Грейнджер, ты танцуешь?!

Пари

— Я не проиграю, — с нажимом повторила Гермиона, скрестив руки на груди и уставившись на Дафну Гринграсс. Та потянулась как кошка, небрежно взмахнув рукой с кольцом в форме змеи: — И всё же ты участвуешь в игре. А значит, признаёшь, что можешь проиграть. Панси хмыкнула. Джинни покачала головой — и в её глазах сверкнули знакомые искорки упрямства. Выручай-комната, настроенная сегодня под «вечер честности», выглядела как элитный девичник: мягкие подушки, низкие кресла, бутылка сливочного пунша (с намёком на что-то покрепче) и зачарованные карточки. В центре комнаты — круг света от летающего фонаря, под которым происходила магическая рулетка: карточки закручивались в вихре, и одна в итоге опускалась к выбранному игроку. Заклинание Veritallis — из разряда экспериментальных. Оно не заставляло говорить правду, как сыворотка, но… делало ложь физически неприятной. Отвратительный вкус во рту, легкая тошнота, и легкий всплеск синевы в зрачках. — Ладно, — вздохнула Джинни. — Ещё раз: последняя ставка. Кто проигрывает — выступает на Конкурсе Талантов. Сольный номер. Без отказов. Без списывания на головную боль или “у меня сова заболела”. — Минимум две минуты на сцене, — вставила Панси. — Максимум — хоть весь вечер, если ты новая Мерлин Монро. — Никаких сухих теорий, — добавила Дафна. — Только то, от чего у зрителей округлятся глаза. Танцы. Вокал. Акробатика. Или, если ты особо смелая, — бурлеск. — Что за бред? — фыркнула Гермиона, но в голосе дрогнуло. Дафна сверкнула взглядом: — Мы просто устали видеть тебя в образе заведующей архивом. Ты явно что-то скрываешь, Грейнджер. — Даже если скрываю — это не ваше дело. — Сегодня — наше, — отрезала Панси. — И вообще, у каждого в шкафу есть скелет. У кого-то — в балетной пачке. Гермиона обожгла её взглядом. Но пошла на это. Игра началась. Карточки вспыхивали, вращались, доставали из памяти девушек странные вопросы: — “Ты когда-нибудь целовалась с представителем противоположного факультета?” — “Какой у тебя самый странный фетиш?” — “Кто в Хогвартсе тебе снился?” — “Что ты скрываешь от родителей?” Гермиона держалась, как на экзамене по трансфигурации. Не дрогнула ни разу. Но и её карточка не приходила. До последнего круга. Именно она, сияя фиолетовым, мягко опустилась ей на колени. Надпись: “Назови своё скрытое увлечение, о котором никто не знает. Или проигрывай — и выходи на сцену конкурса.” В комнате повисла тишина. Даже фонарь будто замер в воздухе. Гермиона выпрямилась. Карточка горела в её пальцах, как вызов. Она почти почувствовала, как кровь пульсирует в висках. «Сказать?» В голове пронеслось: — летние лагеря в маггловской академии искусств, — занятия акробатикой под псевдонимом Эмилия Сторм, — вечерние бурлеск-шоу в одном старом театре в Саутгемптоне (один раз!), — победа на маггловском конкурсе фигурного катания, — утренние тренировки на пилоне в подвале дома. Никто. Никто не знал. И она не собиралась говорить. Она выдохнула — и положила карточку на стол. — Я выйду на сцену, — сказала ровно. — Через две недели. Сольный номер. По всем правилам. Дафна медленно хлопнула в ладоши. — Вот это поворот. — Клянусь палочкой, я ожидала чего угодно, но не твоего согласия, — пробормотала Панси. — О, девочки, — Джинни обернулась к ним. — Она только что приняла вызов. А значит, мы попали в шоу века. Тем же вечером, ближе к полуночи, Гермиона зашла в Гриффиндорскую спальню. Лаванда и Парвати уже спали. Кровать Гермионы была идеально убрана — по привычке. Но её взгляд упал на сундук у изножья. Запертый на маггловский кодовый замок, не нуждающийся в палочке. Она села на пол, подогнула ноги, провела пальцем по поверхности. Щелк. Крышка откинулась. В воздух вырвался запах лака, пыли и… памяти. Внутри лежало: пара старых пуантов, немного потёртых, но любимых;кристально сверкающий миниатюрный пилон — зачарованный предмет тренировок;несколько тетрадей с хореографией;кружевная ткань, сложенная с бережностью, как будто святыня;заветная папка с подписью “Backstage. Только для себя.” Гермиона провела рукой по обложке, как будто проверяла: она всё ещё существует? — И зачем я согласилась… — прошептала она себе под нос. Но внутри, под тревогой и страхом, уже нарастал адреналин. Движение. Зов сцены. Тайна. И имя, вспыхнувшее на миг в голове: Драко Малфой. Почему именно он возник в мыслях? И почему стало жарко, как от прожектора? Она отложила этот вопрос. Как и всё, что не входило в план.

