Ныряй без остатка

Цени достоинство, чти небесное воинство.

Истина, если ты честен — откроется.

Наша жизнь — цепь перевоплощений.

И бой с собой — это война Священная.

      Океан лежит перед ним. Ровный, терпеливый. Знакомый и в то же время чужой. Дима стоит на берегу и не двигается. Однажды он уже совершил выбор вышел на берег. Выбрал жизнь, поступил правильно. Он думал это принесет облегчение, но нет, он не смог покинуть океан. Он остался у кромки воды, так близко, что волны то и дело касались его пальцев.       То, что он выбрал берег, не значит, что глубина перестала манить.       Он делает шаг. Холод проникает мгновенно, не снаружи, а изнутри.       Я уже здесь был.       Второй шаг.       Я всегда здесь.       Вода достигает колен. Рядом появляется Смерть, красивая в длинном черном платье и привычной улыбкой. Она становится рядом. Дима не удивляется, лишь наклоняется и целует её руку. Он скучал по ней. По её дыханию, прикосновениям. Она давно не приходила к нему, даже во сне. Он думал, она не простила его и он остался один на один с бездной.       — Ты изменился, мой мальчик, — говорит она.       — Наверное.       Слово звучит чужим.       Ложь.       Он думает о таблетках.       О часах, проведённых в кабинете психотерапевта.       О том, как аккуратно подбирает слова, чтобы не пугать близких еще больше.       Чтобы звучать как человек, который исправляется.       — Я стараюсь, — говорит он.       Смерть улыбается.       — Я знаю.       Океан вздрагивает.       Небо начинает темнеть. Неожиданно, резко. Так словно в один момент выключили все лампочки.       Ветер поднимается с ниоткуда. Он приносит запах — солёный, гнилой.       Так пахнет то, что уже нельзя спасти.       Из глубины выходит она. Девушка с голубыми глазами, в ярко-желтом платье. Так похожа и не похожа на него самого, его сестра, ушедшая из жизни слишком рано. Она подходит вплотную обнимает. Крепко вжимается в него и Дима отвечает. Она отстраняется и вместо семнадцатилетней красавицы перед ним стоит женщина его возраста.       Сердце начинает биться быстрее.       Тревога поднимается и вместе с этим океан начинает бурлить.       Солнце исчезает. Тучи набегают. С неба начинает капать мелкий дождь. Волны начинают двигаться иначе.       Не хаотично.       Осмысленно. Волна медленно что-то-то несет к нему.              Он не видет, что это. Но знает, что, вернее кто.       И делает шаг в глубину. Чтобы увидеть, чтобы убедится, что он ошибся.       Не ошибся.       Перед ним Серёжа. Тело отдает синевой. Он не двигается.       Дима падает на колени. Пальцы ищут пульс. Не находят. Снова. Сильнее.       Найди. Найди хоть что-то. Ошибись.       Ничего.       Только холод.       Он поднимает голову.       Смерть смотрит на него, мягко и заботливо.       — Верни его, — просит Дима.       — Ты сам его убил, — позади неё появляется Алекс, — Так же как меня.       Дима зажмуривается.       — Они все умирают рядом с тобой, — продолжает он.       Замолчи.       — Кате лучше без тебя.       — Ты не нужен детям.       Это неправда.       — Ты отравляешь жизнь Серёже. В конце концов он закончит так же как и я.       Алекс подходит ближе, опускается на колени рядом с ним. Поднимает голову, смотрит в глаза.       — Ты же знаешь, что всё это правда. Мертвые не умеют лгать. Сколько ещё тебе нужно доказательств?       Я не делал этого.       Я не хотел.       Я…       Мысль обрывается.       Океан ревёт.       Алекс заставляет посмотреть ему в глаза, прижимается к губам. Они холодные, мокрые. Дима вдруг понимает: никто из них не пришёл извне. Они все — уже были здесь. В нём. Всегда.       Он просыпается резко, как будто его выдернули откуда-то снизу.       Воздуха не хватает. Грудь сжата, словно изнутри её держат. Комната давит. Тишина звучит слишком громко. И Диме кажется, что в особенно темных углах он может разглядеть демонов, тянущих к Сереже свои руки.       Дима вздрагивает. Серёжа рядом. Живой. Дышит. Слишком спокойно. Дима смотрит на него долго, пытаясь отделить реальность от кошмара.       А вдруг сон был вещий? А вдруг Сережи не станет?       Дима поддается порыву тянется рукой к шее. Пальцы находят пульс. Живой. Ритмичный. Настоящий.       Дима облегченно выдыхает. Сейчас всё хорошо, и пока этого достаточно.       Он поднимается с кровати. На ощупь находит таблетки. Глотает, не запивая.       Балкон встречает холодом. Ночной воздух режет лёгкие и это почти приятно. Значит, он здесь. Он достаёт сигарету. Руки дрожат — едва заметно, но достаточно, чтобы раздражать. Первая затяжка.       Дым заполняет грудь, смешивается с остатками паники.       Вот так легче. Немного легче.       Город спит.       Где-то далеко — редкие звуки.       Свет в окнах.       Чужие жизни.       Нормальные.       Как у них это получается?       Он закрывает глаза. Он правда старается изменится, починить то что сломалось внутри. Иногда у него получается, но сейчас все снова усугубляется. Кошмары превращаются в новую норму и это даже перестает пугать.       Всё ведь хорошо.       Отношения с Катей постепенно налаживаются и Дима отмечает эти изменения. Она похорошела, стала спокойнее, избавилась от страха полетов, начала путешествовать, ходить на концерты, даже её проекты стали успешнее.       Она стала лучшей версией себя.       Без него.       Дима делает ещё одну затяжку.       Дым выходит медленно. Растворяется. Как всё остальное.       А он…       Он остаётся. Декорации меняются, а он всё такой же. Тьма внутри никогда не исчезает, она лишь меняет размеры. Он ведёт борьбу с ней каждый день. Незаметно для других. Без свидетелей. Правильно. Как и положено в Священной войне.       Только вот он всё чаще не понимает, где в этой войне он сам, а где — то, что его медленно разрушает.       И самое страшное он начинает подозревать, что проигрыш это не финал. А состояние, в котором он живёт слишком давно.

