, как на шоу.

      Нам повезло с тобой — и это поймет любой,

      Главное, что в жизни в этой есть Любовь!

      Дима стоял на влажном тёплом песке. Перед ним шумело Средиземное море — не яркое, не рассветное, а вечернее, глубокое и тяжёлое, окрашенное в сине-фиолетовые тона. Волны лениво набегали на берег, оставляя тонкие серебристые полоски пены, которые тут же исчезали в темноте. Воздух пах солью, нагретым за день камнем и чем-то удивительно родным. За спиной, чуть выше по склону, стоял их маленький домик — белёный, с облупившимися ставнями и крошечной террасой. В окнах теплился мягкий золотой свет. Улицы городка уже погрузились в сон: ни людей, ни голосов, лишь далёкий звон посуды из какой-то поздней траттории да ровное дыхание моря.       Сережа подошёл и мягко накинул на Диму лёгкий плед, пахнущий морской солью и домом. Он был рядом такой знакомый, близкий, родной, но в то же время изменившийся. В его тёмных волосах проступила благородная седина, а глаза стали спокойнее, добрее, будто он прожил десятки тихих лет в этом городке, впитав его умиротворённость.       — Тебе всё не спится? — тихо спросил он, чтобы не разрушить вечернюю нежность вокруг.       — Решил подышать свежим воздухом, — ответил Дима, понимая, что давно не чувствовал такого покоя.       — Волнуешься перед встречей с внуками? Думаешь, Савина всё же не решится оставить нам мальчишек? — Дима замер. Какие внуки, Савина сама еще ребенок? Он не понимал, что происходит. Он ведь только недавно уехал из клиники и Катя сообщила о разводе. Почему сейчас он стоит на берегу, и ему так спокойно и хорошо. Может это все не правда? Может мозг просто придумал эту реальность, принял желаемое за действительное.       Дима вздрогнул, кажется, он впервые честно признался себе, что мечтает о такой старости. Он и Сережа. Он желает, чтобы Катя его выгнала, чтобы он смог уйти. Изменить свою жизнь, выбрать новую реальность вместо надоевшей старой.       — Не знаю, — растеряно ответил он, желая заполнить паузу хоть чем-то.       — Не волнуйся. Справимся. Мы и не с таким справлялись. К тому, же они с мужем тоже хотят отдохнуть, а мы явно будем лучшими нянями, — сказал Сережа, обнимая его со спины.       — Ага, — кивнул Дима, всё ещё пытаясь уловить границу между сном и явью.       — Катя звонила, — продолжил Серёжа. — Сказала, что приедет раньше. Передавала привет. Просила встретить её в аэропорту, я согласился и пришёл забрать тебя в кровать. Завтра рано вставать.       Дима сглотнул. Сережины слова звучали слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Это всё реально?       Мягко улыбнулся Серёжа.       — Конечно. Это та реальность, которую мы создали сами.       Дима хотел обернуться, увидеть его глаза вблизи, услышать эти слова не ушами, а сердцем. Хотелось поверить, что в этой реальности действительно есть место для него — настоящего, уставшего, запутавшегося. Но стоило ему сделать движение, как образ Серёжи начал медленно растворяться. Ветер уносил его за море.       — Подожди, — сорвалось у него, но голос исчез в пустоте.       Он открыл глаза и понял, что домик исчез. Теперь он снова в Москве моложе лет на двадцать и несчастнее лет на миллион. Несколько долгих секунд лежал, уставившись в потолок, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. В такие моменты особенно сильно хотелось курить — не из желания, а по инерции, чтобы заполнить маленькую, но острую пустоту внутри.       Он знал, что должен быть с семьёй. С Катей. С детьми. Он любил их — искренне, по-настоящему. И точно знал: он не сможет разрушить их мир лишь ради того, чтобы позволить себе мечту о другом счастье, пусть и таком тёплом, как во сне.       А ещё была вина. Долгая, тёмная, тихая. И страх.       Ведь если он отдастся чувствам, то что будет дальше?       Он ведь уже однажды всё потерял — самого себя.       Дима осторожно повернулся, ожидая увидеть рядом жену. Но вместо неё увидел Серёжу. Тот спал: лицо спокойное, чуть нахмуренное во сне. Одеяло сбилось к ногам. Он выглядел таким живым, настоящим, домашним, родным. Дима почувствовал, как его грудь наполняет одновременно тепло и боль.       Хотелось закурить. Очень. Но в голове всплыли обиженные слова Сережи из Абу-Даби «Ты можешь выбрать меня, а не никотин». Дима мог, наверное. Он ведь даже сейчас не выбрал его. Подсознание выбрало, а сам Дима позволял своей жизни плыть по течению, выбирая правильно, а не хочу. А потом, вспомнились слова из сна «Реальность, которую мы сделали сами». А может это реально? Может когда-то лет через надцать в их жизни будет все это.       Савина будет привозить к ним своих детей, Катя звонить Сереже, чтобы они её встретили.       Может это все возможно?       Он вышел на кухню. Наполнил стакан водой, почувствовал, как дрожат пальцы.       Жизнь сама поставила его к краю обрыва и предложила шагнуть.       В один миг он потерял то, что строил пятнадцать лет. И всё же внутри росло что-то странное. Не радость, не облегчение — надежда. Тихая, робкая, почти стыдливая. Мир намекал ему, что даже после утраты может быть начало. Может быть что-то лучшее. Или просто честнее.       Но дети…       Сумеет ли он сохранить с ними отношения если уйдет, смогут ли они простить ему, сможет ли простить его Катя? И главное, сможет ли он простить себя сам? В голове метались два сценария, как киноплёнки, наложенные друг на друга: в одном он собирает чемодан под тихий плач дочери, в другом — смех Савины на той самой террасе у моря. Оба казались одновременно и правдой, и предательством.       Когда он вернулся в спальню, Серёжа всё ещё спал. И Дима неожиданно понял, что хотя бы сейчас — в эту одну ночь — он не должен выбирать. Он может просто быть.       Он лёг рядом и осторожно прижался к нему.       