Ближе, чем смерть

Ки Хун впервые почувствовал, что за ним наблюдают не камеры и не система, а кто-то живой, конкретный, с настоящим, ощутимым присутствием. Это был не просто взгляд: он полз вдоль позвоночника, горячей каплей, скатывался вниз, цепляя каждый нерв. Ни один объектив не умел так впиваться в кожу, не имел такого веса, такой телесной уверенности. Он не оборачивался, но в затылке пульсировало. Кто-то стоит и дышит, и дыхание не техническое, не чужое, оно было настоящим. Однажды, умываясь в пустом туалете после отбоя, он услышал, как за стеной кто-то делает вдох вместе с ним, в унисон, глубоко и спокойно. Он тогда был весь в запёкшейся пыли, пальцы склеивались от собственной крови, губы потрескались, и, всё же, именно этот чужой вдох заставил его выпрямиться и глянуть в зеркало. В отражении только он сам, искривлённый, замученный, но тепло на затылке не исчезло. Оно стояло, будто рука, готовая коснуться. На третий день он сидел на койке, закинув голову назад, вытянув шею до хруста. Словно кто-то тянул его, только не за волосы, а за мысль. Тогда он почувствовал взгляд снизу. Не камеру. Не охранника в розовом. Что-то гораздо внимательнее. Личное. Не уходящее. Он не знал, чьё оно было, но почти мог указать где. Потом — записка. Кусок бумаги, пожолкший, без имени, без текста, только детский рисунок. Два силуэта: один с сердцем, другой с чем-то похожим на стрелу. Ни намёка на угрозу, ни смысла. Только… намерение? Он не стал никому показывать, просто положил бумагу в рот и жевал, пока горечь не заполнила горло. Слюна размягчила чужое внимание, чужой жест. И всё равно что-то от него осталось, не на языке, а под кожей. Первое прикосновение. Не физическое, но настолько точное, что Ки Хун не мог больше притворяться, будто не чувствует. Каждую ночь в спальне воздух становился гуще. Пот, страх и кровь превращались в вязкую смесь, от которой хотелось выцарапать себе лёгкие. Он лежал на своей койке с закрытыми глазами и ровным дыханием, прикидываясь спящим, выжидая. И тогда он услышал: медленные, почти бесшумные шаги. Ни один из охранников и игроков не ходил так. Он не шевельнулся, даже когда почувствовал, как дыхание касается его лица. Оно было тёплым, казалось, таким близким, что кожа вздрогнула. И вдруг касание. Скользящее по щеке. Перчатка прошлась по его щеке, не как чужая ладонь, а как человек, запоминающий карту, линию, форму. Осторожно, точно хотел нарисовать, а не дотронуться. Он открыл глаза. Перед ним чёрная маска. Настолько близко, что Ки Хун почувствовал, как влажный воздух с его губ отражается от глянца. Это был момент, когда он должен что-то сделать, но тело больше принадлежит не ему. Он не мог пошевелиться. Не от страха, а от невыносимой сосредоточенности момента. Он смотрел в маску, не моргая, и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть по-человечески. Фронтмен не отпрянул. Он не отступил ни на сантиметр. Наоборот, чуть наклонился вперёд, выдерживая паузу, будто ждал, когда Ки Хун начнёт смотреть не на него, а в него. И тогда, с точной, выверенной уверенностью он поднял маску. Не до конца, только чуть открыв линию подбородка, скулы, начало губ. Ки Хун не знал, что страшнее: увидеть или не увидеть до конца. — Почему ты? — Прошептал Ки Хун, но голос прозвучал неузнаваемо. Тихий, сбивчивый, почти детский, будто не он говорил, а тот, кем он был до всей этой крови. Ответа не было. Только взгляд, долгий, внимательный, слишком живой, чтобы быть равнодушным. В нём не было желания в обычном смысле. Это был вопрос, а не просьба. И прежде чем исчезнуть, фронтмен снова коснулся его. Не губ, не шеи, не живота, он приложил палец к груди, чуть выше сердца, поверх ткани. Один лёгкий нажим, будто ставил отметку как точку невозврата. Он ушёл без звука. Будто растаял в воздухе, испарился. А Ки Хун остался лежать, тяжело дыша сквозь сомкнутые зубы, с ощущением, что через него только что что-то прошло. Это был не человек, не дух и даже не враг. Что-то, чего он не мог забыть, даже если захочет.