Я смотрю в темноту, я вижу огни.

Это где-то в степи полыхает пожар.

Я вижу огни, вижу пламя костров.

Это значит, что здесь скрывается зверь.

Я гнался за ним столько лет, столько зим.

Я нашел его здесь в этой степи.

Слышу вой под собой, вижу слёзы в глазах.

Это значит, что зверь почувствовал страх.

      Уснуть так и не получилось.       Дима сидел на балконе, курил одну за другой сигарету, почти не чувствуя вкуса. На улице уже начало светлеть, но он этого не замечал. Темнота была не снаружи, она расползлась внутри, заняла всё пространство и теперь тихо тлела.       Возвращаться в комнату не хотелось.       Закрывать глаза было страшно.       Стоило только отпустить контроль, и воображение подсказывало новые варианты кошмара, в сухой траве, среди дыма и огней, где что-то живое, раненое и злое дышало рядом. Где Серёжа… Дима резко затянулся и отвёл взгляд, будто можно было не думать, если просто не смотреть.       Он ведь правда думал, что стало легче. После дня рождения внутри наконец-то включили свет. Дети, Серёжа, концерты — всё это держало, собирало обратно по кускам, заставляло верить, что можно жить дальше, не оглядываясь на темноту.       А потом — щёлк.       И пламя греющее и освещающее снова погасло. Без предупреждения. Без причины. Просто внутри снова стало пусто.       Серёжа вышел на кухню сонный. На автомате включил свет. Он больно ударил в глаза заставив зажмурится. Он налил воды, выпил, постоял, будто возвращаясь в реальность, и только потом перевел взгляд на Диму.       — Почему сидишь в темноте? — спросил первое, что пришло в голову.       Дима чуть повернул голову. Только сейчас понял, что не включал свет, ему хватало луны. Или, может, он просто не хотел видеть ничего чётко.       — Кошмар приснился.       Серёжа не стал сразу говорить. Только опёрся на стол, чуть склонив голову.       — Расскажешь?       Дима помотал головой. Как рассказать, что в этом сне он снова не успел? Что он снова потерял родного человека? Что зверь — это он сам, и от него нельзя убежать?       Серёжа перевёл взгляд на часы.       Дима — следом. Пять утра.       — Пошли в кровать. Нам через три часа вставать.       — Не хочу.       Тихо. Почти упрямо, но без силы.       — Ну Дим… — мягче. — Пойдём. Вдруг получится уснуть.       Дима снова покачал головой. Он не знал, что страшнее: не уснуть вообще или уснуть и снова увидеть, как огонь подбирается ближе. Как в глазах Серёжи гаснет свет.       — Я…       Он замолчал. Слова застряли где-то между страхом и стыдом. Серёжа подошёл ближе. Без лишних движений, без давления — просто оказался рядом, как будто это самое естественное место для него.       — Я спасу тебя от кошмаров.       Просто.       Без пафоса.       Как обещание, которое не обсуждают.       Дима тяжело выдохнул. Зверь внутри не исчез — он всё ещё дышал, всё ещё скалился в темноте. Но теперь между ними появился кто-то ещё. Кто-то, кто не убегает.       Он обещал не отдаляться. И он сдержит это — даже если внутри снова горит степь, даже если зверь каждый раз оказывается ближе. Потому что теперь это уже не только его борьба.       — Хорошо, — кивнул он.       — Я люблю тебя, — произнес Сережа и мягко поцеловал Диму, уводя обратно в кровать.

Я смотрю в темноту, я вижу огни,

Это значит, где-то здесь скрывается зверь.

Он, я знаю, не спит, слишком сильная боль,

Всё горит, всё кипит, пылает огонь.

Я даже знаю, как болит у зверя в груди,

Он идёт, он хрипит, мне знаком этот крик.

