Невыносимый

      Бан Чан привык к тишине. Она была его единственной спутницей в этих стенах. Предсказуемой, безмолвной и почти уютной в своем постоянстве. После долгих часов в студии, где он выверял каждый звук до идеала, возвращение в пустую квартиру казалось логичным завершением дня. Он не включал музыку, не заглушал тишину телевизором, не заполнял пространство ненужными разговорами. Просто снимал ботинки, разогревал очередной однообразный ужин и растворялся в привычной рутине, будто и сам стал частью этого молчаливого пейзажа.       Сегодня было особенно тяжело. Клиент, упорно не понимавший разницы между живым звуком и электронной обработкой, заставил его провести в студии на четыре часа дольше обычного. Пальцы ныли от напряжения, веки отяжелели от усталости, а в горле застрял ком раздражения, который не получалось проглотить вместе с безвкусной лапшой из супермаркета. Он даже не стал переодеваться, а просто сбросил пиджак на спинку стула и уставился в экран телевизора, где беззвучно мелькали кадры какой-то комедии. Смешные лица актеров кривились в неестественных улыбках, и Чан поймал себя на мысли, что уже не помнит, когда смеялся в последний раз.       Именно в этот момент тишина взорвалась.       Сначала это был глухой удар, заставивший вздрогнуть стакан на столе. Потом раздался ритмичный гул, проникающий сквозь стены, будто кто-то запустил дрель прямо у него в голове. Чан медленно поднял взгляд, словно не веря своим ушам. Барабаны. Гитарный рифф. И голос, такой громкий, развязный, распевающий что-то о ночных гулянках и бесконечном веселье.       Он сидел, сжимая вилку до побеления костяшек, пока музыка нарастала, заполняя собой каждый уголок его прежде такого тихого убежища. Казалось, даже воздух вибрировал в такт этому безумию. Готовая лапша остывала, телевизор продолжал молчаливо мигать, а Чан понимал только одно. Его личный ад начался именно сейчас.       Когда терпение окончательно лопнуло, он встал так резко, что стул грохнулся на пол. Минуту спустя он уже стоял перед соседской дверью с сжатыми кулаками и напряженной челюстью. Три резких стука, и музыка внезапно оборвалась, оставив после себя звенящую тишину.       Дверь распахнулась, и перед Чаном возникло видение, так резко контрастирующее с монохромностью его существования, что на мгновение ему перехватило дыхание.       Молодой человек стоял в луче желтоватого света. Его светлые, словно выгоревшие на солнце волосы, беспорядочными волнами падали на лоб, будто он только что встряхнул головой после особенно энергичного куплета. Одна непослушная прядь застряла в ресницах, и он машинально сдул ее движением губ. Таких пухлых, слегка приоткрытых от учащенного дыхания, с заметным блеском от чего-то вроде бальзама или блеска для губ.       Его лицо было удивительной формы. Не с острыми углами, как у Чана, а с мягкими линиями и высокими скулами, которые сейчас пылали румянцем. Кожа казалась неестественно фарфоровой в этом тусклом свете. Но что действительно зацепило мужчину, так это глаза.       Огромные, бесконечно глубокие, цвета переспевшей вишни. Они смотрели на него с таким непосредственным интересом, что Чан невольно отступил на шаг. Эти глаза смеялись, даже когда остальное лицо сохраняло дежурное выражение спокойствия. В их глубине танцевали золотистые искорки. То ли отражение света, то ли природная особенность радужки.       Юноша был одет в черную, слишком большую для него футболку с каким-то стершимся логотипом, которая сползала с одного плеча, обнажая острую ключицу. Джинсы с прорехами на коленях обтягивали узкие бедра, а босые ноги с розоватыми пальцами нервно переминались на холодном линолеуме.       Но главное — его поза. Он не съежился, увидев разъяренного соседа. Нет, юноша слегка наклонился вперед, упершись свободной рукой в косяк, выставив вперед подбородок. Вызывающе, почти дерзко. Казалось, все его существо излучало немой вопрос: "Ну и что ты мне сделаешь?"       Микрофон в его руке все еще был включен. Чан услышал легкий шум от прикосновения к металлу. Пальцы были с коротко остриженными ногтями, но с черной полоской под одним из них, вероятно, след от недавнего удара. Рука музыканта. Рука человека, привыкшего чувствовать вибрации.       И запах. Не дезодорант, не одеколон, а что-то теплое, сладковатое, с нотками ванили и чего-то еще... Может, карамельный латте, который он пил перед пением? Или просто естественный аромат его кожи, смешанный с потом от недавнего напряжения.       