***

После очередной игры охранник отвёл Ки Хуна от общего корпуса без слов, без объяснений. Только взгляд и короткий кивок. Ки Хун не задавал вопросов. Он чувствовал, что его ведут туда, куда раньше никого не звали. Дверь была чёрной, без номера. Когда охранник открыл её и отошёл в сторону, Ки Хун шагнул внутрь и остановился. Комната отличалась от остального комплекса. Никаких камер, только экраны, ни следа стерильной пустоты. Пространство было полутёмным, в центре два кресла, между ними низкий стол. Свет шёл только сверху, выхватывая из тени фигуру. Он сразу понял, кто это. Фронтмен. Всё так же в маске. Дверь за Ку Хуном закрылась. — Что, решил понаблюдать в живую? Или скучно стало одному в будке? — С порога начал Сон Ки Хун. В голосе не было страха, только уверенность. Ответа не последовало. Только лёгкий кивок в сторону второго кресла. Ки Хун неохотно подошёл и сел, слегка развалившись, будто на допросе. Он смотрел в маску спокойно, почти вызывающе. Фронтмен снова стянул с себя чёрную маску. На этот раз полностью, его глаза точно прожигали чужие. Ком встал у горла Ки Хуна. Он догадывался, но быстро отметал эти подозрения, и, похоже, зря. Это была не злость, не ярость, не обида, а разочарование. Жгучие и липкое. — Ты был с нами. Ты… Притворился мёртвым? — Ин Хо смотрел на него спокойно. Лицо без маски казалось даже более отстранённым. Ин Хо не шелохнулся. Он просто смотрел, спокойно, без слов и без защиты. Лицо без маски — бледное, собранное, как у человека, который так долго играл чужую роль, что уже не уверен, где его собственная. — Я был участником когда-то, — Сказал он наконец, ровно, как будто каждое слово лежало заранее отмеренным грузом. — Раньше тебя. Я прошёл всё, что прошёл ты. И выбрал то, что ты пока не можешь, — Глаза Сон Ки Хуна метали искры, а после он рассмеялся, но без радости. Он качнул головой и сжал кулаки. — Ты выбрал сидеть в ложе и играть в бога? Это? Это твой путь? — Его взгляд вспыхивал, как будто искал, где бы больнее ударить. — Я выбрал выжить… — Тихо сказал он. — Нет, ты всё ещё выбираешь… Кого винить, чтобы не смотреть в зеркало, — Бросил Ки Хун. — Я смотрел. Каждый день. И знаешь, что видел? — Он тяжело выдохнул, взял паузу. — Не себя. А тех, кого оставил, — Голос мужчины был хриплым. — Ты целовал смерть в лоб и писал это на камеры. Ты развлекал Вип-Гостей чужими смертями. Не сравнивай нас, — Взвёлся игрок, стиснув зубы. Ин Хо встал из кресла, подошёл ближе на встречу. Их дыхание смешалось. — А ты всё ещё хочешь, чтобы тебя спасли. Не поэтому ты позволил мне подойти? Ки Хун не отпрянул. Только сжал челюсть. — Я хотел тебя убить, как только понял, кто ты. — Но не убил, — Ин Хо был спокоен. Ни удивления, ни страха, только короткий кивок, почти невидимый. Повисла тишина. Ни напряжённая, ни вымученная, просто голая. Ки Хун смотрел прямо, но глаза дрожали. Он будто искал там что-то, то ли ответ, то ли чужую слабость. И не находил. — Чего ты вообще от меня хочешь? — Спросил он, сквозь зубы. — Если это очередной эксперимент, то заканчивай, — Он шагнул назад, но Ин Хо не отступил, сделал шаг вперёд. Очень медленно. Движение не несло в себе угрозу, лишь намерение — тяжёлое и спокойное. Он остановился в полушаге. Глаза у него