      Иногда Диме казалось, что внутри него живёт зверь. Не метафора, а живое настоящее существо. Тихое. Терпеливое. Старое, как сама усталость. Оно не рвалось наружу, не выло по ночам и не пыталось разрушить его изнутри одним ударом. Нет. Зверь был куда страшнее. Он умел ждать. Сидел где-то глубоко под рёбрами и медленно, день за днём, царапал когтями грудную клетку, напоминая Диме обо всём, что тот так старательно пытался забыть.       О том, какой он тяжёлый человек.       Как портит жизнь близким.       Как от него устают.       Как однажды все обязательно поймут, что любить его — ошибка.       Особенно громким зверь становился по ночам. Или в такие моменты, как сейчас, когда вокруг слишком много людей, света, музыки и чужого счастья.       На этот раз Дима всё-таки согласился полететь с Серёжей в Питер на VK Fest. Обратно — поездом. Компромисс. Маленький, почти нелепый, но для него это было похоже на отчаянную попытку договориться с самим собой.       Если честно, он вообще не хотел ехать.       Любое большое событие давно ощущалось не праздником, а испытанием. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком много усилий быть «тем самым Димой», которого все привыкли видеть.       Весёлым.       Лёгким.       Живым.       А внутри уже давно не было ничего лёгкого.       Жизнь вроде налаживалась. Всё шло правильно. Работа, друзья, редкие моменты счастья — у него было всё, о чём раньше он мечтал. И от этого становилось только хуже. Потому что вместо радости внутри всё равно разливалась вязкая, удушающая тьма.       Она душила его изнутри, не давая вдохнуть полной грудью. Не давая поверить, что он действительно имеет право на это «хорошо».       Питер встретил их влажным воздухом, серым небом и тревогой, которую Дима почувствовал ещё по дороге из аэропорта.       В этом городе было что-то пугающе честное.       Питер будто видел людей насквозь.       Он не любил фальшь. Не прощал слабых мест. Проверял каждого на прочность холодом, ветром, давящим небом и этим странным ощущением одиночества даже среди толпы.       И Диме казалось — эту проверку он уже провалил.       Фестиваль прошёл шумно, ярко, красиво.       Толпы людей.       Музыка, от которой дрожал воздух.       Камеры. Смех. Крики фанатов.       Дима смеялся вместе со всеми. Шутил. Подкалывал Антона. Обнимал Серёжу за плечи. Делал селфи так легко и естественно, будто внутри действительно ничего не болело.       Будто зверь наконец замолчал.       Но он не замолчал.       Наоборот.       Каждый раз, когда Дима выпадал из разговора хотя бы на секунду, когда шум вокруг становился чуть тише, он снова слышал его дыхание где-то под сердцем.       Тяжёлое. Медленное.       «Посмотри на себя».       «Ты опять всё портишь».       «Им было бы легче без тебя».       Дима устало прикрыл глаза.       — Прогуляемся? — неожиданно спросил он, когда фестиваль закончился и основная суета наконец схлынула.       — Конечно, — сразу улыбнулся Антон. — Я за.       Серёжа ничего не сказал. Только внимательно посмотрел на него И от этого взгляда у Димы внутри что-то болезненно сжалось.       Потому что ему вдруг показалось: Серёжа тоже слышит зверя.       И они пошли гулять по Питеру — как когда-то давно.       До клиники.       До развода.       До всей этой бешеной популярности, которая сначала казалась мечтой, а потом незаметно сожрала почти всё живое внутри.       Просто компания обычных парней, у которых впереди ночь, чужой город и несколько свободных часов.       Ветер тянул сырой прохладой от воды. Где-то вдалеке играли уличные музыканты — глухо, с надрывом, будто для самих себя. Люди смеялись, перекрикивали друг друга, сигналили машины, мигали вывески баров. Город жил своей обычной летней жизнью — равнодушной к чужим трагедиям.       Дима шёл чуть впереди, засунув руки в карманы толстовки, и вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда они в последний раз вот так гуляли.       Не снимали контент.       Не спешили на съёмки.       Не проверяли телефоны каждые пять минут.       Не пытались соответствовать ожиданиям миллионов людей.       Просто шли рядом.       Как раньше.       