В этот момент парень облизнул губы. Быстрый, нервный жест, но Чан с неожиданной для себя ясностью осознал, что перед ним стоит кто-то не просто раздражающий, но откровенно, вызывающе соблазнительный. В каждом его движении, в каждом вздохе читалась какая-то опасная игра, будто он знал, что выглядит именно так, и получал от этого удовольствие.       — Какие-то проблемы, красавчик?       Голос громкого соседка оказался неожиданно низким, бархатистым, с легкой хрипотцой, будто его обладатель уже успел перекричать несколько концертов. И этот тон, эта нарочитая небрежность, с которой он произнес «красавчик», заставили Чана ощутить странное тепло в районе солнечного сплетения. Он сжал зубы, подавляя внезапный импульс. То ли заорать, то ли схватить этого наглеца за воротник и прижать к стене.       — Музыку потише нельзя? — Кристофер произнес это ледяно, подчеркнуто медленно, словно разговаривал с глухим. — Уже поздно.       Юноша приподнял бровь, и уголок его рта дрогнул в полуулыбке. Он не выглядел ни смущенным, ни испуганным, а скорее заинтригованным, будто Чан внезапно стал самым интересным человеком в его вселенной.       — Ой, правда? — он притворно удивился, приложив руку к груди. — А я думал, это идеальное время для караоке. Ну знаешь, атмосфера, вдохновение…       Его голос звучал так, словно он делился интимной тайной, а не откровенно издевался. Чан почувствовал, как по спине пробежали мурашки от злости.       — Вдохновение? — мужчина скрестил руки на груди, стараясь казаться выше, массивнее, опаснее. — У меня завтра в семь утра работа. Если ты не выключишь эту… — он с трудом подобрал слово, — дискотеку для недозрелых подростков, я позвоню в полицию.       Феликс рассмеялся — громко, искренне, будто Чан только что выдал лучшую шутку года.       — Боже, ты просто очарователен, когда злишься! — он наклонился чуть ближе, и Чан уловил сладковатый запах газировки на его дыхании. — Ладно, ладно, выключу. Но только если пообещаешь зайти как-нибудь на чай. Будет тихо. Честное слово.       И… Он подмигнул. Откровенно. Дерзко. Невыносимо.       Чан резко развернулся, чувствуя, как закипает внутри.       — В другой жизни.       За спиной раздался смешок:       — Ну, я очень настойчивый!       Больше всего в этой жизни Чан ненавидел именно таких людей, как этот сосед. Шумные, слишком активные, с их тупыми шуточками и подколами, которые они считают верхом остроумия. Этот тип с его нарочитой расслабленностью и показной уверенностью. Классический пример человека, который компенсирует внутреннюю пустоту громкостью и навязчивостью.       Чан медленно шел обратно в свою квартиру, стиснув челюсть до боли. Да, внешне этот парень был... привлекателен, что уж там. Но за этой обманчивой оболочкой наверняка скрывалась стандартная коллекция дешевых привычек и банальных мыслей. Такие обычно слушают однотипную попсу, считают сериалы "искусством" и обсуждают в соцсетях то, что ели на завтрак. Их жизнь — вечный карнавал поверхностных эмоций, где нет места глубине, тишине и настоящему вкусу.       Он резко захлопнул дверь своей квартиры, но даже сквозь стены доносился приглушенный звонкий смех соседа. Чан зажмурился. Именно так они и действуют… Врываются в твое пространство, навязывают свою дурацкую энергетику, заставляют обращать на себя внимание. А потом, когда ты уже вовлечен, оказывается, что за красивой упаковкой ровным счетом ничего нет.       Он бросил взгляд на часы. Полночь. Завтра рано вставать, а сон как рукой сняло. В тишине своей квартиры Чан вдруг осознал, что стискивает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.       «Всего один вечер», — мысленно прошептал он, глядя на тонкую стену, за которой теперь жил этот… человеческий эквивалент энергетического напитка. — «Всего один вечер, и он уже выводит меня из себя».       Чан медленно выдохнул, разжимая пальцы. Он не собирался поддаваться на эту глупую игру. Пусть шумит и дурачится. Он не станет тратить на соседа ни секунды своего внимания.       Но когда мужчина лег в постель и потушил свет, перед глазами почему-то снова всплыло это лицо: розовые от пения и танцев щеки, насмешливый блеск в глазах и манящие губы.       «Ненавижу», — подумал Кристофер, переворачиваясь на другой бок. За стеной снова заиграла музыка, теперь тише, но всё ещё достаточно громко, чтобы мелодия навязчиво пульсировала в висках в такт его сердцу.