Тайны в зале заклинаний

— Lumos Maxima, — прошептала Гермиона. Мягкий свет разлился по пыльному полу старого зала дуэлей, давно закрытого после реконструкции. Потолок был высоким, закопчённым от заклинаний, а стены — выложены потемневшим дубом. У дальнего окна пылились тренировочные манекены, смахивающие на бесславно забытых рыцарей. Здесь, в этом почти заброшенном пространстве, она нашла свой остров. Гермиона поставила на пол зачарованную колонку — улучшенную маггловскую технику, которую Джинни помогла адаптировать к магическому полю. — Play: Muse — Supermassive Black Hole, — прошептала она. Басы ударили в грудь, обволакивая, как заклинание. Она сняла кофту, осталась в чёрном спортивном топе и коротких шортах. Запястья были плотно замотаны бинтами. Она подошла к пилону, зачарованному так, чтобы выдерживать вес и сохранять сцепление. Вдох. Руки — на металл. Толчок. Подъём. Движения начинались с простого. Прогрев. Захват. Вращение. А потом — рывок вверх, фиксация корпуса, скрутка, крутка. Ноги свивались вокруг металла, как ветви. Волосы взлетали в воздух, словно взрыв магии. Тело слушалось её. И она — слушалась музыку. Каждый вечер она приходила сюда. В одиночку. Втайне. Физическая боль после тренировок смешивалась с чем-то глубоким, почти интимным. Танец стал её оружием, исповедью, освобождением. Она вынашивала выступление, которое поразит всех. Смесь пилона, балетных движений, акробатики и магии света. В ней был вызов, тело, гнев и… грация. А в это время… — Она точно что-то скрывает, — пробормотал Драко Малфой, стоя у перил на галерее четвёртого этажа. Он наблюдал, как Гермиона, странно одетая — в спортивной толстовке, штанах и с каким-то свёртком под мышкой — торопливо спускалась по лестнице, ведущей к подземному ярусу. — Снова туда? — прошипел он. Второй вечер подряд. Ни книг, ни Уизли, ни Поттера. Только она. И эта странная, сфокусированная решимость в её походке. Он выждал. А потом, прижавшись к стене, достал палочку. — Obscuro Corporis, — прошептал он. Воздух дрогнул, очертания его тела стали расплываться, и через секунду он исчез из поля зрения. Это заклинание — временное, всего на пятнадцать минут, нестабильное и требующее идеальной концентрации. Но он знал, как его удерживать. Он пошёл за ней. Грейнджер шагала уверенно, как будто заранее выстроила маршрут. Через боковой коридор, вниз по винтовой лестнице, за нерабочий камин, через тайную арку, которую знали только старосты. Она остановилась у старых дубовых дверей. Открыла их. Зал дуэлей. Он проскользнул внутрь и затаился в тени колонны. Слух стал острее. Музыка заиграла гулко и глубоко. И тогда он увидел её. Она танцевала. Не просто двигалась — летала, скручивалась, завораживала. Её тело скользило вдоль пилона, изгибалось дугой, падало и поднималось, будто музыка шла прямо из её костей. Огонь. Контроль. Сила. Ни следа той Гермионы, которую он знал. Только пульсирующее великолепие. Сильное, дерзкое и абсолютно живое. Он забыл дышать. На мгновение показалось, что она его почувствовала. Грейнджер вдруг замерла. Резко обернулась. Глаза — в его сторону. Он вздрогнул. Сердце — в горло. Скрипнула дверь. Заклинание дрогнуло, он едва не потерял концентрацию. Она подошла к двери. Распахнула её. Посмотрела в пустоту коридора. — Кто-то здесь, — сказала она вслух. — Detectum Revelo! Сфера света пронеслась по залу, ударилась о стены, прошла сквозь колонны. Он затаился. Не дышал. Заклинание не сработало. Но пыль на полу сместилась — и она это заметила. Гермиона сузила глаза. — Кто бы ты ни был… — прошептала. — Ты зря пришёл. Позже, в спальне Малфоя. Он сидел на кровати, уставившись в пустоту. На столе — зачарованная скрипка. Он взял её. Поднёс к плечу. Провёл смычком по струне. Низкий, чувственный звук наполнил комнату. Он сыграл короткую фразу — в том же ритме, что и её движение. Снова. Снова. — Грейнджер… ты танцуешь, — прошептал он. — Чёрт побери.