Тепло Серёжи было настоящим.       Настолько настоящим, что хотелось плакать от облегчения и страха одновременно.       Так он и уснул в тревоге и сомнениях, в потере, но с маленькой надеждой, что впереди может быть что-то светлое.       Проснулся он от солнечных лучей и чужого внимательного взгляда.       — Доброе утро! — улыбнулся Серёжа, тёпло, почти смущённо. — Не могу поверить, что это всё реально. Что реален ты.       — Доброе, — тихо ответил Дима и потянулся к нему, легко касаясь губами, стараясь убедить себя: да, он здесь, настоящий.       — Ты как? — мягко спросил Серёжа.       — Пока не знаю. Только начинаю осознавать реальность.       — И как?       Дима замолчал. Слова застряли в горле. Всё было слишком другое, слишком новое, слишком хрупкое. Он не знал, как назвать это состояние — смесь страха, тепла, растерянности и какой-то тихой надежды, от которой становилось даже страшно.       И вдруг в голове всплыли строки Асадова:       — Как много тех, с кем можно лечь в постель,       Как мало тех, с кем хочется проснуться,       И утром расставаясь улыбнуться,       И помахать рукой и улыбнуться,       И целый день волнуясь ждать вестей.       Как много тех, с кем можно просто жить,       Пить кофе утром, говорить и спорить,       С кем можно ездить отдыхать на море,       И как положено, и в радости и в горе,       Быть рядом, но при этом не любить.       Как мало тех, с кем хочется мечтать,       Смотреть, как облака роятся в небе,       Писать слова любви на первом снеге,       И думать лишь об этом человеке,       И счастья большего не знать и не желать.       Как мало тех, с кем можно помолчать,       Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,       Кому не жалко год за годом отдавать,       И за кого ты, сможешь, как награду,       Любую боль, любую казнь принять.       Вот так и вьется эта канитель,       Легко встречаются, без боли расстаются,       Все почему? Все потому, что много тех,       С кем можно лечь в постель,       И мало тех, с кем хочется проснуться.       Мы мечемся, работа, быт, дела,       Кто хочет слышать, все же должен слушать,       А на бегу увидишь лишь тела,       Остановитесь, что бы видеть душу.       Мы выбираем сердцем, по уму,       Боимся на улыбку улыбнуться,       Но душу открываем лишь тому,       С которым и захочется проснуться.       Как много тех, с кем можно говорить,       Как мало тех, с кем трепетно молчанье,       Когда надежды тоненькая нить,       Меж нами, как простое пониманье.       Как много тех, с кем можно горевать,       Вопросами подогревать сомненья,       Как мало тех, с кем можно узнавать,       Себя, как своей жизни отраженье.       Как много тех, с кем лучше бы молчать,       Кому не проболтаться бы в печали,       Как мало тех, кому мы доверять       Могли бы то, что от себя скрывали.       С кем силы мы душевные найдем,       Кому душой и сердцем слепо верим,       Кого мы непременно позовем,       Когда беда откроет наши двери.       Как много их, с кем можно не мудря,       С кем мы печаль и радость пригубили,       Наверно только им благодаря,       Мы этот мир изменчивый любили.       Серёжа смотрел внимательно, пытаясь понять, что именно творится внутри него.       — И к чему это? — мягко спросил он. — Асадов если не ошибаюсь.       — Не ошибаешься, — кивнул Дима, — просто я вот только сейчас осознал, что с тобой я хочу проснуться.       — Это ты или таблетки за тебя говорят?       — Таблетки говорят, о том, что умирать не так заманчиво, как жить. Но они врут. Смерть, — Дима задумался, — она будет со мной всегда. Просто с тобой я действительно хочу просыпаться, тебя я понимаю и ты к сожалению понимаешь меня тоже. Этот стих он о тебе.       Серёжа кивнул и сам чуть подался вперёд, решившись не только на движение, но и на что-то гораздо большее. Он медленно провёл пальцами вдоль Диминой руки — от локтя до запястья, тёплой, уверенной линией. Когда их взгляды встретились, Дима почувствовал, что внутри что-то дрогнуло, распахнулось навстречу .       Серёжа коснулся его губ сначала осторожно, спрашивая разрешения. Но когда Дима ответил — лёгким вдохом, едва заметным движением навстречу — поцелуй углубился сам собой. Он был мягким, тёплым, удивительно спокойным. В нём не было спешки, не было попытки доказать что-то или удержать. Только тишина, нежность и странная уверенность в их будущем.       Рука Серёжи легла ему на спину — уверенно, но бережно. И Дима, сам того не замечая, расслабился, находя ту точку, где можно перестать бороться.       — Всё будет хорошо, — сказал Серёжа, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова увидеть его глаза. Не как обещание, не как успокаивающую фразу — а как констатацию, которую невозможно опровергнуть.       И впервые за долгое, слишком долгое время Дима почувствовал, что верит.       Эти слова не звенели пустотой, не ударялись о стену внутри. Они просто легли туда, где всегда было беспокойно и тесно, и вдруг стало просторнее.       Голова очистилась.       Тишина теперь была настоящей — не той натянутой пустотой, что возникает перед бурей, а тишиной, в которой можно дышать. Не было привычного гудения мыслей, тревожных крючков, которыми он цеплял сам себя. Не было желания всё разобрать по частям, пересмотреть, оправдать, объяснить.       Было только тепло рядом. Тёплое плечо. Тёплая рука. И ощущение, что можно просто лежать, просто быть — без того, чтобы убегать от себя. И в этот момент Дима понял: он не может запретить себе это. Не сегодня. Не сейчас. Пусть завтра снова нахлынет вина, пусть придётся искать слова для детей и смотреть в глаза Кате. Но этот час, эта тишина между вчерашним сном и завтрашней бурей, принадлежала только им. И он имел на неё право.