***

      Циферблат показывал три часа ночи. Чан ворочался на кровати в попытках уснуть. Его бессонница снова давала о себе знать, мешая организму отдохнуть.       Внезапно темнота комнаты разорвалась яростным криком:       — Да как так можно хиллить то, а?!       Чан резко сел на кровати, сердце бешено колотилось в груди. Первая мысль — кто-то в беде. Он уже схватил телефон, когда сквозь стену донеслось:       — Да я постоянно умираю из-за тебя! Поэтому мы и проигрываем!       Мужчина замер. Это не крик о помощи. Это... геймерская истерика.       Он сжал кулаки. Этот идиот... Этот бестолковый, эгоистичный, невоспитанный сосед... Сейчас три часа ночи. Завтра важная работа. А этот... этот...       Чан резко встал, накинул халат и тяжелыми шагами направился к двери. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. Он распахнул дверь и замер на пороге.       Темный коридор. Только тусклый свет ночника освещает путь к двери соседа. Кристофер сделал шаг, потом еще один. Он поднял руку, чтобы постучать, но...       Из-за двери донесся звонкий и беззаботный смех, словно у этого человека нет никаких проблем. Потом раздались шорох, шаги, и внезапно музыка.       Чан опустил руку. Зачем? Он же прекрасно знает, как это будет. Этот... этот шумный сосед будет улыбаться своей глупой улыбкой и строить глазки.       Он резко развернулся и вернулся в свою квартиру, хлопнув дверью так, что дрогнули стены. Пусть знает, что он не один такой "громкий".

***

      Кристофер проснулся с ощущением, будто его череп набили ватой, а веки склеили смолой. Три часа сна. Три. Проклятых. Часа. Из-за этого идиота с его ночными воплями он теперь чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, а затем развернулся и проехал ещё раз.       Он натянул первый попавшийся свитер, даже не глядя, как тот сидит, схватил портфель и вывалился в коридор. Глаза слезились от яркого света, а в висках пульсировала тупая боль.       «Если я встречу его сейчас, то точно придушу», — промелькнуло в голове, но мысль тут же разбилась о реальность: лифт уже подъезжал, и за дверью слышалось чьё-то насвистывание. Веселое, наглое и знакомое.       Чан замер, не веря своей удачи.       Двери разъехались, и перед ним предстал он — тот самый сосед, виновник его бессонной ночи. В отличие от Чана, который выглядел как оживший труп, юноша сиял, будто выспался за двоих.       — О, доброе утро, красавчик! — сосед широко улыбнулся, отчего его глаза превратились в узкие полумесяцы. — Как спалось?       Чан вошёл в лифт, намеренно развернувшись к нему спиной.       Но сосед, кажется, не понимал намёков.       — Ой, ну не сердись так, — он шагнул ближе, и Чан почувствовал лёгкий аромат цитрусового геля для душа. — Я же выключил музыку, как ты просил. Ну почти.       — Почти? — Чан медленно повернул голову, и его взгляд, полный смертоносного спокойствия, наконец встретился с глазами соседа.       Тот не смутился, а даже наоборот. Его губы растянулись в ещё более довольной ухмылке.       — Я уверен, что сделал потише и вел себя, как мышка.       Лифт медленно спускался, а Чан сжимал портфель так, что костяшки пальцев побелели. Он считал секунды до выхода, свободы и возможности больше не видеть этого человека.       Но сосед, кажется, решил, что это идеальное время для знакомства.       — Кстати, меня Феликс зовут, — он наклонился чуть ближе, будто делился секретом. — А тебя?       — Меня? — Чан медленно повернулся к нему всем телом, и в его голосе зазвучала сталь. — Меня зовут "Оставь-меня-в-покое-или-я-сломаю-тебе-челюсть". Запомнишь?       