Respiraciones profundas

Пушкарёва, утопая в мягких простынях, лежала в распахнутом платье. Ещё мгновение, и пуговицы, словно сдавшиеся солдаты, пали, открывая взору нежную линию шеи. Воропаев, нависший над ней, медленно опускался, обжигая кожу губами, оставляя влажный след от ключиц к ложбинке груди. Катя зажмурилась, предвкушая удовольствие, но сладостный момент был грубо разорван вибрацией телефона. Она недовольно заворчала, а Воропаев, бросив взгляд на экран, потянулся к тумбочке. — Это дочка твоя, – произнес он серьезно, — ответь. Он лениво облокотился на подушки, наблюдая, как Катя принимает вызов. — #### — Да, у меня всё хорошо, не жди меня, возможно, до утра. В трубке раздался отчаянный вздох, а после голос дочери, наконец, прорезалась, но с дрожью, когда она решилась: — Ты с Александром Юрьевичем? Саша, услышав свое имя, одарил Катю хитрой улыбкой. Катя встретилась с ним глазами. «Интересно, что она скажет?» — читалось в его взгляде. — Да, я у него. Признание прозвучало спокойно, даже отстраненно. — Ладно. В голосе дочери послышалась странная легкость. — Но учти, если до обеда не выйдешь на связь, я пойду в милицию и скажу, кто и где тебя удерживает силой. Спокойной ночи, мам, — после короткой паузы голос стал почти задорным, — или не очень спокойной. Это пожелание вывело Катю из равновесия. — Иди спать, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. Отключив вызов, она бросила телефон в сторону. — Ну и хорошего же мнения обо мне ваше семейство, Екатерина Валерьевна, — ехидно протянул Саша. Катя приподнялась на локтях, и перед Воропаевым возникли ее невинные ладони. — Это не я. Это все слова Ждановой. Воропаев усмехнулся, и его губы вновь коснулись ее шеи. Ее руки скользнули к ширинке его джинс. Медленное, дразнящее движение, обещающее продолжение, Воропаев перехватил ее запястья, притягивая к себе ближе. — И все же, — прошептал он, его дыхание согревало ее щеку, — мне льстит подобная забота. Даже если она выражена в столь своеобразной форме. — Забудь, — прошептала она в ответ, обвивая руками его шею. Каждое движение — отклик, каждая искра — взрыв. Мир сузился до размеров их кожи, до биения сердец в унисон. Губы шептали признания, руки рисовали историю на обнаженных телах. В этом хаосе — порядок, в этой буре — спокойствие.