      Я ускоряю шаг наперекосяк.

      Мы продолжаем марш, но стрелять нельзя.

      Нам не хватает так дней календаря.

      Песни написаны зря.

             Строки сами звучали в голове. Не громко, но ровно настолько, чтобы резало по сердцу. Они оставались в сознании, точно озвучивая мысли. Дима чувствовал себя так же: идёт вперёд, спотыкается, но всё равно идёт. Он сходил на съёмки «Игры в правду», выпил лекарство, поговорил с психиатром.       Депрессию ему поставили теперь уже официально. Дима кивнул: для него это не новость и не внезапный диагноз, а давно знакомый фон, по-своему привычный. Врачи скорректировали лечение, и он всё-таки нашёл в себе силы рассказать о своём состоянии сначала Титовым, а потом и Стасу.       Он до ужаса боялся всех подвести и что он перестанет себя контролировать и делать хорошую мину при плохой игре. Близкие люди имеют право знать, что с ним происходит. Это тоже в какой-то степени терапия. Слава с Олегом восприняли всё спокойно — крепко обняли, сказали, что помогут, что поддержат, что при необходимости дадут контакты своих специалистов. Дима лишь улыбнулся — благодарно, хоть и немного неловко.       Стас же, как всегда, был громче всех. Сначала наорал, почему тот так долго молчал, а потом уже предлагал отпуск, помощь, контроль и вообще:       — Я о таком не должен узнавать последним!       Дима только вздохнул: теперь придётся отчитываться перед Стасом о каждом чихе. Тот умел быть невыносимо заботливым — в худшем и в лучшем смысле.       Позже, в курилке, он рассказал о своём состоянии Антону и минским ребятам. Увидел в их глазах испуг, растерянность, беспомощную жалость. Это было хуже, чем любая брезгливость. Они волновались за него и Дима боялся, что теперь вокруг него будут ходить на цыпочках, Игорь застал их уже под конец разговора. Дима успокаивал их, уверял, что всё нормально, что с этим можно жить и что он, вопреки виду, не разваливается прямо сейчас. Они вышли, оставив Диму с Игорем. Дима сделал очередную затяжку, к счастью, Игорю ничего не надо объянять.       Про развод он так и не сказал.       — Ну что, теперь все в курсе? — спросил Игорь, прислоняясь к стене. Курить он бросил, но вот ходить в курилку не перестал.       — О том, что я псих? — ухмыльнулся Дима. — Ага. Хотя я уже жалею. Площадка приняла спокойно, а вот у Импрокома коллективно дёргаются веки: Стас считает минуты до апокалипсиса.       — Думаю, Титовы что-то такое ожидали. У нас тут нормальные не водятся, — отмахнулся Игорь. — Да и к твоей тьме все давно привыкли как к чему-то неизменному.       — Она так заметна?       — Скажем так: даже если выключить свет, ты всё равно отбросишь тень.       — Прекрасно. Значит, поэтому нас боятся оставлять наедине. Вдруг синхронизируемся и устроим файер-шоу.       — Жаль, что мы не на балконе, — протянул Игорь. — Рванули бы показательно из окна — чисто чтобы у них раз и навсегда появился критерий, где настоящий пиздец.       Дима хмыкнул:       — Ага. «Учебная тревога: два идиота проверяют гравитацию».       — Слушай, — Игорь приподнял бровь, — интересно, в какой момент у нас бы проснулся страх смерти?       — Игорёшь, ты слишком хорошо обо мне думаешь. Я был в секунде от неё — и желание жить так и не проснулось. Видимо, атрофировалось. А у тебя, — Дима задумался, — не знаю, может, ты бы и пожалел по пути, что задумал такую шутку.       — Вряд ли, скорее бы жалел, что не заснял этот прикол на камеру.       — Да, ладно мы всё равно не решимся. Ибо смерть не подарит покой, нас и на том свете достанут, чтобы объяснить, почему мы не правы.       — Сережа может.       — Арс тоже. И тогда уже мы узнаем, что такое настоящий пиздец.       Игорь кивнул, явно представляя эту картинку. Дима затянулся догорающей сигаретой. Таблетки помогут ему не думать насколько в этой шутке мало шутки, но до этого момента надо дожить. Пока ничего не изменилось, жить всё так же не хотелось. Человек с медицинским образованием внутри него говорил, что слишком мало времени прошло. Всего пару дней, все и не должно поменяться. Вчера и так было удивительно хорошо. Они с Сережей валялись на кровати, смотрели фильмы, разговаривали. Он так старался не думать о Кате и разводе, что даже не позвонил детям, хотя всегда набирал их когда собирался уезжать.       Стало стыдно, теперь он начинает подводить их.       — Как у вас, кстати, с Катей? — спросил Игорь, когда Дима выбросил одну сигарету и уже машинально потянулся за следующей.       — Судя по всему, скоро вступлю в клуб разведённых, — растерянно сказал Дима, пытаясь переключиться на Игоря, лишь бы не думать о собственном.       — Как его основатель могу сказать: там не так уж плохо, — усмехнулся Игорь, но осознав фразу быстро стал серьезным. — Ты всё-таки решился?       — Она решилась, — тихо ответил Дима. — Сказала, что больше так не может. А я… Я за два дня даже ни разу не позвонил детям.       — Ты справишься. Сегодня позвонишь, — спокойно сказал Игорь.       — Да. Только страшно. И ещё вещи надо собрать.       — Бля, — тяжело вздохнул Игорь. — Если я скажу, что дальше будет чуть легче, тебе же всё равно не станет лучше.       Дима коротко мотнул головой. Он выбросил окурок, и рука автоматически потянулась к пачке, но Игорь мягко взял его за запястье и опустил ладонь вниз. Не грубо — осторожно, почти бережно.       — Хватит, — сказал он и в следующую секунду притянул Диму к себе.       Объятие вышло не резким, не внезапным — тёплым, медленным, выверенным. Игорь обнял обеими руками, прижал крепко, но не душа; чуть покачал, пытаясь вернуть Диме хоть какой-то баланс, которого у него уже давно не было.       Дима сначала стоял неловко, чуть скованно, не понимая, куда деть руки. А потом в нём что-то прорвалось — усталость за последние недели, бесконечная тревога, та самая тягучая боль в груди, которая никак не уходила. Он выдохнул стараясь выпустить весь воздух, который он держал в легких много лет. Тогда позволил себе ответить на объятие. Пальцы вцепились в ткань Игоревой куртки, лоб опустился ему на плечо. На секунду — всего секунду — ему показалось, что он снова может дышать. И от этого незнакомого, забытого чувства в глазах резко защипало.       Игорь ничего не говорил. Просто держал.       Тепло, крепко, ровно настолько, насколько Диме было нужно.       И Дима вдруг понял, насколько сильно ему этого не хватало — простого человеческого контакта, ощущения, что рядом есть кто-то, перед кем не нужно держать спину прямой и изображать сильного.       Съёмки в тот день закончились непривычно рано, и он поехал к Серёже. Даже в мыслях он избегал называть это место домом. Несколько раз, проезжая знакомые перекрёстки, Дима подумывал свернуть: поехать домой, забрать вещи, поговорить с Катей и детьми. Но едва эта мысль подступала, руки начинали дрожать — тело само отказывалось приближаться к разговору, который способен перевернуть всё.       Он заехал в магазин и машинально набрал продуктов, какие-то пирожки, овощи, фрукты. Он даже не смотрел, что брал, просто оттягивал момент когда нужно будет вернутся к Сереже.       Когда Дима, наконец, подъехал к квартире, Серёжа уже был дома. Он открыл дверь и притянул в объятия, стараясь убедится, что вот он живой рядом и никуда не собирается исчезать. С кухни тянулся запах мясо, стало стыдно, что его ждали, а он так оттягивал свой приезд. Мышцы сжались, готовые к удару.       — Что случилось? — тихо спросил он, отпуская, — Плохо себя чувствуешь?       — Нет, — привычно соврал Дима, увидев укоризненный взгляд сдался и признался, — Я так и не позвонил детям.       Серёжа чуть нахмурился, понимая, что дело не в этом или не только в этом, но решил не давить.       — Позвони, — сказал он мягко. — Тебе это нужно. Я пока подогрею ужин.       Дима кивнул. Телефон в руке казался тяжелее обычного. Он набрал номер дочери.       — Привет, малыш.       — Пап, а почему ты не ночевал дома? Тебе снова плохо? Ты в больницу попал?       — Нет, солнышко, всё в порядке, просто, — он замолчал, слова увязли в горле.       Они с Катей даже не обсудили, что сказать детям. Когда. И стоит ли вообще сейчас.       И вдруг мысль ударила резко, болезненно:       А вдруг это уже случилось? Вдруг то, чего он так боялся, уже стало фактом?       Но обсуждать такие вещи по телефону — неправильно. Важные слова произносятся лицом к лицу — чтобы дети видели: мама и папа рядом, вместе, что бы ни происходило. Что семья никуда не исчезает. Это важно. Это должно оставаться неизменным.       — Что «просто», пап? Ты пропадаешь.       — Я просто, занят по работе, — выдавил он.       — А, — облегченно выдохнула Савина, — У тебя гастроли? Ты скоро вернёшься?       — Да. Думаю, да.       Послышались шаги, шорох, и она кому-то передавала телефон:       — Да, мам, с папой говорю. Угу. Держи.       — Привет, Дима, — раздался голос Кати.       — Привет.       — Почему позвонил не мне?       — Я не знаю, что сказать. Как мы скажем детям?       Пауза растянулась. Воздух стал тяжелее, гуще.       — Надо всё аккуратно объяснить, — сказала она спокойно, почти выдохнув. — Савина уже взрослая, многое понимает. Да и Тео не маленький.       — Прости.       — Нет, Дим. Это всё, — она снова выдохнула. — Это не меняет того, что ты — отец моих детей. Нам нужно решать это вместе. В субботу сможешь приехать?       — Да. У меня съёмки только утром.       — Тогда ждем после них.       Они попрощались слишком быстро, слишком формально.       Когда звонок оборвался, время рванулось вперёд, смывая последние иллюзии. Всё происходило так, как он и ожидал — но от этого было не менее больно.       И где-то в глубине, тихо, почти шёпотом, снова прозвучало:       Мы продолжаем марш, но стрелять нельзя…       Он шёл вперёд, сам не понимая, куда.        Шёл, потому что иначе нельзя.       Шёл, чувствуя в каждой клетке утрату, но всё равно с маленькой, едва заметной надеждой, что где-то впереди, пусть совсем далеко, но есть свет.       Хоть какой-то.       Свой.

