Оттенки моих чувств

***

      У него всегда всё было по плану. Не Минцзюэ не мог сказать, что когда-либо испытывал страх. В его понимании испуг, ужас — следствие неготовности, позорного незнания, каким образом добыть средство для противостояния внеплановой проблеме. В его понимании, он никогда не ощущал на себе влияния такого пресловутого чувства как бессилие.              С юных лет Не Минцзюэ взращивал в себе стойкость, непреклонность, хладнокровие. Осознание того, что на твоих плечах лежит немалая ответственность не только за себя, но и за вверенных людей, разбило его инфантильную беспечность на мелкие осколки достаточно рано. Забота как минимум о младшем брате на пальцах донесла важность удерживания в узде прежде всего самого себя, чтобы быть способным не потерять контроль в нужный момент. Если ты дрогнешь, то в сердце закрадётся страх, после чего беспомощность закуёт тебя по рукам и ногам, превратив в жалкое подобие настоящего воина.              Не Минцзюэ претило быть слабым. Претило даже хлипкое предположение, что он может растерять свои «козыри» и остаться ни с чем: полностью во власти событий и более сильных, корыстных тварей, именуемых людьми.              У него всегда всё было по плану: как раз по этой причине. Не Минцзюэ не оглядывался по сторонам, действовал чётко и непреклонно, дабы не позволить даже цяню сомнения прорасти в его сердце. Не Минцзюэ считал, что только так он сможет не оплошать и поступить по справедливости.              Но потом появился… Он. Такой неприметный, блеклый, что невольно путаешь его с явлением природы: мимолётным, тривиальным, оттого и скучным, неинтересным. Мэн Яо всегда представал в его понимании как старательный среднестатистический молодой человек, достойно проживающий свою жизнь, ни больше ни меньше. В его понимании, тот не обладал какими-либо отличительными качествами, могущими вылепить из него отдельного от общего серого фона человека: со своими горестями, радостями и мнениями. По мнению Не Минцзюэ, Мэн Яо был не больше чем юнец, которого следовало бы взять под своё крыло и направить, ведь самостоятельно он не сможет позаботиться о себе.              Тем не менее что-то вынудило его обратить на него взгляд: куда более глубокий, чем тот первоначально заслуживал. Не Минцзюэ невесть отчего присмотрелся, вонзив в него свои пытливые глаза так крепко, что не сбежать от них никак. И с того злополучного момента больше не мог отвлечься от него.              Мэн Яо, как оказалось, не был «не больше чем простым человеком». Он походил в своей сути на реку: переменчивую и внезапно прекрасную. Дно её было мутным, отнюдь не привлекательным. Однако, по мнению Не Минцзюэ, тем она и завораживала: что с первого раза так просто не разгадать, какие ценности в своих глубинах бдительно стерегла.              Как выяснилось, Мэн Яо являлся обладателем достаточно тонких и нежных черт: они не были из разряда «кричащих», но и «бледными» Не Минцзюэ их не смог бы окрестить. Этот мужчина неожиданно отличился тем, что вобрал в себя понятие «золотой середины» и смог обернуться совершенством на этом, казалось бы, заурядном поприще. Слившись с фоном из точно таких же, пусть и неудачных, посредственностей, Мэн Яо позволил себе на какой-то миг одурачить Не Минцзюэ, пустить пыль в обычно пристальные и всезнающие глаза, заставить думать о нём то, что хотелось в первую очередь самому Мэн Яо.              Глаза у него были самые что ни на есть лисьи. Они глядели на него исподлобья, вкрадчиво снизу вверх: так подобострастно, но всё же лукаво. Не Минцзюэ попервой всё никак не мог догадаться: то ли тот и вправду льстил, то ли потешался над ним и ёрничал, то ли усыплял бдительность и вынашивал под сердцем коварный замысел. Они отливали серебром и приобретали свой уникальный цвет только лишь в определённую погоду да под точным углом. В повседневном любовании это был пусть и заманчивый в своей непохожести на среднего обывателя Цзянху, но до безобразия простецкий по меркам мира заклинательского прищур.              