И от этого воспоминания внутри что-то болезненно дрогнуло.       На секунду ему даже стало спокойно. Почти спокойно. Будто зверь внутри ненадолго задремал, убаюканный шумом воды, голосами друзей и этим странным ощущением прошлого, которое вдруг снова оказалось рядом.       Но Дима слишком хорошо знал: такие моменты долго не живут.       Посередине прогулки Арс написал в чат, коротко и по-хозяйски:       «Давайте ко мне. Посидим нормально. Без всей этой толпы».       Они переглянулись и записали, совместный кружок с согласией. Им показалось это отличной идеей.              Арс поставил эмодзи огонек и написал что будет их ждать к восьми.              Антону позвонили, и он чуть ускорился, а Диме захотелось запечатлить этот момент, поделится с подписчиками частичкой чего-то важного. Он решил записать кружок в Телеграмм.       — Вот мы в Питере, — сказал он с привычной лёгкой улыбкой, переводя камеру на себя. — Серёжка что-то снимает, а я снимаю его…       Камера дёрнулась, выхватывая смеющегося Серёжу.       — Впереди где-то Шаст… — Дима повернул телефон в сторону Антона. — А Арс… ну, это его город, ему уже неинтересно гулять с нами.       Вот только стоило записи закончиться и экрану погаснуть, улыбка мгновенно исчезла с его лица, веселье испарилось вместе с солнцем решившим спрятаться.       В этот момент Дима почувствовал на себе взгляд.       Серёжа смотрел внимательно, пытаясь прочитать его, разгадать о чем он думает.       — Всё в порядке? — тихо спросил он.       — Да, — слишком быстро ответил Дима.       Настолько быстро, что сам услышал фальшь в собственном голосе. Он нахмурился, стараясь спрятать раздражение.       — Почему ты спрашиваешь?       Серёжа помолчал несколько секунд.       Ветер трепал его волосы, где-то рядом шумела дорога, кто-то громко смеялся на другой стороне улицы, а между ними вдруг стало пугающе тихо.       — Мне знаком этот хрип, — наконец сказал он негромко.       У Димы внутри всё неприятно сжалось.       — Что?       Серёжа отвёл взгляд куда-то в сторону Невы и устало усмехнулся.       — Твоё поведение перед грозой.       После этих слов зверь внутри будто поднял голову.       — И эти отчаянные попытки делать вид, что всё нормально, — добавил Серёжа уже совсем тихо. — Ты всегда начинаешь шутить больше обычного, когда тебе особенно хреново. А потом уходишь ничего не сказав, решив, что ты не заслуживаешь чего-то.       От этих слов внутри будто что-то дёрнулось.       Потому что Серёжа снова заметил, как его накрывает, и лишил возможности спрятаться. Он видел, что Дима не справляется и не игнорировал это, как обычно делала Катя или как раньше делал он сам.       Он отвёл взгляд на воду.       Там дрожали огни — размытые, неровные, словно город тоже не мог удержаться в чётких границах.       — Я стараюсь, — тихо сказал он.       Серёжа выдохнул.       — Я знаю. И я это ценю. Но если ты не хочешь…       — Я уже давно ничего не хочу, — перебил Дима и тут же болезненно усмехнулся. — Но это не значит, что это нужно поддерживать.       Он замолчал, сжимая телефон в пальцах.       — Знаешь, как говорят? Аппетит приходит во время еды. Вот и я пытаюсь… ценить то, что есть. Может, однажды снова получится почувствовать что-то нормально. И Сереж, я больше не уйду, по крайне мере не так.       Слова прозвучали тише, чем он хотел. И честнее.       Серёжа ничего не ответил сразу. Только подошёл ближе — едва заметно, почти осторожно, будто боялся спугнуть.       И именно это почему-то оказалось самым тяжёлым.       Потому что зверь внутри привык к одиночеству.       Привык, что никто не замечает его хрипов.       А Серёжа замечал.       — Вы там чего зависли? — крикнул Антон, наконец закончив разговор с Ирой и обернувшись на них.              Момент рассыпался.       Дима мгновенно натянул привычную улыбку и ускорил шаг.       — Идём. Надо сфоткаться.       — Ага, — фыркнул Антон. — Сейчас сфоткаемся, а потом фанатки набегут, и я опять не смогу сказать «нет».       — Ну, обратная сторона славы, — усмехнулся Серёжа. — Смирись.       Дима тихо рассмеялся и поднял телефон. В кадре были друзья, огни ночного Питера и его собственная улыбка, почти настоящая.