      Я ускоряю шаг, набираю ход.

      Скорость моих узлов, двойной разворот.

      Всё будет хорошо — но уже не нам.

      Торпеды под водой, руки по швам

      Дима сидел на диване, вертел в руках телефон и пытался осознать реальность. Всё менялось слишком быстро. Хотелось верить, что всё будет хорошо, но не верилось, что именно с ним. Говорят, опустившись на самое дно, можно найти точку опоры и подняться. Но его море оказалось многослойным, холодным и вязким: каждый раз касаясь дна, он обнаруживал ещё одно ниже.       Дно не имело конца. Торпеды взрывались где-то под водой, и каждое «бах» бросало его в новую реальность, в которой ему не было места.       Он не знал, сколько так просидел. В какой-то момент почувствовал руки Серёжи на плечах, лёгкий поцелуй в шею и крепкое, тёплое объятие со спины.       — Ты как? Что-то случилось?       Дима долго молчал, прежде чем выдохнуть:       — Я только сейчас осознал, что всё это надо сказать детям. Что пока я им вру всё в порядке, а после разговора всё изменится окончательно.       — Дальше будет легче.       — До этого «дальше» ещё дожить надо. Пока всё только хуже.       — Таблетки пьёшь?       — Да. Заебался. Сначала последствия аварии, потом последствия таблеток после аварии.       — Ты же понимаешь, дело не только в них? — осторожно спросил Серёжа и развернул его к себе, заставляя встретиться взглядом.       Дима устало кивнул и сжал его руки. Серёжа чуть подался вперёд, проверяя, не отстранится ли тот. Но Дима, наоборот, сам потянулся к нему, хотелось расслабиться, отпустить вечный контроль. Губы встретились неловко, почти робко. Сережа аккуратно нащупывал границы, а Дима чувствовал себя треснувшей вазой, готовой распасться от любого неосторожного движения. Но Серёжа держал крепко — и в этом Дима вновь находил ощущение жизни. У него всегда были тёплые, надёжные руки. Он обнимал мягко, но уверенно: ладони легли на ключицы, пальцы чуть согнуты, большой едва касался кожи, вызывая по спине дрожь. Поцелуй был коротким, но в нём было всё, чего Диме так не хватало: простая, тихая нежность. Без вопросов, без попыток сразу что-то решить. Он уловил знакомый запах — чуть чая, чуть одеколона, чуть Серёжи. Так пахли спокойствие и дом.       Когда их губы разомкнулись, Дима задержал дыхание, боялся, что это мгновение исчезнет.       — Спасибо, что ты есть, — прошептал он почти в губы, не отстраняясь.       — Ты со всем справишься, — мягко улыбнулся Серёжа и потянул его за собой. — А пока пойдём ужинать.       — И что, даже приставать не будешь? — попытался пошутить Дима. Шутка прозвучала немного хрупко, но Серёжа понял. Они уже давно не занимались сексом: таблетки, стресс, усталость. Диму едва хватало, на то чтобы просто просыпаться по утрам. Удивительно, что Серёжа, который говорил, что ни дня не может без секса оставался рядом, обнимал, шептал нежности и не требовал ничего взамен.       — Я бы с удовольствием, — усмехнулся он. — Но сейчас тебе важнее выспаться. Вот придёшь в себя — возьмём отпуск, и я отыграюсь за всё своё вынужденное воздержание.       Их отношения давно вышли за рамки секса — и от этого стали только глубже, спокойнее, честнее.       Дима вдохнул и заставил себя отвлечься. На поверхности мыслей всплыло простое: Серёжа прав. Нужно просто дожить до завтра. Остальное придёт само.       Позже, когда они поднялись собирать ужин, Серёжа потянул его к кухне. Дима сделал шаг — и вдруг остановился, будто что-то пронзило тело изнутри. Он обернулся — и секунды хватило, чтобы снова наклониться к нему и коснуться губ.       Поцелуй оказался другим: глубже и решительнее. Дима мягко прижал его к косяку, чувствуя под ладонью твёрдость кости, тепло живой кожи. Серёжа тихо втянул воздух, но не отстранился — наоборот, притянул его за талию. Пальцы скользнули под футболку — уверенные, тёплые. Вторая рука легла на затылок, расходясь сквозь волосы.       Живой человек. Не мысль, не поддержка, не «держись» — просто он. И от этого было почти больно, как от слишком яркого света после долгой темноты: нечестно и спасительно одновременно.       Поцелуй растворился в дыхании. Их лбы соприкоснулись. Дима закрыл глаза — и почувствовал, как внутри, между рёбер, расправляется что-то затянутое.       — Я всегда знал, что люблю тебя, — тихо сказал он. — Но не думал, что можно вот так просто.       Серёжа притянул его ближе, коротким движением, желая собрать по крупицам.       — Можно, — ответил он. — Можно. И нужно.       Он провёл большим пальцем по щеке, скользнув к губам — лёгкое, невесомое касание. Дима поцеловал подушечку пальца и наконец пошёл на кухню, чувствуя, что в груди стало немного шире и свободнее.       Серёжа шёл рядом — не касаясь, но на расстоянии одной руки. И этого было достаточно.       Позже, лёжа в кровати, Дима прижимался к нему, вдыхая тёплый запах кожи и находя в его объятиях то простое спасение, которое казалось невозможным: мир, на мгновение перестающий дёргаться.       Утром были съёмки. Нервные, рваные, изматывающие. Дима надеялся, что сумел сохранить лицо — не выдать, как внутри всё дрожит, как трещат стены, удерживающие его собранность. Он цеплялся за ритм, за работу, за чужие голоса и привычные движения — лишь бы не остаться наедине с собой.       А потом нужно было ехать домой. В место, которое когда-то было домом, а теперь стало точкой напряжения, где воздух давил на грудь ещё с порога.       — Удачи, — сказал Арс и криво усмехнулся, не пытаясь смягчить слова. — Это будет пиздец. Но по-другому никак.       — Напишешь, как закончите, — мягко добавил Серёжа, притянул его к себе и крепко сжал, словно мог передать часть своей уверенности. — Ты справишься.       В последнее верилось с трудом. Но разве у него был выбор?       Дима приехал. Катя встретила его у порога. Их взгляды пересеклись без упрёков, без лишних слов. Мы справимся, сказали они друг другу одними глазами. Сейчас они не были мужем и женой со сложной, вымотанной историей. Сейчас они были союзниками. Родителями. Людьми, которым предстояло сделать самое трудное.       После дороги гул в голове не стихал. Сердце билось глухо и тяжело, будто заранее знало: будет больно. Будет трудно. Отступать нельзя.       Они усадили детей на диван и сами сели напротив. Пространство между ними стало слишком ощутимым, почти материальным. Наступил момент, от которого невозможно отвернуться, невозможно отложить, невозможно пережить «потом».       Савина сразу нахмурилась, в голосе прозвучал испуг:       — Что случилось? Кто-то умер? Заболел?       — Никто, — спокойно начал Дима, стараясь держать голос ровным. — Но мы должны сказать вам что-то важное.       — Опять плохие новости? — Савина скрестила руки, поставив между ними стену.       — Почему плохие? — аккуратно уточнил Дима.       — А у нас бывают другие? — бросила девочка.       Катя устало закрыла глаза:       — Савин…        — Что? — она вскинула подбородок, микроскопически дрожа. — Где я не права?       Тео тихо кивнул:       — Я тоже не помню, чтобы нам тут говорили хорошие новости.       Дима вздрогнул. Фраза ударила по нерву. Каждая плохая новость всегда была связана с ним. А он так старался держать их от этого, прятать, сглаживать углы — бесполезно.       Он сделал вдох — тот самый длинный, когда в лёгких становится холодно.       — Дети, мы вас очень любим. Вы — самое важное в нашей жизни. Но мы с мамой больше не будем жить вместе.       Мир остановился.       Савина резко вскочила с дивана.       — Пап, ты обещал! Ты говорил, что не уйдёшь! Вы разводитесь, это правда?       — Пока нет, — попробовала успокоить дочь Катя, Дима выгнул бровь, ему она сказала другое.       — Милая, — ласково сказал он, — Это ничего не изменит.       — Изменит! Уже меняется! — она посмотрела на родителей с отчаяньем и прокричала: — Я вас ненавижу!       Она выскочила из комнаты. Дверь хлопнула так громко, что у Димы дёрнулось сердце. Катя тут же поднялась и пошла за ней, но перед уходом бросила короткий взгляд через плечо — «держись».       Тео остался сидеть. Губы дрожали, глаза наполнились слезами       — Пап, я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептал он и вцепился в Димину рубашку так крепко, боясь, что тот исчезнет прямо сейчас.       Внутри всё разрывалось на части. Он предавал своего сына, свою дочь. Он осторожно притянул мальчика к себе и обнял. Тёплое, дрожащее тело прижималось к нему, словно беспомощный зверёныш.       — Тео, я тебя очень-очень люблю, слышишь? — он гладил сына по спине, укачивая. — Мы всё равно будем видеться. Будем собирать лего, ходить на рыбалку, проводить время вместе. Всё будет почти так же. Просто ночевать я буду в другом месте. А потом, когда сниму квартиру, вы сможете ночевать у меня.       Тео поднял заплаканные глаза:       — Правда?       — Конечно, — кивнул Дима. — Абсолютно.       В этот момент в комнату вернулась Катя. Она присела рядом и мягко коснулась плеча сына.       — Савина заперлась в комнате, — тихо сказала она. — Пока не открывает. А вы тут как?       Тео спрятал лицо в Димино плечо ещё глубже, ища в нем поддержку от очередных новостей.       — Я говорю ему, что люблю и что всё почти не поменяется, — объяснил Дима, не отпуская сына.       — Это правда, — кивнула Катя. — Сынок, мы всё ещё твои мама и папа. Это никогда не изменится.       — Но мы не будем вместе проводить время вчетвером, — всхлипнул Тео. — Мне понравилось готовить всем вместе.       Катя вздохнула, погладила его по спине.       — Может, когда-нибудь и будем, — сказала она мягко. — Жизнь сложная, но иногда она делает круг.       Тео поднял голову:       — Правда?       — Посмотрим, — Катя улыбнулась ему едва заметно, но тепло. Это была улыбка человека, который тоже устал, но всё равно любит.       Дима поднял сына на руки. Тео стал тяжелее, чем он помнил — вырос. И мысль о том, что нужно его отпустить, хотя бы до пола, казалась невозможной.       Он держал его крепко, это был единственный якорь, который ещё удерживает его в реальности. И в эту секунду, среди хаоса, тишины и разбросанных чувств, ему казалось, что именно так и выглядит любовь: крепкие руки, дрожащее дыхание и желание не отпускать, хотя понимаешь — придётся. А в голове, поверх всего, тихо и чётко стучало: «Всё будет хорошо — но уже не нам».