были ровные, потемневшие. Ин Хо наклонился ближе. Ки Хун не шевелился, затаил дыхание. — Мне плевать на эксперименты, — Бросил Ин Хо, тихо, но так, что бы каждое слово давило на кожу. — Я просто… — Он замолчал на секунду. И продолжил, выдыхая почти впритык: — …Забыл, каково это — чувствовать что-то и не бояться, — А после он накрыл его губы своими. Без попытки быть мягким или осторожным. Без «можно?» и без ожидания ответа. Не было ласки, был голод, который вырвался слишком поздно. Ин Хо впился губами, будто хотел стереть собственную сдержанность. Ки Хун дёрнулся, издал сдавленный звук от внезапности, от того, как сильно тело сразу отозвалось. Губы Ин Хо были горячими, сухими, с нажимом, от которого в груди что-то оборвалось. Он не гладил, не вёл, а просто брал. Не ласкал, а жадно втягивал, будто бы с каждой секундой боялся, что это закончится. Руки Ин Хо оставались по швам, точно он заставлял себя не тронуть, не пойти дальше, не выдать, как сильно хочется вжаться, прижаться, сжать затылок и не отпускать. Ки Хун чувствовал это. Он дышал в этот поцелуй с таким напором, будто от него зависело, сгорит он или останется стоять. И он ответил. Не как возлюбленный, а как боец. Рывком вперёд, с лёгким стуком зубов. Он сам вцепился, сжал пальцами его ворот, притянул ближе. Не было больше сомнений. Только тела, слишком горячие, чтобы стоять в двух шагах. Губы срывались с контроля, дыхание смешивалось в одном рваном ритме. Он провёл языком по нижней губе Ин Хо быстро, дерзко, и тут же притянул его глубже. Столкновение стало литым, почти болезненным. Но никто не отстранялся. Всё, что раньше нельзя было, теперь происходило с одной точкой контакта, но этой точки хватало, чтобы ослепнуть. Ин Хо не выдержал и шагнул ближе, прижал. Всё ещё не касаясь руками, но телом, грудью, дыханием. Ки Хун чувствовал это давление как пульс. Когда они наконец оторвались друг от друга, это было отказом от безумия на полшага. Ки Хун откинул голову назад, опираясь лопатками о стену. Он тяжело дышал, пальцы ещё держали ткань на груди Ин Хо. На лице только злое напряжение, в котором было больше правды, чем во всех этих играх. — Не начинай, если не хочешь закончить, — Прохрипел Ки Хун. Голос сорван. Ин Хо смотрел прямо, взгляд дрожал где-то глубоко, но наружу не выходил. Только дыхание тяжёлое. Только губы чуть припухли. Он не ответил. Но не сделал ни шага назад. — Ты же понимаешь, — Тихо проговорил игрок, глядя прямо в глаза. — Если бы у меня был нож, я бы всадил его между твоих рёбер. Не колеблясь. — Знаю, — Вновь кивнул Ин Хо. Дыхание всё ещё не вернулось в норму. — Именно поэтому я выбрал тебя, — На это Ки Хун зло усмехнулся. Он оттолкнулся от стены, грудью коснувшись плеча Ин Хо. Обошёл его, будто хотел уйти, но остановился у двери. Плечи дрожали. — Я не понимаю тебя, — Выдавил он. — То ты прячешься за камерами, то приходишь лично, касаешься меня, будто ищешь что-то живое, — Он обернулся. — А потом снова надеваешь эту маску, снова командуешь сверху, — Ин Хо смотрел молча. Губы сжались. — Ты ненавидишь то, что во мне живо. Потому что в тебе всё мёртвое, — Добавил Ки Хун, подходя ближе. — Но ты хочешь это. Вцепиться в это. Почувствовать хоть что-то, — Он схватил Ин Хо за лицо почти