Я кружу в темноте, там, где слышится смех,

Это значит, что теперь зверю конец.

Я не буду ждать утра, чтоб не видеть, как он,

Пробудившись ото сна, станет другим.

Я не буду ждать утра, чтоб не тратить больше сил,

Смотри на звезду — она теперь твоя.

      В этот раз Арсений действительно заморочился. Не бар, не клуб, не шумная тусовка после концерта, просто позвал их к себе. Всех четверых. Как раньше.       После прогулки они медленно поднялись к нему, смеясь над какой-то ерундой, споря о музыке и перебивая друг друга на лестнице.       — Давно так не собирались, — улыбнулся Антон, падая на диван.       — Разве? Меньше месяца прошло с клуба.       — Я не про клуб. Я про нормально. По-домашнему.       — Ну да. Я у тебя, кстати, так и не был.       — Приходи.       — Туда не знаю куда?       — Дим!       — Да ладно, ладно, — засмеялся он. — Я уже смирился, что это твое тайное логово. Все засмеялись. Легко. Без напряжения.       Они устроились на кухне. Арсений поставил чайник, Серёжа копался в телефоне, Антон что-то эмоционально рассказывал про VK Fest, размахивая руками так, что чуть не сбил кружку со стола.       А Дима смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Потому что это уже было.       Точно такой же вечер.       Точно такой же смех.       Те же люди.       Тот же тёплый свет над столом.       Будто жизнь на секунду решила притвориться прежней. Она сегодня часто возращала его обратно во времена до развода, до похорон отца, до таблеток, до дипрессии, до дней, когда он мог назвать свою жизнь нормальной.       — Пойду покурю. Антош, со мной?       — Не-е-е. У Арса слишком классный диван. Я отсюда теперь не встану.       — Ленивец.       Дима вышел на балкон. Холодный воздух сразу ударил в лицо.       Щёлкнула зажигалка.       На секунду огонь осветил его лицо — уставшее, осунувшееся. Потом снова осталась только красная точка сигареты в темноте.       — Как ты? Всё хорошо?       Арсений вышел следом, прикрывая за собой дверь.       Дима усмехнулся.       — Ты сейчас серьёзно спросил это у человека с рецептом на антидепрессанты?       — Дим.       Он замолчал, затягиваясь сильнее.       — Скучаю по себе прежнему.       Слова прозвучали слишком честно.       Арсений ничего не ответил сразу. Просто встал рядом, опираясь локтями о перила.       — Лечение не помогает?       — Помогает… наверное. Просто… — Дима пожал плечами. — Не хочу тебя грузить.       — Ты не грузишь. Я рядом. Мы все рядом, даже если тебе кажется иначе.       Дима кивнул принимая к сведенью, но не решаясь развивать тему даже в своей голове. Тишина снова легла между ними. Где-то внизу смеялись люди. Чей-то голос, музыка из машины, свет окон напротив.       Жизнь продолжалась.       Без остановки.       — А у тебя как дела? — тихо спросил Дима.       Арсений выдохнул.       — Кьяра на следующей неделе приезжает.       Дима сразу повернул голову.       — Поздравляя, — улыбнулся он, а потом увидел натянутую улыбку Арсения, подошел ближе и уточнил, — Страшно?       — Она совсем взрослая. Я даже не знаю, о чём с ней разговаривать.       — Но вы же общались.       — По зуму — да. А тут… она неделю будет жить у меня. Вдвоём. Это другое.       — Боишься?       — Не то слово.       Он нервно провёл рукой по затылку.       — Вдруг ей будет скучно? Вдруг я всё испорчу? Вдруг она поймёт, что я вообще хреновый отец?       Дима хотел ответить сразу, но слова застряли.       Потому что этот страх он понимал слишком хорошо. Он боялся развода не только потому что боялся потерять Катю, а потому что знал, что вместе с ней мог лишиться детей. Он видел другие примеры и понимал самое страшное не ссора. Не ненависть. А постепенное исчезновение. Когда однажды вам просто больше не о чем говорить. Когда ребёнок начинает рассказывать важное не тебе. Когда ты становишься человеком «на выходные». Человеком из прошлого. Фотографией.       Дима резко отвёл взгляд в темноту.       «А вдруг я тоже их потеряю».       Эта мысль сидела внутри давно, как зверь из песни — тихий, терпеливый. Днём он молчал. Но по ночам просыпался и начинал дышать ему в затылок.       Он боялся, что однажды дочь будет смотреть на него так же осторожно, как на чужого. Что он пропустит момент, когда связь между ними истончится окончательно. Что однажды она перестанет звонить ему, чтобы поделится новостями.       — Всё будет хорошо, — сказал он наконец.       Арсений тихо усмехнулся:       — Не уверен.       Дима тоже, но он знал, что будет делать всё чтобы не потерять связь с детьми и Арс сделает всё чтобы улучшить отношения с дочкой.

Я лечу и мне грустно в этой степи.

Он уже крепко спит — слишком сладкая боль,

Не горит, не горит, утихает огонь.

Когда утро взойдёт, он с последней звездой

Поднимется в путь, полетит вслед за мной.