Променяю воздух на сигареты

Ты сегодня очень плохо одета

Помнишь, раньше здесь летали ракеты

А сегодня — пусто, пусто, пусто

      Только когда дверь за детьми закрылась и дом наконец затих, пришло настоящее осознание. Не резкий удар — медленное, вязкое погружение. Вот оно. Точка не возврата пройдена. Дима думал, что станет легче, что хотя бы немного отпустит. Но всё внутри заполонила пустота. У него убрали несущий элемент и всё вокруг засыпало обломками.       Всё прошло лучше чем могло быть. Но от этого было только мучительнее.       Тео расслабился первым. Сначала висел на шее, цеплялся отчаянно, но потом ослабил хватку, вытер нос о его футболку и тихо сказал:       — Давай что-то сделаем? Вместе.       Это было спасением — крохотным островком, за который он ухватился, чтобы не утонуть. Они собрали Лего — космическую станцию, нелепо хрупкую, похожую на дом на тонких сваях. Тео сосредоточенно щёлкал деталями, иногда бросая на отца короткие, быстрые взгляды: он точно здесь? Не исчезнет, как сон?       Савина долго не выходила. За дверью шаги, затем — тишина, настолько плотная, что звенела. Катя несколько раз пыталась зайти к ней, но она выгоняла её, громко ругаясь. Пока Дима занимался сыном, Катя отправилась на кухню желая хоть чем-то занять руки.       Савина вышла из комнаты спустя час. Они поужинали вместе. Дима спрашивал детей о школе, о планах, о том, чего они хотят на выходных, — но разговор не складывался. Все словно ждали какой-то последней реплики, после которой разрешится расставание.       Дочь смотрела на родителей с упреком, в диалог не вступала, но вроде не много успокоилась. Дима посмотрел на часы и попрощался. Тео настоял на сказке и он не смог ему отказать. Когда он вышел из комнаты увидел Савину, смотрящую на него слишком долгим, слишком взрослым взглядом.       — Я буду вас навещать как только выдастся свободная минутка, — в очередной раз повторил он ей.       Савина кивнула, а потом убежала к себе в комнату и вернулась с листом бумаги. На нем был изображен морской пейзаж: штормовой синий горизонт, над которым теплился слабый, упрямый свет. На берегу — четыре фигуры, взявшиеся за руки. Они. Семья. Такой, какой она была.       Савина протянула рисунок.       — Не забывай про нас. Пожалуйста, — прошептала она. Шёпот дрожал — и в нём было больше боли, чем способен выдержать крик.       Она обняла его крепко, холодными пальцами, боясь исчезнуть первой.       — Никогда, — выдохнул Дима. Он понимал: любое лишнее слово сорвёт его голос.       В конце концов он неловко попрощался, забрал Савинин рисунок, сложил его аккуратно — насколько позволяла дрожь в руках — и убрал в карман.       И от этого хруста бумаги что-то внутри защемило, почти физически.       Когда дверь за ним закрылась, дом выдохнул — как человек, державший воздух слишком долго.       Ночь была тёплой, влажной. Дима закурил, даже не вспомнив, что достал сигарету. Дым стал единственным твёрдым, что удерживало разлетающееся внутри.       Он подвёл их. Разрушил то, что должен был защищать.       Если бы мог остановиться.       Если бы в ту первую ночь удержался.       Если бы не решил, что секс поможет заглушить зависимость.       Если бы…       Все эти «если», которые он старательно игнорировал, как назойливых мух, объединились и напали на него с новой силой. Всё хорошее, что было — утонуло вместе с ним. И он сам же это утопил.       Сигарета тлела в его пальцах ровно, равнодушно. На телефоне мигали пять пропущенных. Он знал, от кого. Сережа звонил, волновался. Взять трубку сейчас — значило предать снова. Из тёплого, усталого, но родного дома он уходит к человеку, которого любит. И от этого становилось мерзко, будто он действительно герой дешёвой мелодрамы, которому по законам жанра давно пора получить по голове и потерять память. Это было бы облегчением. Чистый лист. Возможность стать тем, кем должен был быть.       Такси можно было вызвать за секунду. Можно было написать Серёже — тот обещал забрать, ждать, держать рядом. Нужно было просто нажать кнопку. Но он не нажал.       Он пошёл пешком. Медленно. Слушая, как гравий хрустит под подошвами.       Ночь обволакивала, как море, в котором уже не взрывались торпеды — только тихо оседал ил на дно. Казалось, если идти достаточно долго, можно раствориться в ней до конца.       Он надеялся, что завтра не наступит.       Но знал: наступит.       И там, в этом завтрашнем утре, будет Серёжа — живой, упрямый, тёплый.       А он — среди всего этого.       Слишком живой, чтобы уйти.       И слишком сломанный, чтобы не хотеть исчезнуть хоть на время.

В моём доме все больны Орбитами все переплетены, убитые Я ускоряю шаг, жми на тормоза Веришь, но не смотри назад