Распутать Грейнджер

Хогвартс гудел. И не от призраков, не от гремучих капель или кричащих книг. А от ожидания. Конкурс талантов, впервые организованный после Рождественского бала, стал чем-то вроде новой сенсации. Афиши с магическими чернилами мерцали на каждом углу. Домашние эльфы тренировались варить зелья против панических атак — потому что даже слизеринцы нервничали. Участников было немного, но Грейнджер подала заявку. В одиночку. Собственно… это и было шоком. — Ты уверена? — спросила Джинни, сидя у окна Общей гостиной Гриффиндора. — Абсолютно, — отозвалась Гермиона, не отрываясь от блокнота с зафиксированными движениями. — Но ты… не хочешь сказать, что именно будешь показывать? — Джинни подняла бровь. — Хочу, — кивнула Гермиона. — Но не скажу. Пауза. — Ты ведь его снова видела? — Кого? Джинни пристально посмотрела на неё: — Того, кто был в зале. Ты так и не узнала, кто это? Гермиона медленно положила перо. — Нет. Но… я чувствовала. Он смотрел. Долго. Он знал, на что смотрит. — И тебе это… понравилось? Гермиона ничего не сказала. Но щеки у неё вспыхнули. Тем временем в подземельях… — Она точно что-то скрывает, — в который раз сказал Драко, глядя в окно, как будто ожидал, что Гермиона внезапно появится на метле. — Прекрати уже, — зевнула Дафна Гринграсс, вытягиваясь на кресле. — Ты с пятницы говоришь только о ней. Грейнджер туда. Грейнджер сюда. Танцы. Зал. Конкурс. — А ты не находишь это… странным? Дафна склонила голову. — Нет. Я нахожу это подозрительно привлекательным. И знаешь что? — Она ухмыльнулась. — Мне начинает нравиться, как ты сгораешь. — Я не… сгораю, — процедил он. — Конечно. Тогда почему ты отрепетировал десять музыкальных вступлений к сцене «Случайная встреча с Гермионой у музыкального зала»? Малфой молча захлопнул партитуру. На следующий день, в музыкальном зале, они столкнулись. Не случайно. Он подгадал. Она — подозревала. Но всё выглядело… естественно. — Грейнджер, — сказал он, кивая. — Малфой, — спокойно ответила она. Пауза. Он бросил взгляд на её свиток — плотный, с зацепками от бинтов. — Ты участвуешь в конкурсе? — спросил он. Она подняла глаза. Взгляд — прямой, уверенный. — А если да? Он усмехнулся. — Сложно представить, чтобы ты… не читала с выражением или не варила зелья в ритме вальса. — А ты? Что покажешь? Скрипку? Или собственный голос, полный сарказма? Он рассмеялся. В голос. Искренне. И Гермиона, сама того не желая, улыбнулась. Вечером она снова была в зале. Музыка — громче, чем обычно. И каждый её поворот — будто посланный ответ. Тому, кто, возможно, снова смотрит. Или думает о ней. Или играет в такт её дыханию. А в спальне Драко он сидел у окна с той самой скрипкой. Пальцы — уверенные, но странно мягкие. Звук — тонкий, будто говорящий: «Я вижу тебя. И я тебя понимаю. Даже если ты — Гермиона Грейнджер.» В конце недели слухи уже расползались: — Грейнджер будет танцевать, — шептали когтевранки. — Она покажет пилон. Или акробатику! — утверждали пуффендуйцы. — Кто-то видел, как она спрыгивала с колонны вверх ногами! — восклицал первокурсник. И только Гермиона знала правду. Она не просто собиралась выступить. Она собиралась сорвать с себя весь привычный образ. И начать дышать по-настоящему.