Иногда Не Минцзюэ невольно спрашивал себя, стоило ему натолкнуться на этот неоднозначный взгляд: «Что же ты видишь?». И, как бы ни старался, на ум ничего вразумительного так и не приходило. Предположения были разными: абсурдными и не очень.              Порой ему до безумия хотелось забраться к этому лису в голову и наконец понять, о чём же тот думал. Сколь бы Не Минцзюэ ни разгадывал суть Мэн Яо, он неизбежно получал разнящиеся между собой ответы. Когда начинало казаться, будто спустя нарочито растянутое томительное ожидание приближаешься к объяснению вопиющей тайны, то всплывало на поверхность ощущение, что, напротив, несмотря на всё, уклоняешься от истины.              Мэн Яо казался человеком одновременно сердобольным и циничным. Не Минцзюэ одно время думалось, что тот такой же как и он: личность справедливая, незлопамятная, добивающая всего желаемого, идя нога в ногу с понятием чести. Впоследствии мужчина переметнулся к категоричному противоположному мнению, что Мэн Яо являлся типом скользким, исключительно неприятным и подлым: таким, кто попросту не может что-то хорошее совершить: просто потому, что нет в его сердце и ростка истинной доброты, что он далёк от человечности в принципе. Такому, как Мэн Яо, ни в коем случае нельзя доверять; от него не стоит ожидать чего-то светлого просто потому, что тот безнадёжно конченый человек.              С течением лет Не Минцзюэ всё больше и больше тонул в болоте озадаченности. Вроде придя к определённой точке зрения, он обнаруживал, что идеально чистые краски — чёрные и белые — на его палитре приобретали понемногу оттенки различных яркостей, усложняя добычу чёткого описания столь любимой загадки.              …Манера Мэн Яо всегда была смутной. Всякий жест его, всякий поворот его и манёвр: в каждом из его проявлений Не Минцзюэ отчётливо видел ненавистную двойственность, презренное лицемерие, от настойчивого привкуса которого так хотелось отплеваться.              И в то же время насытиться им до безумия.              Порой Не Минцзюэ сгорал от жажды хорошенько встряхнуть его, прижать к стенке, заставить Мэн Яо бояться и вместе с тем, что логично, — сомневаться. Он мечтал бы увидеть, как в этой мути наконец-то прорисуется нечто настоящее, предельно очевидное: да настолько, чтобы ему удалось без единого усилия каждую из трепетно оберегаемых строчек прочесть.              «Кто есть ты, Мэн Яо?»              Он так и не понял с годами, пусть и думал об этом не переставая: сколько дышал, столько и думал.              Постепенно огни войн и суматохи вокруг них поутихли. Но Не Минцзюэ так и не смог обрести успокоения. Что-то недюжинно тревожило его, волновало, вынуждало кровь и ци метаться в своих вместилищах. Взгляд, нарочито строгий, всё ускользал в лисью сторону, пусть и зарекался накануне ни за что и никогда больше положенного сию заурядность, должную с годами наскучить, не замечать.              Обострившийся недуг стал для него одновременно и карой, и благословением. Стоило миру накрыть Поднебесную своим плотным покрывалом, их пути разминулись, что на удивление не принесло мужчине той радости, которую он ждал. Вместо неё прибыло некоторое послевкусие: кисловатое, имеющее в себе нотки недосказанности, незавершённости, ощущения, что это не тот итог, который он бы хотел.              