      Они возвращались на поезде. Антон летел самолётом.       — Ты со мной? — уточнил он у Серёжи, когда они уже расходились.       — Неа. Решил вспомнить молодость и составить Диме компанию, — ответил тот легко. Слишком легко для правды.       Антон прищурился, удивился, но никак не прокомментировал слова Сережи, лишь перевел взгляд на Диму.       — А меня чего не позвал?       — А я никого не звал, — Дима развёл руками, улыбнулся уголком губ. Улыбка получилась аккуратной, почти выученной. — Само как-то… организовалось.       Антон кивнул, но не поверил до конца. Просто не стал давить.       — Ладно.       Они обнялись коротко, по-мужски. И разошлись: кто в небо, кто по рельсам.       Арс вызвался довезти их до вокзала — заодно встретить дочь. Она приезжала через полчаса после отправления поезда. Всё звучало логично. Почти.       На самом деле ему просто нужно было чем-то занять себя.       С утра он не находил себе места. Ходил по квартире, открывал шкафы, закрывал их, брал в руки телефон и клал обратно. Проверял сообщения, хотя точно знал, никто не написал.       Тишина давила.       Время тянулось вязко, как сироп.       Любая пауза становилась опасной — в ней начинали звучать мысли.       На перроне было прохладно.       Дима закурил, глубоко затянулся, будто хотел заполнить дымом то, что внутри уже начинало пустеть.       Арс стоял рядом, дёргался — почти незаметно, но слишком часто. То поправлял рукав, то проверял карманы, то смотрел на часы, хотя прошло всего несколько секунд.       — Всё будет в порядке, — в очередной раз повторил Серёжа.       Спокойно. Ровно.       Арс усмехнулся, коротко, безрадостно:       — У тебя нет дочери-подростка.       — Ага, я изначально не повёлся на это, — Серёжа криво улыбнулся. — Но, Арс… ты хороший отец. Вы справитесь. Правда.       Арс кивнул, но видно было не верит. Не словам. Не себе.       — В крайнем случае приезжайте в Москву, — вставил Дима, стряхивая пепел. — Савина на пару лет младше. Можно будет вчетвером куда-нибудь выбраться. Концерт, фестиваль…       — В Питере тоже хватает культуры, — хмыкнул Арс. — Только бы не попасть в объектив фанатов.       — Это сложнее, — тихо сказал Дима. — Я видел, как её фотки пару лет назад слили.       Арс выдохнул сквозь зубы.       — Ага. Я тогда думал, Алёна меня убьёт.       — Ну, ты же не виноват.       — Это ты так думаешь, — он покачал головой. — Так что сейчас надо не облажаться.       — Ты что-нибудь придумаешь.       — Постараюсь. Если что — наберу.       — Набирай.       Дима кивнул. И в этот момент внутри что-то неприятно сжалось.       Он слишком хорошо понимал эту тревогу. Липкую. Бесформенную. Как предрассветный туман над степью — тот самый, из которого, кажется, может выйти что угодно.       Это не моя история, — сказал он себе.       Катя — не Алёна.       У них всё по-другому.       Они договорились.       Он приходит к детям. Забирает их. Они смеются. Всё нормально.       Рационально — да.       Но страх не работает с логикой.       Он работает с тишиной.       С расстоянием.       С паузами между встречами.       А если…       Если через несколько лет всё повторится?       Если разговоры станут формальными?       Если он будет стоять на пороге и не знать, что сказать?       Не потому что не любит.       А потому что разучился быть рядом.       Если он станет тем самым «приходящим отцом» вежливым, аккуратным, чужим?       Мысль зацепилась и не отпускала.              Он вспомнил, как впервые взял дочь на руки. Как боялся дышать слишком громко. Как внутри горело — ярко, больно, живо. И сейчас этот огонь вдруг показался ему… угольком. Тёплым. Но уже не освещающим.       Неужели так и гаснет? Не сразу — а вот так, тихо?       Дима резко затянулся, почти до кашля.       — Эй, — тихо сказал Серёжа, заметив. — Ты куда улетел?       — Да так, — Дима выдохнул дым. — В степь.       Серёжа посмотрел на него дольше, чем обычно.       Как будто понял больше, чем было сказано.       Но ничего не добавил.       — Поезд отправляется, — сказали из динамика.       Они обнялись, попрощались и пошли устраиваться по своим местам.       Поезд дёрнулся, поплыл. Дима тяжело вздохнул, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Единственный недостаток такого передвижения — отсутствие курилки. И тишина, которая давит на уши.       Серёжа вернулся с двумя кружками. Дима даже не повернулся — смотрел, как за окном один за другим гаснут редкие огоньки, как степь растекается чёрным бархатом, и где-то там, на горизонте, загорается первая, ещё робкая звезда.       — Всё в порядке? — тихо спросил Серёжа, садясь напротив.       — Завтра хочу забрать детей. Если они не будут против. Проведём вечер вместе.       — Скучаешь?       — Боюсь, — выдохнул Дима. Слово вырвалось раньше, чем он успел его проглотить. — Боюсь, что я что-то упущу. Что-то важное. Пока буду думать, как не ошибиться, — момент пройдёт. И всё. Не догонишь.       Серёжа вздохнул. Дима перевёл на него взгляд и спросил:       — Ты никогда не хотел быть отцом?       — Ненавижу ответственность, — слова Серёжи прозвучали слишком резко, словно он отбивался.       — Но остаёшься рядом с теми, кого любишь. Несмотря ни на что.              — Это разное.       — Одно и то же, — Дима сделал глоток горького кофе. Горячо, обжигающе. — Ты был бы хорошим отцом, но…       — Если ты скажешь, что лишаешь меня этого, я тебя ударю, — перебил его Серёжа. — У меня было достаточно девушек. Даже тех, кто не прочь был стать мамой. Но мне это не нужно. Я не создан для этой роли.       Он отвернулся к окну, сжав челюсти.       Дима кивнул и тоже уставился в темноту. Но про себя не согласился. Ни на секунду.       За окном стелилась степь. Бесконечная, грустная. Диме показалось, что они не едут — летят. Летят над этим чёрным морем, и где-то впереди мерцает та самая последняя звезда. Страх внутри затих — не исчез, но стал почти прозрачным, как рассвет.       А поезд всё стучал колёсами, убаюкивая чужие боли, и в купе пахло кофе, дорогой и едва уловимым — теплом. Тем, которое ещё не ушло.