До сцены — один шаг

До Конкурса талантов оставалось три дня. А Хогвартс, казалось, окончательно сорвался с цепи. Объявления в коридорах светились и шептали, зелья вдохновения продавались подпольно у слизеринцев, а Джастин Финч-Флетчли организовал тотализатор на победителей — с поимённым списком и коэффициентами. И вот что было особенно важно: Грейнджер поднялась в ставках с 12 к 1 до 3 к 1. Без единого слова. Без намёка на то, что она покажет. — Ты понимаешь, что ты уже почти легенда? — сказала Джинни, бросая в Гермиону подушку, когда та в четвёртый раз за вечер перерисовывала схему сцены в блокноте. — Не преувеличивай, — фыркнула Гермиона. — О, я не преувеличиваю. В коридоре трое слизеринцев поспорили, будет ли у тебя… — она сделала паузу и с невинной улыбкой закончила, — пирсинг. Гермиона захлопнула блокнот и уронила лицо в подушку. — Почему я вообще согласилась? — Потому что ты проиграла спор. — Потому что я дура. — Потому что ты хочешь быть свободной. Хотя бы раз. — Джинни взглянула на неё серьёзно. — И ты заслуживаешь этого. А в это время, в зале за библиотекой, Драко Малфой сталкивался с другой проблемой: — Ты знаешь, что про неё уже идут слухи? — Дафна откинулась на спинку кресла. — Умная, опасно красивая, танцует, как богиня, не боится выйти на сцену. Мальчики начинают забывать, что она когда-то устраивала забастовку из-за прав эльфов. — Она не устраивала забастовку. Она провела кампанию. — процедил Драко, слишком быстро. Дафна взглянула на него. — Ага. Всё понятно. Он отвёл глаза. — Она изменилась. — Она не изменилась. Ты просто раньше её не видел. — А теперь вижу? Дафна кивнула. — О, да. И это, Драко, — она сжала губы в насмешливую улыбку, — твоя первая проблема. На следующий вечер Гермиона вновь пришла в зал дуэлей. В этот раз — не одна. Она тщательно заперла двери. Усилила заглушающие чары. Но всё равно чувствовала… напряжение. Будто кто-то уже был там. — Revelatum, — прошептала она, и тонкая сеть света пронеслась по залу. Никого. Только тишина. И напряжённый взгляд отражения в зеркале, смотрящего на неё с тревогой. Она начала танец. Медленно. Тело двигалось, словно сопротивляясь тени в собственных мыслях. — Кто ты? — прошептала она, скользя вверх по пилону. — Кто смотрел на меня? А на следующий день всё пошло не так. Её костюм — который она хранила в зачарованном чемодане — пропал. Открытый сундук. Разорванные нити заклинаний. А внизу — бумажка. Одна. Без подписи. «Некоторым лучше оставаться в тени. Ты не для сцены, Грейнджер.» Гермиона стояла, сжимая эту бумажку, будто она могла загореться от её ярости. Грудь тяжело вздымалась. Глаза — сухие. Но внутри… кипело. Она не закричала. Не позвала Джинни. Не подняла тревогу. Она пошла к нему. Малфой сидел у фонтана в Астрономической башне. Один. Скрипка лежала рядом, но он не играл. Она подошла бесшумно. Он поднял глаза — и на секунду в его взгляде отразилось всё: удивление. вина. что-то большее. — Это ты? — спросила она просто. Без прелюдий. Он посмотрел на неё долго. Затем покачал головой: — Нет. — Но ты был там. — Да. Молчание. Сильное, тяжёлое. — Почему? — выдохнула она. Он ответил тихо: — Потому что я никогда не видел, как ты… становишься собой. И этого оказалось слишком много. Она развернулась. Сделала шаг прочь. — Подожди, — сказал он. — Я сделаю тебе новый костюм. Она обернулась через плечо, скептически: — Ты умеешь шить? Он встал, подошёл ближе. Глаза — прямо в её. — Нет. Но я умею слушать музыку. А это почти то же самое. В ту же ночь Он оставил её у библиотеки. А через пару часов — она получила зачарованный свиток. «Ткань — перламутровое плетение с чарами огня и устойчивости. Вышивка — в виде крыльев. Я думал, ты их заслужила. — Д.»