Проведённые вместе часы воспринимались Не Минцзюэ и как пытка, и как дар. Странная смесь. Сидя молчаливой натянутой фигурой и внимая мелодиям, рождаемым его гибкими пальцами, мужчина всё пытался понять: к какой крайности ему всё же стоило обратиться? То ли простить и посчитать Мэн Яо порядочным человеком, то ли озлобиться на подлеца и припомнить каждый его грех. Что больше всего удручало: объект его размышлений, казалось, ничуть не отягощал себя ненужными думами. Казалось, едва ли мысли о Не Минцзюэ посещали голову равнодушного Мэн Яо.              Он бы хотел последовать его примеру. Но что-то не давало ему полностью забыть. Точно так же колебало осознание, что со временем не осталось чёткой установки в его душе. Теперь ту разукрасили оттенки самых разных чувств.              …В его жизни всё всегда было по плану. Не Минцзюэ не сомневался, и потому не испытывал страха. Его питала жгучая злость и ненависть, а также знание того, что есть справедливость. Но когда речь шла о Мэн Яо, то всё переворачивалось вверх дном, кардинально менялось и сплеталось между собой в исключительно противоположные цвета. Не Минцзюэ считал, что ничего — и никто — на свете не сможет заставить его испугаться, почувствовать себя беспомощным, зависимым.              Он смог.              Кровь на собственных руках — его кровь — ощущалась на удивление ярко. Она неприятно липла к коже и как будто бы ядовито шипела, заявляя, что ни за что ему не удастся от неё отмыться. Не Минцзюэ, пройдя великое множество битв, научился её не замечать. Однако Мэн Яо в очередной раз нарушил его привычный алгоритм и, не спросив дозволения, уронил его глаза на перепачканные руки, заставил почувствовать.              Явившись ему в больном бреду, Мэн Яо дразнился, потешался над его зависимостью от него, над невозможностью отказаться, отмахнуться. Лисьи глаза, порождавшие в Не Минцзюэ столько эмоций и странных желаний, безвозвратно пленили, пообещали милосердную смерть.              Вкус поражения, несмотря на количество побед, был знаком Не Минцзюэ. Несмотря на полезность, сулящую опыт и науку, он терпеть не мог проигрывать. Чисто теоретически, мужчина позволил бы себе вручить победу другому — пусть и единожды.              Но уступить ему Не Минцзюэ был не в силах.              Погоня за тем, кто попеременно выныривал из тумана помешательства и в нём же исчезал, привела не к тому, чего неустанно на протяжении многих лет добивался Не Минцзюэ. Он мечтал заполучить ответы, мечтал возыметь определённость, наконец-то понять, что же чувствовал по отношению к нему.              А получил кровь на своих доселе вроде как чистых ладонях и пустоту в манящих глазах цвета серебра.              Разум был как никогда ясен, но радость не спешила приходить и затмевать собою вдруг звенящую тишину. Недуг отступил, признав победу за мужчиной и отдав жизнь в его руки на неопределённый период.              Пусть и потребовал чьи-то годы взамен.              «Почему же всё так? Почему ты непременно ускользаешь от меня, стоит вплотную подобраться? Тебе настолько претит мысль оказаться раскрытым, понятым? Неужто тайны, которые лелеяло твоё сердце, настолько ценны, раз предпочёл унести их с собой? Кто есть ты, Мэн Яо? Что есть мои чувства к тебе: ненависть, отвращение или же нечто иное? Ответь же мне, ответь!»              Однако лисье коварство не имело границ. Оно расползалось за пределы понимания обывателя и ничуть не желало быть милосердным с его невежеством. Ему не хотелось вносить ясность и позволять мути улечься обратно на дно, дабы вода в беспокойной реке стала чище. Не желало покоряться ему.              Мэн Яо до последнего вёл с ним безнадёжную, причудливую игру и, несмотря на все потуги Не Минцзюэ, вышел из неё победителем, оставив его в дураках. Как долго они кружили вокруг друг друга, пытаясь укусить побольнее? Как долго за глаза ухмылялись полученным ранам, в сердцах желая, чтобы как можно сильнее и продолжительнее болело? Как долго, несмотря на взаимную ненависть, стерегли спины друг друга и, невзирая на всё, не позволяли умереть? Как долго они не разжимали рук? Как долго обменивались жалящими ударами, должными сбить с ног, но в конечном итоге не давали противнику упасть?              