Феликс звонко рассмеялся, словно Крис только что сказал что-то невероятно смешное.       — Боже, ты просто прелесть, когда злишься, — он игриво ткнул его в плечо, и Чан едва сдержался, чтобы не отшвырнуть руку. — Ладно, ладно, не кипятись. У тебя же работа, да? Не хочу, чтобы ты из-за меня опоздал.       Лифт остановился, и двери разъехались. Чан шагнул вперёд, готовый наконец сбежать, но Феликс внезапно обогнал его, выскочил вперёд и развернулся, идя спиной вперёд.       — До встречи, милашка! — он подмигнул, поднёс руку к губам и... послал воздушный поцелуй.       Чан застыл на месте, ощущая, как по его лицу расползается ядовитое тепло. Но не от смущения. Нет. От ярости.       — Чёртов клоун, — прошипел он себе под нос, глядя, как Феликс, насвистывая, скрывается за углом.       Остаток пути до работы он провёл в размышлениях о том, как именно он убьёт этого человека. Максимально медленно. Со вкусом. И обязательно в полной тишине.       Но почему-то в голове снова и снова всплывало это дурацкое, солнечное лицо.       «Ненавижу», — в очередной раз подумал Чан.

***

      Прошло семь дней. Семь долгих, бесконечных ночей, наполненных звуками, которые впивались в сознание, как заноза. Казалось, Феликс существовал в ином измерении, где не было места тишине, ночь ничем не отличалась от дня, а покой считался чем-то неестественным и почти преступным. Он жил громко, без оглядки, и стены квартиры не были для него преградой. Они лишь слегка приглушали этот нескончаемый поток жизни, который он так щедро выплескивал в окружающее пространство.       Чан ложился спать в десять вечера. Дисциплинированный привыкший к порядку. Но к полуночи его уже будил первый смех, пробивающийся сквозь бетон, или внезапный возглас, глухой удар по столу, словно там, за стеной, происходило что-то невероятно важное. Потом начиналась музыка. Феликс пел, и делал это с таким воодушевлением, будто выступал перед тысячной толпой, а не перед пустыми стенами своей съемной квартиры. Голос фальшивил, сбивался с ритма, но в этом было столько искреннего удовольствия, что даже Чан, стиснув зубы, иногда ловил себя на мысли: а вдруг это действительно весело? Но тут же отгонял ее прочь. Нет, это просто бесит.       Ночные игровые сессии были хуже всего. В три-четыре утра, когда сознание Чана уже начинало медленно отключаться от усталости, раздавался особенно яростный крик, грохот, иногда даже что-то падало. Феликс спорил с кем-то в голосовом чате, смеялся, шумел, и казалось, что он никогда не уставал. Чан пробовал все: беруши, которые не помогали, подушку, натянутую на голову, даже стучал в стену в отчаянной попытке достучаться до его сознания. Но в ответ получал лишь паузу, за которой следовало еще более громкое: "Ой, сосед не спит? Привет, лапуля!" — и музыка набирала новую силу.       И самое странное было то, что через неделю Чан начал замечать закономерность. Его мозг, вопреки всему, начал подстраиваться под этот хаос. Он уже знал, что в одиннадцать вечера Феликс обычно разминался. Были слышны только разговоры, смех, иногда звук открывающейся банки с газировкой. К часу ночи начиналось пение. Такое небрежное, громкое, но почему-то не лишенное обаяния. К трем — наступал пик геймерских страстей, когда клавиатура трещала под ударами, а голос Феликса то взлетал до визга, то опускался до шепота, будто он действительно вел какую-то тайную битву. А потом, ближе к утру, наступала тишина.