Когда падает свет

Хогвартс не спал. Свет от чар был повсюду: у потолков, на лестницах, над дверями. Конкурс талантов превратился в настоящее шоу, и даже профессор Макгонагалл впервые за год позволила себе носить брошь в форме улыбающегося феникса. Зал был зачарован под арену: — Центральная сцена — вращающаяся, — Огни — под управлением магии, — Места — заняты за два часа до начала. И всё ради одного выступления. Потому что слухи гудели не о вокале Блейза Забини и не о магических барабанах Флинта. Все ждали Грейнджер. — Ты готова? — прошептала Джинни, выравнивая ей волосы и слегка прикасаясь к манжетам сценического костюма. — Нет, — честно ответила Гермиона. — Прекрасно. Значит, ты сделаешь это правильно. Она стояла за кулисами — в полумраке. Пальцы дрожали. Мир — как будто затаил дыхание. Костюм Малфоя был на ней: перламутровая ткань, переливающаяся при каждом движении, словно крылья. Плотный корсет, укорочённые перчатки, плотно облегающие лосины. Никакой маски. Только она. И, наконец, — Следующая — Гермиона Грейнджер. Зал затих. Свет погас. Музыка — медленно, почти из темноты. Первые аккорды были мягкими. Струны, словно тронутые ветром. Затем — удар. Ритм. Свет вспыхнул, и она вышла. Плавно, без колебаний. На сцене — пилон. Сверкание металла. И тишина, звенящая от напряжения. Гермиона положила ладонь на холодную сталь. Вдох. И — движение. Это был не просто танец. Это было раскрытие. Каждое движение — как строчка письма, написанного телом. Силовые элементы — выстроенные с грацией и точностью. Падения — намеренные, как падения в жизни. Подъёмы — торжествующие. Пилон — не как объект. А как партнёр. Её история. Её борьба. Её страсть. Грациозно, дерзко, точно. Когда она сделала вращение вниз головой, удерживаясь только на внутренней стороне коленей, весь зал… задержал дыхание. А потом началась вторая часть — магия. По её телу вспыхнули слабые, мягкие огни. Заклинания, встроенные в ткань: при каждом движении из пальцев вырывались сияющие ленты света. Музыка усилилась. Она прыгнула, зацепившись за пилон — и словно взлетела. Зал взорвался тишиной. Такой тишиной, когда слова больше не нужны. А потом всё закончилось. Финальный аккорд. Гермиона опустилась на сцену — тяжело дыша, взгляд вперёд. На лице — ни грамма смущения. Только огонь. И в эту секунду зал взорвался. Аплодисменты, выкрики, свист. Некоторые — в шоке, кто-то — в восторге, кто-то — влюблён. Но все знали: это было не выступление. Это было признание. После сцены ей хотелось исчезнуть. И именно тогда, когда она вышла в коридор, он уже ждал. Малфой стоял, прислонившись к стене. В костюме. Без скрипки. Просто… смотрел. Они встретились взглядами. Долго. Молча. Он подошёл ближе. — Ты была… — Он запнулся. — Нет. Ты есть. Она чуть приподняла бровь. — Я — Грейнджер. Он кивнул. — Именно. А теперь весь Хогвартс это знает. Пауза. — Это ты написал музыку? — вдруг спросила она. — Только первую часть. Остальное… ты написала телом. Они стояли в полумраке коридора. И вдруг она сказала: — Ты ведь всё это время… — Да. — Смотрел? — Да. — И? Он улыбнулся. — И теперь мне есть, на что смотреть. И за чем идти. Она засмеялась — искренне, тихо. — Тогда иди, Малфой. — Только если ты будешь рядом. Конкурс выиграл Блейз Забини. Но это было неважно. Потому что все помнили номер Грейнджер. Потому что она больше не пряталась. Потому что теперь, каждый раз, когда кто-то говорил “Гермиона”, в памяти вспыхивали: свет. музыка. движение. сила. и… свобода.