Как долго, невзирая на непонятое обоюдное презрение, отчаянно держались друг за друга?..              Кожа на лице Мэн Яо оказалась неожиданно мягкой. Не Минцзюэ всегда считал, что этот человек словно змея: шершавый и скользкий. Но нет. Даже тогда, когда на Мэн Яо снизошла смерть, она отдавала постепенно уходящим теплом и ощущалась, точно бархат.              «Даже здесь обманул…»              Стоило бы давно смириться, что сокрытая в Мэн Яо истина — его мотивы, страхи, мечты и привязанности — останутся для него не больше чем эфемерным звуком, глупым домыслом, обречённым оказаться фальшивым. Не Минцзюэ, несмотря на все ухищрения, так и не смог узнать его даже на чуть-чуть. Ни странички столь запутанной истории не расшифровалось им!.. Тем не менее он не прекращал попыток.              «Кто ты есть, Мэн Яо? Какой оттенок чувств мне всё же следует признать правым? Злодей ты в моём понимании или…»              Он не мог сказать, что сожалеет о том, что жизнь оставила эти лисьи глаза. Не мог сказать, что находилось в его душе сострадание. Ведь этот человек стольких людей погубил! Он, определённо, всегда находился на стороне победителя, едва ли его волновали судьбы невинных! Едва ли его волновала справедливость! Мэн Яо был до того безобразен, что не заслуживал с его стороны жалости!              Тем не менее сердце Не Минцзюэ отчётливо дрогнуло.              «Ты ведь мог уйти и не попасться впавшему в неистовство покойнику под руку. Едва ли я смог бы отличить настоящего тебя от иллюзии. Так почему же ты оказался настолько близко? Почему… Не попытался уклониться? До чего же странный ты человек. Донельзя неясный! Противоречивый! Неужто это последняя твоя игра? Неужто это всего-навсего решающий ход, сделанный, чтобы извести меня неизвестностью, набившей оскомину неопределённостью? Хитрый, подлый, до одури бесстыжий! Ты просчитался, ведь мне плевать на твою гибель, но…»              Не Минцзюэ не испытывал страха. В его жизни всё было чётко, безукоризненно, непреклонно. Он делил мир на чёрное и белое, хороших и плохих. В его понимании не имелось оттенков, золотых середин. Однако с появлением в его поле зрения Мэн Яо, словно созданной специально для него «золотой середины», Не Минцзюэ не смог не задуматься о том: «А было ли моё заключение справедливо?»              В понимании Не Минцзюэ жизнь не имела в себе исключений. Вот только с Мэн Яо у него неизменно всплывало колючее «но», повергающее в сомнения и следующий из них страх.              «Теперь же тебя нет. А значит, отныне ничто — и никто — наверняка не сможет сделать меня слабым. Но… Снова это «но»! Но почему я чувствую себя так, словно всё же сожалею о твоей смерти? Тем более от моих же рук. Ты не имел права умирать — к тому же вот так!.. Проснись! Ну же, приди в себя! Скажи, что это очередной твой изощрённый трюк! Обмани меня, Мэн Яо, снова разыграй, принудь не поверить в собственную правоту. Заставь меня сомневаться!..»              Но Мэн Яо не мог заставить его сдаться на милость недоверия, ведь Не Минцзюэ уже пал жертвой суетливых догадок, не имевших под собой справедливого обоснования. Дно по новой взбеленилось, не оставив и клочка на водной глади, на котором стало бы возможно хоть что-то различить. И, увы, теперь Не Минцзюэ не сможет, сколь угодно ни пытайся, это изменить. Невзирая на то что лис исчерпал припасённые манёвры и больше ничто не поколеблет «реки», не спутает следа, смута не исчезнет.              И краски не очистит…