             До Серёжи он дошёл примерно за час. Он шёл на автомате, то ускоряясь, то замедляясь, по кругу прокручивая разговор с детьми: усталый взгляд Савины, которая держалась слишком смело для своего возраста; отчаянный взгляд от Тео; и Катя, сказавшая, что с разводом ещё ничего не решено. Он так и не нашёл в себе сил спросить — сказала ли она это ради Савины или это была правда.       А если правда — хочет ли он этого сам? Готов ли поставить под удар их хрупкое спокойствие ради собственной любви?       И любовь ли это вообще?       Если без Серёжи тяжело дышать, если тишина без него превращается в вакуум — это ли не зависимость? Такую лечат, а не бегут к ней. А он сбежал. Он выбрал Сережу, тогда, когда сказал правду. Он знал, Катя не сможет оставить всё так, не сможет делить его с ним, а Сережу он не мог отпустить. Выход, который выбрало его подсознание, и к которому он не хотел был причастным, но он был. Потому что сказать правду — было его решением. Не остановить её, когда она заговорила о разводе, — тоже его выбором. Он сам создал эту ситуацию и не мог винить в ней никого, кроме себя.       Перед подъездом он достал ещё одну сигарету — и с удивлением заметил, что пачка пустая. Он открыл её днём.       «Сигареты вам не рекомендованы», — говорил врач.       Дима старался прислушиваться к рекомендациям врача, но не то, что касалось этого. Сигареты единственное, что хоть не много заглушали пустоту внутри. Не заполняли, а окутывали её туманом, давая надежду там может быть что-то.              Он замялся перед домофоном, но всё же набрал знакомые цифры.       Замялся у двери — и всё же повернул ручку.       — Что случилось? Почему ты не брал трубку? Вы поговорили? — Серёжа стоял на пороге, тревожный, взволнованный.       И на секунду стало стыдно так, что перехватило дыхание. За один вечер он умудрился ранить четырёх людей. Идёт на рекорд. Он должен был объяснить, успокоить, но не мог. Сил не оставалось, он потратил весь свой запас прочности на детей, на Серёжу его уже не хватило.       — Ничего не случилось, — устало ответил Дима. — Поговорили. Дети отреагировали, как и ожидалось. А трубку не брал, потому что успокаивал сына и убеждал Савину, что меня не стоит ненавидеть.       — Получилось? — осторожно спросил Серёжа.       — Наверное, — Дима достал рисунок.       — Красиво.       — Савина рисовала.       — У неё хорошо получается.       — Да.       — Хочешь, повесим где-нибудь?       Дима моргнул, ошарашенный.       — Ты серьёзно? — повесить рисунок дочки в квартире любовника. Он даже представить не мог большего лицемерия. Рисунок будет висеть и напоминать: ты разрушил её мир.       — Ну да, — спокойно сказал Серёжа. — Для тебя это важно.       Дима покачал головой. Серёжа только слегка пожал плечами.       — Будешь есть? Я ужин приготовил.       — Нет. Не хочу.       Он прошёл на кухню, достал таблетки. Серёжа стоял рядом, но не давил. Лёгкое касание к плечу — и по коже прошёл горячий ток. Слишком болезненно, слишком честно.       — Ты можешь поговорить со мной.       — Знаю. Спасибо. Просто, нужно время. Осмыслить. — Дима старался говорить спокойно, но приходилось выдавливать из себя каждое слово. Серёжа кивнул и отошёл. Воздуха стало чуть больше, но он всё равно поддался слабости и сбежал. — Пойду покурю. И спать. Завтра рано на съёмки.       — Хорошо, — тихо ответил Серёжа. — Я тогда поем.       Дима вышел на балкон. Ночной воздух ударил в лицо так резко, что перехватило дыхание, и боль под рёбрами вспыхнула острее — как напоминание: он снова всё делает неправильно. Он нужен своей семье. Нужен детям. А вместо этого — стоит здесь, прячется, разрушает. Плохой человек. Плохой отец. Плохой во всём, что действительно важно.       Он закурил. Сигарета дрожала между пальцами, дым обжигал горло, голова слегка поплыла. Тишина за спиной сгущалась, наливалась весом, становилась почти осязаемой — такой, от которой хочется обернуться, но страшно.       Смерть привычно встала рядом:       — Ну что ж ты снова во всем облажался. Видимо ты не заслуживаешь, чтобы тебя любили, — сказала она спокойно, почти ласково. — Хватит. Сделай шаг — и боль исчезнет.       Дима машинально посмотрел вниз. Чёрный провал улицы манил простотой решения. Балконная дверь была распахнута, ночной воздух медленно втекал в квартиру. Стоит наклониться чуть дальше — и всё закончится. Мысли, вина, страх, постоянное ощущение, что он — лишний.       — Так будет правильно, — продолжала она. — Я одна тебя понимаю. Только я одна подарю тебе покой. Решайся.       Он закрыл глаза. На секунду — всего на одну — позволил себе представить тишину без боли.       А потом развернулся.       Серёжа сидел на кухне один. Ел медленно, будто не чувствовал вкуса, будто делал это исключительно потому, что надо. Он смотрел в спину Димы и, заметив его в дверях, сразу отвёл взгляд — не хотел давить, не хотел добавлять ещё одну тяжесть к тому, что и так было невыносимо.       И в этот момент Дима понял: нет. Он не будет повторять старые ошибки. Не сегодня. Не снова.       Он сделал шаг в кухню — как будто возвращался из пустоты.       — Я правда не хочу есть, — тихо сказал он, — но я посижу с тобой.       Серёжа поднял глаза. В них не было ни упрёка, ни жалости. Только тихая, выстраданная забота — такая, что не требует объяснений и не задаёт вопросов.       — Хорошо, — ответил он, — Обещаю ни о чём не спрашивать. Я всё понимаю. Дима кивнул. Благодарность накрыла его тяжёлой, горячей волной — почти невыносимой, но живой. Реальной. Такой, ради которой стоило остаться.

      Звуки, как провода — проверяют боль

      Помнишь, все было так? Пой, пой

      Всё будет хорошо, но уже не нам