угрожающе. Большим пальцем дотронулся до его нижней губы и мягко провел. — Это тоже игра? — Ин Хо моргнул в ответ. Дыхание было медленным, веским. В руках отзывалась дрожь. — Нет, — Выдохнул он. — Это то, что осталось от меня. Всё остальное давно распродано по билетам, — На секунду Ки Хун замер. В этом ответе было что-то страшное. Что-то, что не давало ему уйти. Он притянул Ин Хо к себе. Поцелуй был другим, не грубым, не первым. Он был отчаянным. Злость, страх, вина — всё перемешалось, и теперь их губы двигались с рваным темпом, будто каждый пытался утопить в другом не только влечение, но и муки совести. Ин Хо наконец поднял руки, провёл по спине Ки Хуна, неровно, боялся. А потом сжал. Плотно. Притянул ближе. Его пальцы зарылись в рубашку, стискивали, точно тот хотел раствориться в нём. Ки Хун тяжело задышал, вырвался из поцелуя, прижав лоб к чужому. — Ты не имеешь на меня права, — Прошептал он. — Ни одного. Но если ты уйдёшь сейчас, я не остановлю, — Ин Хо закрыл глаза, а Ки Хун замолк. Сердце билось бешено, отдаваясь в горло. Он стоял, чувствуя, как по шее стекает пот. Не мог сказать, чьё это было дыхание. Его или Ин Хо. Они дышали одним воздухом в унисон. — Если я останусь, то между нами не будет пощады. Ни тебе, ни мне, — Ин Хо приоткрыл глаза. В них не было ни просьбы, ни согласия. Только принятие. — Зато будет честность, — Ки Хун вдруг завис от чужих слов: между «уйти» и «сломать всё». Его дыхание тяжело било в лицо Ин Хо, лоб всё ещё касался чужого. Их тела дрожали от вожделения. От ярости, от стыда, от слишком позднего осознания, что связь между ними уже не оборвать. Он потянулся, неспешно, точно снова боялся вспугнуть. Но теперь руки его не дрожали. Он осторожно коснулся кожи под рубашкой кончиками пальцев. Он не верил, что ему позволено. Ки Хун выдохнул коротко и резко, не запретил. Только сжал челюсть сильнее, и сам потянул ткань через голову, стянул с себя белую футболку с номером, отбрасывая прочь. Ин Хо провёл рукой по его груди, по краю ребра, по ключице, по напряжённой шее. Ки Хун судорожно вдохнул. Ин Хо потянулся сам, его пальцы скользнули по поясу, расстёгивали пряжку неловко, но без пауз. Ки Хун не мешал. Уже ничего не отделяло их от реальности, кроме света, мигающего на потолке. Кожа к коже. Жар против жара. Ки Хун провёл ладонью по его спине, почти врезаясь пальцами, словно хотел почувствовать кости, напряжение под мышцами, хрупкость за этим всем железом. Он притянул его ближе, бедро к бедру, грудь к груди, и сдавленно выдохнул в ключицу. А после — толкнул на кресло. Их движения стали хаотичными. Слишком близко, слишком резко. Они не разбирали где заканчивается страсть, где начинается ярость, где боль превращается в удовольствие, а касание в привязку. Ки Хун прижал его к обивке кресла, провёл пальцами по груди, обвёл сосок, наклонился и провёл по нему языком. Ин Хо вздрогнул. Руки сомкнулись на его спине, и впервые он произнёс: — Ещё. Ки Хун поднял голову, в глазах был дикий огонёк. — Так ты что, тоже умеешь просить? — Только когда мне это нужно. — И я тебе нужен? — В ответ молчание. Но его губы снова нашли Ки Хуна. Пальцы двигались будто вслепую, но уверенно, раздвигая границы. Ки Хун выгнулся, прижимаясь ближе, и сам потянул за