***

      Один прекрасный вечер начался непривычно тихо.       Чан лежал в темноте, уставившись в потолок, и ждал. Ждал привычного грохота, смеха, дурацких песен и всего того, что обычно врывалось в его жизнь ровно в полночь, как незваный, но уже ожидаемый гость. Но за стеной царила странная, неестественная тишина, прерываемая лишь приглушенными обрывками фраз:       — Нет, я серьезно... Спасибо вам за это... Вы не представляете, как это для меня важно...       Голос Феликса звучал непривычно мягко, почти нежно. Без обычной показной игривости и театрального веселья. Чан приподнялся на локте, прислушиваясь. В этом тоне было что-то... настоящее. Что-то, что заставило его сердце сжаться.       — Спасибо за донаты, мои дорогие. Вы делаете мою жизнь лучше.       И тут до мужчины дошло.       Феликс не просто разговаривал с кем-то, а вел трансляцию.       Кристофер точно не хотел этого делать. Но его руки уже тянулись к ноутбуку, пальцы сами выводили в поисковой строке "Felix streamer", будто его тело действовало наперекор разуму. По первой же ссылке он нашёл то, что искал. "Lixie". И вот он — тот самый сосед, но совсем другой.       На экране Феликс сидел, освещенный мягким светом профессионального оборудования, в наушниках с микрофоном, с той же ухмылкой... но теперь она была адресована не только ему, Чану, а сотням тысяч людей. Его волосы были слегка растрепаны, как будто он недавно провел по ним рукой, а глаза светились теплым золотистым отблеском от экрана.       — Ну что, друзья, сегодня продолжаем наш марафон! — сказал он, и голос его звучал иначе: глубже, увереннее, будто этот Феликс был лишь слегка приукрашенной версией настоящего.       Чан почувствовал, как что-то щемит у него под ребрами. Он должен был закрыть вкладку. Должен был выключить ноутбук, лечь спать и забыть. Но его рука замерла над тачпадом.       А потом предательски нажала "Подписаться".       И вот он сидел, прикованный к экрану, наблюдая, как Феликс превращается в Lixie кумира толпы.       Он видел, как тот: смеется над шутками в чате, и его глаза искрятся от радости; благодарит подписчиков, и в его голосе звучит неподдельная нежность; играет в игры, и его лицо оживает от азарта .       И самое страшное: Чан понимал почему люди подписываются. Почему пишут ему "ты лучший" и кидают донаты.       Потому что Феликс — настоящий. Настоящий в своей радости, в своем безумии и в своей жизни. Такой сосед был чертовки обаятельным.       Кристофер не выдержал и создал фейковый аккаунт. "YourBiggestHater" — логин, который должен был стать его щитом. Если он будет злым, едким, невыносимым, то это не он, не настоящий Чан, а просто маска, за которой можно спрятаться.       Феликс играл в хорроры и визжал так нелепо, что Чан фыркнул, и тут же нахмурился, будто поймал себя на преступлении. Феликс пел, фальшивя на каждой ноте, но делал это с таким упоением, что даже через экран чувствовалась его безудержная радость. Феликс смеялся, и этот смех проникал куда-то глубоко, заставляя сердце биться чаще.       А чат...       Чат раздражал больше всего.       "Lixie, ты лучший!"       "Будь моим парнем!"       "Какой же ты милый, я таю!"       Десятки, сотни сообщений, льющихся нескончаемым потоком. Они хвалили его, восхищались, желали — и стример принимал это как должное, подмигивал камере и шутил так, будто все эти люди были его друзьями.       Особенно бесили комментарии от "Dronny":       "Псссс, какой ты милый... Прям съесть хочу за щечку. Аааррпаррпр, я куплю тебе весь мир!"       Когда в чате всплыло именно это сообщение, Чан почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Эти дурацкие, слащавые слова казались такими нарочито-фамильярными, такими... личными. И самое мерзкое было то, как Феликс реагировал. Не просто обычное "спасибо", какое он раздавал десяткам других подписчиков, а что-то более теплое, более... интимное.       — Спасибо, Dronny, ты заставляешь меня таять!       