      Мы встретимся зимой, я буду в хлам

      На съёмках он держался — улыбка, шутка, будто на автомате. Между дублями пил таблетку по расписанию и ходил к специалисту, отбывая обязательную повинность перед собственной жизнью. Каждую свободную минуту отдавал детям. Делал вид, что живёт, хотя существовал по инерции.       Он сменил место жительство, но сам остался прежним: жалким, ничтожным — так он видел себя. И закрывался от Серёжи так же, как когда-то прятался от Кати. Не говорил о личном.       Они ели вместе, спали в одной постели, но почти не прикасались друг к другу, вернее Дима старательно избегал любого контакта. Раньше это был их язык любви, случайные или осознанные прикосновения, долгие взгляды. А сейчас, любое прикосновение отдавало всепоглощающей болью и чувством вины. Он надеялся, как только подействуют таблетки станет лучше, но лучше не становилось.       Каждая встреча с детьми прожигала сердце. Выходные были адом вежливости: отвести, забрать, накормить, вернуть. Вернувшись в пустую квартиру, он рухнул на кровать. Серёжи не было, и Дима не знал, где тот. Почему-то спрашивать казалось неправильным. Он заказал ужин, лёг на кровать, хотел пролистать новости.       Но не успел.       Сообщение с неизвестного номера мигнуло на экране:       «Дмитрий, у вас чистая биография :)       Давайте сделаем так, чтобы она оставалась чистой.»       Дима вздрогнул, мир, который он тщательно собирал из обломков дернулся и пошатнулся.       Что они знают?       Про Серёжу? Про клинику? Про развод?              Личных тайн было так много, что они уже не помещались в шкафу, а валялись под ногами, и о них то и дело спотыкался.       Дима медленно положил телефон. Открыл нижний ящик. Коньяк. Подарок от Арса, который когда-то притащил бутылку Серёже с формулировкой «на черный день». Серёжа тогда закатил глаза, но выбрасывать не стал. Бутылка уже была распечатана — видимо, Арсений свой «чёрный день» уже пережил. Видимо, теперь его очередь. Пить ему было не рекомендовано, но если он это не сделает, то сойдет с ума раньше, чем последует второе сообщение.              Первую рюмку он выпил залпом. Потом вышел на балкон и закурил. Холод бил в лицо и собирал мысли в кучку. Нужно думать. Чётко, трезво. Для начала узнать, что они знают и как собираются воспользоваться ситуацией. Никотин, подействовал отрезвляюще и Дима ответил на сообщение, начав переписку.       Минут через пять стало ясно: на него ничего нет. Только старые контакты, слухи, попытка надавить — «а вдруг». Они просто решили, что у любого публичного человека есть секреты.       Что ж.       Они были правы.       Дима почти расхохотался. Выдать свои реальные грехи первому встречному анониму? Нет уж. Его демоны дорого ему обходятся, и раздавать их даром он не намерен. Злость, растерянность, всплеск адреналина — всё это странным образом развеяло липкую тьму внутри. Он даже налил себе ещё немного и решил приготовить ужин. Хоть чем-то занять руки.       В этот момент щёлкнула дверь, в прихожей раздался звук снимаемой одежды и обуви, а через пару минут на кухню вошёл Серёжа.       Он замер на пороге, оглядел стол, бутылку, дым в окне.       — Погодка гадость, — сказал он, стряхивая с куртки капли. Потом заметил на столе открытый алкоголь и дымящуюся сковородку — Хороший повар — пьяный повар?       — Нет, — Дима покачал головой. — Просто, мне сегодня написали шантажисты.       Сережа поднял бровь.       — И что они, по их мнению, знают?       — Ну, сначала намекнули, что у меня «чистая биография». И что давайте её такой оставим.       — Тонкий подход.       — Потом — что могут слить что-то на первый канал.       — А что? — Серёжа прислонился к столу.       — Я тоже уточнил. Оказалось, ничего конкретного. Потом предположили, что Савина не моя дочь.       — Прекрасно. Логика уровня «у соседа четыре ноги».       — Потом угрожали налоговой.       — Вы с Арсением — два самых дотошных человека на планете. Вам налоговая памятники поставит.       — У меня финансовый консультант, — устало усмехнулся Дима.       — Именно, — кивнул Серёжа. — Так что дальше?       — Сказали, что сольют переписку, где я якобы заказываю себе мальчиков.       — Подожди, — Серёжа прищурился. — Я о тебе чего-то не знаю?       — Я тоже о себе что-то не знаю, — Дима развёл руками. — По их версии, я ещё и Кате их заказывал.       Серёжа фыркнул, а потом рассмеялся.       Достал телефон.       — О! А мне тоже пришло. «Хотите купить сверхсекретную тайну о Дмитрие Позове. Это разрушит его жизнь».       — Купишь? — мрачно уточнил Дима.       — Нет, — Серёжа улыбнулся и быстро что-то напечатал в телефоне. — Я послал их на хрен и пожелал найти нормальную работу.       Дима тихо выдохнул.       — Правильно. А я сначала испугался.       — Ты как? — серьёзно спросил Серёжа и Дима понял, что он не только об этой ситуации.       — Никак, — честно сказал Дима. — Но эта встряска чуть-чуть взбодрила.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал Серёжа и обнял его со спины.       Дима вздрогнул — тело само отшатнулось. Сережа тут же убрал руки. Ненавязчиво. Спокойно. Как человек, который понял границу раньше, чем её обозначили. В глазах мелькнула боль, Диме стало стыдно.       — Ладно, — мягко сказал он. — Давай просто поедим? Хоть немного.       — Я приготовил своё фирменное мясо и ждал тебя.              — Спасибо, — улыбнулся Сережа, так тепло и искренне, что Дима заставил себя выдохнуть и сам обнял его. Тело и разум сопротивлялись такой близости, выдавливая из него внутреннее оледенение, но он знал — это не только ему нужно. Он сегодня понял, что для того, чтобы добиться положительного результата, надо заставить свои эмоции замолчать.