штаны, стягивая с себя остатки. Их тела уже соприкасались на каждом уровне. Ки хун горячо прошептал: — Не прячься. Ни в этом. Ни в себе. Мне не нужен фронтмен. Мне нужен ты, — Ин Хо тихо выдохнул. — Я не уверен, что тот, кто я есть ещё остался, — Ки Хун провёл рукой по его лицу. Ласково, но твёрдо. — Я его чувствую. Он дрожит подо мной. Он дышит. Он отвечает, — И снова поцелуй. Глубже. Ки Хун скользнул вниз по его телу губами и Ин Хо зашипел от слишком живого ощущения. Его руки сжали подлокотник кресла. Он сдержал стон. Но это было куда громче, чем любой крик. Звон бляжки Ин Хо отразился по комнате эхом. Чёрные брюки лежали на полу, а нога была закинута на плечо игрока. — Ты же знаешь, я могу сделать тебе больно, — Голос Ки Хуна дрогнул. Он говорил это как факт. Как предупреждение, к которому сам не готов. — Сделай. Сорвись на мне, — Ответ прозвучал не вызовом, а просьбой. Он просто хотел. Хотел как никогда. Хотел Ки Хуна. Внутри всё горело. Боль, горечь, но и что-то гораздо глубже, едва различимое, зыбкая тень на краю сознания и остатков рассудка. — Ты должен мне всё, что сломал во мне, — Выдавил игрок, голос резкий, на грани срыва. Его руки подрагивали, словно пытались удержать не только слова, но и обломки себя самого, разбитого и склеенного заново. В груди стоял ком. Ин Хо поднял глаза, во взгляде таилась неслыханная усталость, та, что цепляется за душу. Он протянул руку, пальцы дрожали, едва касаясь кожи Ки Хуна на плече. — Забери. Забери обратно. Возьми меня, как кару, — Голос был тёплым, почти беззвучным, но в нём билась целая буря: желание, принятие, и жажда искупления. Он не требовал прощения, не умолял, он предлагал себя целиком, готовый нести ответственность за то, что сделал, и за то, кем стал. Ки Хун почувствовал, как что-то внутри умерилось. Напряжение наросло, ведь наконец нарушилась та тишина. Ин Хо схватил чужую руку, направил к себе. Он коснулся языком его пальцев, обвивая их. Вязкая слюна смочила фаланги, стало горячо. — Уничтожь. Я виноват перед тобой, — Он опустил его руку ниже, заставил почувствовать, как собственная плоть напряглась. Ин Хо сжал его ладонь на своём члене, провёл несколькими движениями по всей длине, а после опустился ещё ниже. Ки Хун почувствовал чужое тесное кольцо мышц. Он не ждал сигнала, вошёл парой пальцев, стал искать темп. Сначала осторожно, затем нащупал ритм — не щадил. Толчки стали жестче и слаще. — Не жалей, — Отозвался Ин Хо. Внутри всё сжалось, от жара, от похоти, от осознания. Ки Хун чувствовал — каждая клетка его тела кричит. В этой боли и в этом удовольствии пряталась правда. Ещё несколько рывков, и он вышел, оставив неприятную пустоту внутри Ин Хо. А после снова смочил руку слюной, сомкнул кулак на своём члене, толкнулся в него. Медленным, но грубым движением он вошёл не до конца, сердце в груди лихорадило. От тела под ним исходил пламенный жар. Движения заполняли Ин Хо полностью. Ки Хун увеличил темп, по лицу стекла капелька солёного пота, скатываясь ниже по шее, оставив за собой влажную тонкую дорожку. Их лбы столкнулись вместе, они замерли на короткое мгновение. После фронтмен потянулся к его губам, накрывая их своими. С новым движением Ки Хун наконец-то нашел нужную точку, Ин Хо простонал сквозь