Когда утро взошло, успокоилась ночь,

Не грозила ничем, лишь отправилась прочь.

Он еще крепко спал, когда слабая дрожь

Мелькнула в груди, с неба вылился дождь.

Он ещё крепко спал, когда утро взошло.

      На следующий день Дима встретился с детьми. Катя привезла их в парк, и встретились они прямо посреди аллеи. Увидев его, Тео сразу сорвался с места. Маленькие кроссовки застучали по плитке, и Дима едва успел наклониться, распахнуть руки.       — Я скучал, — тихо прошептал он, уткнувшись ему в плечо.       У Димы на секунду перехватило дыхание. Внутри что-то сжалось и замерло.       — Я тоже, — ответил он, чуть глуше, чем хотел.       Савина подошла медленнее. Взрослее. Сдержаннее. Но обняла сильнее — крепко, почти упрямо.       — И по тебе тоже скучал, малышка. — Я уже не маленькая, — сказала она и отстранилась, но пальцы всё равно на секунду задержались на его куртке.       Катя подошла чуть позже. Лёгкое голубое платье, в руках маленькая собачка, которая нервно переступала лапами. Всё в ней было знакомо — и в то же время чуть чужое.       Дима обнял её. И она не отстранилась. Это длилось на долю секунды дольше, чем нужно.       — Погуляешь с нами? — спросил он.       — Я спешу, — мягко ответила Катя. — Договорилась с Олей встретиться.       — Мне их потом завести или ты заберёшь?       — Заберу, — кивнула она.       Дима кивнул в ответ. Они не смотрели друг другу в глаза слишком долго. Попрощались почти спокойно. Почти как чужие, которые знают друг о друге слишком много.       Стоило ей уйти, как Савина словно прорвалась.       — Пап, ты не представляешь, у нас в классе такая драма, просто ужас! И ещё я начала слушать новую группу, тебе не понравится, но всё равно послушай, там вокал странный, но крутой, и мы с Лизой поругались, потому что она…       Слова лились, перебивая друг друга, спотыкаясь, догоняя сами себя.       Живая. Настоящая. Его.       Дима шёл рядом, кивал, задавал вопросы, цеплялся за детали, не потому что всё понимал, а потому что боялся упустить хоть что-то. Этот поток, доверие, тонкая нитка, которая ещё связывает их.       В парке дети уговорили его прокатиться на колесе обозрения. Дима не любил высоту. Даже не так — он её боялся. Глупо, по-взрослому скрыто, но по-настоящему.       Он уже почти хотел отказаться.       Но Савина посмотрела на него — так, как смотрят, когда проверяют: ты со мной или нет?       — Пап, ну пожалуйста.       И он не смог сказать «нет».       Кабинка медленно поднялась вверх. Металл тихо скрипел. Город расползался под ними, становился меньше, дальше.       Дима сжал поручень чуть сильнее, чем нужно.       — Смотри! — Тео прижался к стеклу. — Мы как самолёт!       Савина тоже наклонилась, но краем глаза следила за ним.       — Ты боишься? — спросила она тихо.       Дима усмехнулся.       — Немного.       Она ничего не сказала. Просто взяла его за руку, так как держал её он, когда ей было больно или страшно.       И этого хватило.       Лёгкий ветер тронул волосы. Где-то внизу мелькали люди, дорожки, карусели. Всё казалось далёким и неважным.       Важным было только то, что они сейчас здесь. Вместе.       Когда они спустились, мир снова стал обычным: шумным, пыльным, живым.       Тео тут же потянул его за руку:       — Пойдём! Там ещё есть качели!       В итоге дети выбрали пару атракционов, на которых хотели покататься, прежде чем начался дождь. Сначала редкий. Ленивый. Несколько капель, которые можно было не замечать.       Потом — сильнее.       — Бежим! — закричал Тео.       Они засмеялись и побежали, просто потому что так правильно.       Капли били по лицу, по плечам, промокала одежда. Дима чувствовал, как холод проникает под кожу и как странно тепло внутри. Тео споткнулся, засмеялся, снова вскочил.       Савина тоже смеялась — громко, свободно, без оглядки. И в какой-то момент Дима поймал себя на мысли, от которой стало страшно.       Это его счастье. Настоящее. Простое. Такое, которое нельзя удержать. Он смотрел на них — и вдруг остро понял, как легко всё это может исчезнуть. Как уже исчезало. Как однажды может стать воспоминанием: дождь, смех, рука в руке, голос, который зовёт «пап».       Он чуть замедлился.       Савина тут же обернулась:       — Ты чего?       — Ничего, — ответил он и догнал их.       Но внутри уже поднялась та самая тревога. Тихая. Знакомая.       Дима протянул руку и поймал ладонь Савины. Сжал чуть крепче, чем обычно. Она не вырвалась. Тео снова потянул его вперёд. И Дима позволил себе не думать дальше. Просто идти. Пока они рядом.       