      Променяю воздух на сигареты

      Ты сегодня очень плохо одета

      Помнишь, раньше здесь летали ракеты

      А сегодня — пусто, пусто, пусто

             После разговора с шантажистом жизнь продолжилась. Утро наступило, съемки ждали, телефон звонил, мир не остановился. Но уже на следующий день стало невыносимо тяжелее. Его накрыла вина — липкая, удушающая, почти физическая. На какой-то мгновение ему стало хорошо, у него был Сережа способный удержать его от падения в пропасть, а у них никого не было. И это казалось чем-то недопустимым, почти преступным.       Он спасался привычными жестами: шутил, растягивал улыбку, с головой уходил в работу. Делал всё, чтобы не думать. Делал всё, чтобы выглядеть нормальным. Делал вид, что он всё ещё целый.       Через несколько дней был запланирован поход на первый матч плей-офф по хоккею — с Катей и детьми. Идея, которая раньше бы обрадовала, теперь леденила. Ему было страшно. По-настоящему. Он не представлял, как выдержит её взгляд, как не опустит глаза, как не выдаст себя первым же движением. Стыд жёг изнутри, вина скручивала грудь, растерянность лишала опоры. Он чувствовал себя человеком, который должен быть рядом, но не имеет на это права.       И всё же он знал: им нужно быть вместе. Не ради него — ради детей. Дети должны видеть, что их родители рядом, что они способны сидеть на одной трибуне, дышать одним воздухом, не превращая любовь в войну. Даже если внутри у него всё уже давно трещало по швам.       Он боялся, что отменит всё в последний момент. Он боялся, что отменит всё в последний момент под любым предлогом. Что так и не выйдет из машины, что просто напишет: прости, не могу. Этот страх жил в нём до самой последней минуты.       Но Катя всё же пришла. Не просто привела детей — она пришла сама: разделить игру с ним, с шумной компанией знакомых, собравшихся в ложе, с этим вечером, от которого он уже не мог спрятаться.       Дети увидели его и сразу бросились навстречу. Тео вцепился в него обеими руками, уткнулся лбом в грудь — так резко и отчаянно, что у Димы перехватило дыхание. Он на секунду закрыл глаза, будто боялся, что если не удержит этот момент, тот рассыплется. Савина подбежала следом — не обнимая, но оставаясь вплотную, настороженная, как маленький охранник. Тихая. Внимательная. Слишком взрослая для своего возраста. Катя остановилась в шаге. Посмотрела на них — и на мгновение её лицо дрогнуло. Тонкая трещина на стекле.       — Привет, — сказала она спокойно. Слишком спокойно.       — Привет, — ответил он.       Ему захотелось добавить что-то ещё. Самое простое. Самое живое: как ты? как вы? я скучал.       Но слова застряли где-то глубоко внутри. Вместо них всплыл коридор больницы, обрывки памяти, белый свет, и она — стоящая у стены, холодная, смертельно уставшая, будто выгоревшая до пепла.       Поэтому он просто кивнул.       Они прошли к арене. Шум накрыл сразу. Свет, толпа, музыка. Лёд внизу сиял белым, почти неестественно чистым, как будто в нём не было места ошибкам. Его собственный внутренний мир был таким же льдом — но потрескавшимся, испещрённым чёрными прорубями, под которыми текла тёмная, холодная вода.       Дети тут же оживились: высматривали талисмана, смеялись, тянулись к попкорну. Всё было правильно. Всё — как должно быть.       Дима сидел рядом, но чувствовал себя отдельно, будто между ним и этим вечером было стекло. Толстое. Звуконепроницаемое.       Катя смотрела на лёд внимательно.       Он — на неё.       Странное ощущение: рядом сидит человек, которого ты когда-то знал лучше всех, с которым делил жизнь, тело, страхи — и между вами теперь полтора метра пустоты, в которые не сделать ни шага.       Он поймал себя на том, что не дышит.       Она заметила его взгляд и, не оборачиваясь, тихо сказала:       — Всё нормально, Дим, — сказала она, поправляя волосы. Она делала так всегда, когда нервничала.       Он понял, что видит это. Что всё ещё может её читать. И от этого внутри что-то надломилось окончательно. Он кивнул.       И это было единственное, на что у него хватило сил.