поцелуй, не размыкая его. — Разбей меня полностью, — Выпалил Ин Хо, он жадно глотал горячий воздух, выгибаясь в спине, принимая член. Острыми ногтями впился в плечи партнёра. — Ты хочешь страсти или боли? — Тяжело дыша, с оттенком сомнения вопросил Ки Хун. Он не сбавлял темп, напротив — хотел довести Ин Хо до предела. Каждый жест становился всё более требовательным, словно пытаясь выжать из Ин Хо всё, что спрятано глубоко внутри. — Страсть и боль — одно и то же. Убей, блядь, то, и другое. Просто двигайся… — Он почти скулил, дышал слишком быстро, будто воздух вырывают из груди руками, которые не держат, а сжимают, сдавливают, рвут на части. Кожа горит, жжет так, точно огнём, а тело дрожит от животного желания. Внутри снова тяжёлый ком, вязкий, колючий. Не просто желание, а необходимость, которая давит изнутри и вырывается наружу в каждом движении, в каждом стоне, в каждом взгляде. Ему не до нежности, и уже не до боли. Всё смешалось в грязном коктейле зависимости. Ещё один грубый толчок. Член растягивает его напряженные стенки. Когда он входил во всю длину, задевая простату — Ин Хо сходил с ума. Он знает, что сейчас не ждёт спасения, оно ему не нужно. Дикий поток, который не будет жалеть ни его, ни того, кто держит его так близко. Сейчас нет никаких обещаний, только ярость, кровоточащие раны от слов, что не сказаны, и желание, которое режет лезвием. Он хочет, чтобы его сломали, чтобы выжали до последней капли, чтобы в этой липкой тине и хаосе остались только они. Любовь — слабость, ненависть — единственная сила, которой можно доверять. И в этот момент он не просит пощады, не ищет утешения, он требует: сделай боль, сделай грязь, сделай меня своим. А после — горло сжато, и голос вылетает только рывками, хрипло, будто проклятие. Грудь судорожно вздымается, ногти вновь впиваются в спину, в кожу, в воздух. Он хватает то, что уходит, скользит, рвётся из рук. Он дрожит, выгибается, задыхается. В этот момент он не знает, где заканчивается боль и начинается восторг, они давно перемешались. Он чувствует Ки Хуна внутри, в себе, до боли в костях, до всхлипов, которые звучат как мольба. Он хочет быть уничтоженным, выжженным, чтобы ничего не осталось. А Ки Хун сжимает его бёдра так, будто хочет оставить раны не на коже, а под ней. Дыхание — рваный звериный ритм, лицо перекошено, губы полуоткрыты, глаза дикие. Он не смотрит на Ин Хо, он наблюдает, как тот разрушается. Теперь они в расчёте. Он чувствует его под собой — тёплого, горячего, дрожащего, и это заставляет двигаться сильнее, быстрее, с ненавистью, от которой хочется до конца, чтобы он не смог даже подумать о ком-то другом. Ин Хо ощущает, как всё внутри стягивается в тугую, мокрую точку. Как тело предаёт его, выбивая кульминацию не как наслаждение, а как выдох после падения с высоты. Губы размыкаются, но уже поздно: всё случилось. В нём, на нём, сквозь него. Ки Хун вбивается снова, пока не чувствует, как в нём всё срывается, это, блять, не оргазм, а обрушение, извержение, как выстрел в упор. И он срывается. Глубоко. В него. Руки сжаты, грудь пылает, глаза закрыты. Он не говорит ни слова, просто остаётся внутри. До дрожи, до молчания, до того, как всё исчезает, и останутся только двое — грязные, но настоящие.