Голос Феликса стал мягче, и в уголках глаз появились те самые очаровательные морщинки, которые возникали, только когда он улыбался по-настоящему. Чан почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается в его желудок. Это была не просто злость, что-то острое, гложущее, заставляющее его пальцы сами собой потянуться к клавиатуре.       "Ты вообще слышишь, как ужасно поешь?"       Грубо, примитивно, но он не мог сдержаться. Ему было нужно, чтобы Феликс заметил именно его, чтобы эти чертовы глаза сфокусировались на его сообщении, а не на каком-то там "Dronny".       И Феликс заметил, прочитал вслух и рассмеялся.       — О, новый хейтер! Привет, дружок, я тоже тебя люблю!       Эта легкость, с которой он принимал ненависть, бесила Чана ещё больше. Как будто его злость ничего не стоила, и он был всего лишь очередным зрителем в длинной череде поклонников.       "Ты когда-нибудь задумывался, что твои соседи тебя ненавидят?"       На этот раз Феликс наклонился ближе к камере, и Чан невольно замер. Казалось, что тот смотрит прямо на него, сквозь экран и стены их квартир.       — Конечно. Особенно тот горячий парень прямо за моей стеной, — стример специально понизил голос, сделав его ещё более бархатным и томным.       Чан резко откинулся назад, будто его ударили. Горячий? Он? Лицо пылало, а в груди клокотало что-то невыносимое. Но не только злость, а что-то еще, такое острое и колючее, что застревало в горле и не давало дышать.       "Ведёшь себя, как придурок…"       — А ты действительно так считаешь? — и снова обаятельная улыбка и искры в глазах.       И в этот момент Чан понял страшную вещь: он проигрывает. Проигрывает эту дурацкую игру, которую сам же и начал. Потому что Феликс оставался собой. Ярким, обаятельным и неуязвимым. А он превратился в какого-то озлобленного подростка, пишущего гадости в интернете.       Хуже всего было осознание, что за всей этой злостью и ненавистью скрывалось нечто большее. Что-то, о чем он не мог сказать даже самому себе. Что-то, что заставляло его каждый вечер заходить на этот чертов стрим, даже когда он клялся, что больше не будет.

***

      В один из дней, после работы, Кристофер направился за продуктами. Дождь начался внезапно. Тяжелые капли захлестывали тротуар, превращая асфальт в блестящее зеркало. Чан прижался к стене магазина, прячась под узким козырьком, и проклинал себя за то, что не взял зонт. Вода стекала за воротник, холодная и назойливая, как соседские ночные крики.       И тут он увидел свой кошмар наяву.       Феликс выскочил из кафе через дорогу, смешно подпрыгивая через лужи, в ярко-желтом дождевике, который делал его похожим на пушистого цыпленка. Он что-то кричал в телефон, смеялся, и даже сквозь шум дождя Чан узнал тот самый голос, что неделями не давал ему спать.       Феликс поднял взгляд, и их глаза встретились. Казалось, что мир застыл в этом мгновении.       Потом юноша широко улыбнулся и, не раздумывая, рванул через дорогу, едва не попадая под машину.       — О боже, это же мой прекрасный сосед! — он влетел под тот же козырек, разбрызгивая воду во все стороны. — Ты что, тоже любишь промокать до нитки? Или просто решил повторить мой стиль?       От него пахло кофе, карамелью и чем-то теплым, домашним. Капли дождя застряли в его ресницах, и он моргал, как мокрый кот.       Чан скрестил руки на груди.       — Ты вообще всегда такой... громкий?       — Только когда не сплю, — Феликс игриво подмигнул. — А ты всегда такой серьезный?       — Я просто хочу тишины. Хотя бы иногда.       Феликс наклонился ближе. Слишком близко. Чан почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       — Хочешь, чтобы я молчал? — прошептал Феликс, и его губы искривились в озорной ухмылке. — Так заставь.       Чан замер.       — Что?..       — Ну знаешь... — Феликс сделал преувеличенно загадочное лицо, потом вдруг ткнул себя пальцем в губы, изображая поцелуй. — Вот так.       Чан покраснел до корней волос.       — Ты... ты совсем...       — Ой, да ладно тебе! — Феликс рассмеялся и вдруг снял с себя дождевик. — Держи.       — Зачем?..       — Чтобы ты не растаял, мой сладкий. А то кто тогда будет писать мне гадости в чат?       Он накинул дождевик на Чана, и тот слишком поздно осознал, что тот все еще теплый.       — Это не... Я не... Я не твой...       — Ладно, мне пора! — Феликс уже отпрыгнул под дождь, смеясь. — Не скучай без меня! И да... — он приложил пальцы к губам, а потом послал Чану очередной воздушный поцелуй.       Чан стоял, сжимая в руках желтую ткань, и чувствовал, как его сердце бешено колотится.       Как же он ненавидел этого идиота. Но… Совсем немного…