Дом встретил их теплом и запахом сухого воздуха.       Тео сразу заметил коробку с лего.       — О! Это новое?       — Да, — улыбнулся Дима.       — Давай собирать!       Он уже распаковывал детали, не дожидаясь ответа.       Савина подошла, посмотрела, скрестила руки.       — По инструкции скучно, — закатила глаза.       — Зато получится Оптимус Прайм, — возразил Тео.       — А так можно получить что угодно.       — У тебя своё лего, вот и собирай что угодно.       — Вы чего тут делите? — Дима подошёл ближе.       — Она хочет всё испортить!       — Я хочу сделать нормально, а не как в книжке! Моя душа требует творчества.       — А моя Оптимуса.       — Пап, ну скажи ей.       — Скажи ему.       Дима улыбнулся тихо, почти незаметно.       — Ну давайте чем-то другим займемся, если тут не можете определиться. Что ты хочешь?       Она задумалась. Серьёзно. По-взрослому.       — А давайте пиццу сделаем. Помнишь, мы зимой на мастер-классе были?       — Тео?       — Я не против, — кивнул он.       Дима на секунду замер.       Помнил. Как мука на руках. Как они смеялись. Как тогда всё казалось… проще.       — Тогда решено, будем делать пиццу.       — Мама нас приедет забирать, — добавила Савина. — Мы её угостим. Посидим вместе.       На этом Дима запнулся. Внутри что-то кольнуло. Но он кивнул.       — Хорошо.       Кухня быстро наполнилась жизнью.       Мука на столе.       Тесто липнет к пальцам.       Тео делает слишком толстый корж.       Савина спорит, куда класть сыр.       Дима пытается не контролировать, не стремится к совершенству, просто быть рядом.       И ловит себя на том, что улыбается.       Когда Катя приехала, они как раз доставали пиццу из духовки.       — Пахнет вкусно, — сказала она, остановившись в дверях.       Немного удивлённо. Немного мягче, чем обычно.       — Мы сами, — гордо сказал Тео.       — Вижу.       — Останься, — быстро сказала Савина. — Мы поедим вместе.       Катя посмотрела на Диму. Коротко. Внимательно.       — Ладно, — сказала она. — Но недолго.       — А я могу остаться у папы? — сразу спросил Тео.       Тишина. Небольшая, но ощутимая. Катя задумалась.       — Они и мои дети, — тихо сказал Дима. Не резко. Просто как факт.       — А как же? — она ничего не спросила про Сережу но Дима понял.       — Мы тут посидим, поскладываем лего, а потом ляжем спать, строго по режиму.       Она кивнула.       — Ладно. Напишешь потом.       Савина улыбнулась.       — Савин! Ты остаться не хочешь?       — Нет. Я дома хотела еще сценку порепетировать.       — Хорошо, — улыбнулся Дима, обнимая дочь. Она взрослая у неё своя жизнь. Это нормально, что она не захотела остаться. Но на миг ему показалось это из-за него, из-за того, что он ушел, что предал их, что выбрал Сережу. Что выбрал себя, а не идеальную картинку.       Весь вечер они собирали лего.       В какой-то момент они решили пересмотреть трансформеров и Тео уснул прямо на диване с деталью в руке.       Дима аккуратно забрал её, и пренес в кровать. Поцеловал в лобик и накрыл одеялом.       Он вышел на балкон вдохнул летний воздух, посмотрел на огни города и вспомнил про телефон. Часы показывали одиннадцать вечера, уведомления пятнадцать непрочитанных и три пропущенных. Дима отписал Кате, что у них всё в порядке и открыл чат с Сережей. Пальцы замерли над экраном. Потом он написал: Всё хорошо. Тео остался у меня. Я сегодня не приеду.       Отправил.       Сразу появились две галочки.       Серёжа печатал.       Дима смотрел на это и отложил телефон.       Он не хотел читать ответ. Он боялся, что стоит прочитать и чувство вины только успокоившееся снова поднимет голову и напишет, то о чем обязательно пожалеет.       На небе снова появились капли дождя и начался дождь. Дима вышел на балкон, закурил. Ночь обязательно закончится. Телефон завибрировал.       — Да.              — Всё в порядке? — обеспокоенно спросил Сережа.       — Да, Тео уснул, а курю.       — Чего не читаешь?       — Я… — Дима замялся, честность напомнил он себе, — Савина не захотела остаться. Мне кажется это из-за меня, что она знает, что я не просто ушел, что ушел к другому человеку, что бросил их.       — Дим.       — Я знаю, что это лишь мое подсознание.       — Я люблю тебя. И она любит тебя. Тебя очень много людей любит. Постарайся и ты полюбить.       — Хорошо, — кивнул Дима и решил, что правда постарается.