***

      Плащ висел на вешалке у двери, яркий, как солнечный зайчик, совершенно не вписывающийся в монохромный мир Чана. Мужчина не мог отвести от него глаз.       Каждый раз, проходя мимо, Чан замедлял шаг. Пальцы сами собой тянулись к ткани, но он одергивал себя, сжимал кулаки и уходил.       «Надо вернуть. Просто отнести и уйти. Без разговоров.»       Но стоило представить, как он стоит на пороге Феликса, как тот улыбается своей дурацким улыбкой, как говорит что-то вроде "Ну что, соскучился?" — и внутри все сжималось в комок.       Чан подошел к плащу медленно, словно совершал что-то запретное. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком мыслей: «Не надо, остановись, это глупо».       Но он не мог сопротивляться своим странным желаниям.       Плащ висел, безмятежный и яркий, как кусочек солнца, украденный из другого мира. Чан протянул руку, пальцы дрогнули в сантиметре от ткани, будто боясь оставить следы. Но потом — сдались.       Он прижал ладонь к материи. Тепло. Его тепло. Мужчина закрыл глаза и вдохнул глубже.       Запах ворвался в сознание, как нахальный гость: сладковатый оттенок карамельного латте, едва уловимый шлейф геля для душа с цитрусовой ноткой и что-то еще, такое неуловимо Феликсовое, то, что нельзя купить в магазине, то, что оставалось на вещах, словно отпечаток души.       Пальцы сжали ткань крепче.       «Это ненормально», — пронеслось в голове.       Но он уже подносил плащ к лицу.       Ткань коснулась губ.       И тогда…       Внезапно прозвучал звонок в дверь, словно выстрел в голову.       Чан отпрянул, как вор, застигнутый с поличным. Плащ выскользнул из рук, упал на пол, и на секунду в голове пронеслось: «Он знает. Он видел.»       — Эй, сосед! — голос за дверью звучал слишком жизнерадостно для того, кто мог вот-вот застать соседа за... за чем-то совершенно необъяснимым.       Феликс.       Стоял у его двери.       Сейчас.       Чан окинул взглядом квартиру — плащ висел на самом виду, как улика.              — Подожди! — крикнул он и бросился срывать ткань с вешалки.       Мужчина судорожно скомкал дождевик и сунул под подушку на диване. Потом передумал. Слишком очевидно, и бросил в шкаф. Захлопнул дверцу и сделал несколько шагов назад.       «Спокойно. Он ничего не знает.»       — Что, так страшно со мной встречаться? — Феликс явно прильнул к двери, пытаясь подглядеть через глазок.       — Я... Я занят! — голос Криса сорвался на фальцет, и он тут же прокашлялся, пытаясь вернуть обычный тембр. — Совершенно занят. Уходи.       Феликс прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Он отчетливо слышал, как по ту сторону двери Чан нервно переминается с ноги на ногу.       — О-о-о, — протянул он, нарочито разочарованно, — а я-то думал, мы уже друзья. Даже кофе принес, — он звонко постучал пластиковым стаканом по двери. — Ладно, тогда просто отдай мой дождевик, и я исчезну. Ну на пару часов, как повезет.       Чан почувствовал, как кровь приливает к лицу.       — Я... Я его постирал.       Тишина, словно юноша пытался осмыслить услышанное. Но затем — взрыв хохота.       — Ты стирал его? Серьезно? О Боже... — Феликс буквально катался от смеха по другой стороне двери. — Ты что там с ним делал?       — Ничего! — голос Чана звучал так, будто он вот-вот взорвется. — Просто... он был мокрый! И пах дождем! Это... гигиенично!       Феликс упал лбом на дверь, трясясь от смеха.       — Пах? Ты что, его нюхал там?       — Нет!       — Конечно-конечно… Ладно, открывай. Я должен увидеть твое лицо прямо сейчас. Это важно для науки.       — Уходи, — прошипел Чан, но в его голосе уже слышалась обреченность.       — Не-а, — Феликс лениво растянул слово, — я теперь тут живу. Буду спать на коврике у двери. Ой, — он притворно ахнул, — а что если я начну громко петь?       — Я... Я выброшу его в мусорку! Прямо сейчас!       — Попробуй — и я буду стучать в эту дверь каждую ночь. И петь серенады. И приглашу всех своих подписчиков на стрим "Как достать соседа".       Долгая тишина. Потом — глухой стон. И наконец:       — Ты невыносим... — голос Чана звучал так, будто он вот-вот заплачет или кого-нибудь убьет.       — Ой, это комплимент? — он сделал паузу и добавил сладким голосом, — Я ведь знаю, что ты смотришь мои стримы, мой главный хейтер...       Раздался громкий скрежет дверной цепочки. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показать раскрасневшееся лицо Чана и торчащий кулак с помятым желтым плащом.       — На! — Чан швырнул плащ прямо в лицо Феликсу. — Забирай свое... свое... — он запнулся, не находя подходящего слова.       Феликс поймал плащ, не теряя довольной улыбки:       — Сокровище? Реликвию? Любимый предмет гардероба?       — Кошмар! — выдохнул Чан и попытался захлопнуть дверь.       Но не успел щелкнуть замок, как в щель просунулась нога в ярком кроссовке.       — Эй, я же еще кофе принес! — Феликс весело потряс стаканом, на котором уже выступили капли конденсата. — И знаешь что? Ты выглядишь так, будто тебе очень нужен кофе. И, возможно, психотерапевт. Но, пока что, давай начнем с кофе?       За дверью раздался еще один стон. Более протяжный. Почти жалобный. Но дверь... все-таки, приоткрылась чуть шире. Ровно настолько, чтобы пропустить Феликса внутрь. Чан тут же отступил на безопасное расстояние, будто юноша излучал невидимую угрозу. Его пальцы нервно сжимали край свитера, а взгляд метался между Феликсом и злополучным плащом, который тот теперь небрежно перекинул через плечо.       — О, так вот как выглядит твое логово! — Феликс огляделся с преувеличенным интересом, будто попал в музейную экспозицию под названием "Аскетизм и подавленные эмоции". — Мило. Очень... минималистично.       Чан не ответил. Он стоял у стены, напряженный, как струна, готовый в любой момент выпроводить наглеца обратно.       Но Феликс, конечно же, не собирался уходить.       Он уже шел на кухню, будто был здесь сотню раз, шаря взглядом по полкам.       — Где у тебя тут тарелки? А, вот же. — Он достал две, поставил их на стол и вытащил из пакета коробку с пирожными. — Купил по дороге. Ты любишь эклеры? Или больше по брауни?       Чан снова молчал.       Он должен был сказать что-то резкое. Должен был выставить его за дверь. Но вместо этого он просто смотрел, как Феликс раскладывает пирожные по тарелкам, будто это нормально — врываться к соседу в десять вечера с десертами и улыбкой.       — Ты... — Чан наконец выдавил из себя. — Ты вообще понимаешь, что это не твой дом?       Феликс поднял глаза, в руках у него замер эклер с капающим кремом.       — Ну... технически нет. — он ухмыльнулся. — Но если я буду вести себя достаточно раскрепощенно, может, ты и привыкнешь?       И вот оно — это наглое обаяние, против которого у Чана не было защиты.       Он отвернулся, чтобы скрыть предательское подергивание уголков губ.       — Садись, — пробормотал он, указывая на стул.       Феликс сияюще уселся, откусил кусочек пирожного и тут же испачкал нос кремом.       — Ну что, — он лизнул губы, — Теперь ты мне расскажешь, зачем ты стирал мой плащ?       Чан резко покраснел.       — Я уже сказал!       — Ага, "гигиена". — Феликс склонился вперед, подперев подбородок ладонью. — А я вот думаю...       Чан замер.       — ...что ты просто не хотел возвращать его обратно.       Чан вскочил, чуть было не опрокинув стул.       — Вон.       — Ой, ну вот, опять злишься.       — Вон!       Феликс вздохнул, но поднялся, неспешно доедая пирожное.       — Ладно, ладно... — он подошел к двери, но на пороге обернулся. — Кстати...       — Что? — Чан скрестил руки.       — Ты так и не попробовал брауни.       И, прежде чем Чан успел что-то ответить, Феликс вытащил из кармана еще одно пирожное в контейнере и швырнул ему прямо в грудь.       Мужчина инстинктивно поймал его.       — До скорых встреч! — Феликс подмигнул. — Приготовься, я научу тебя не ненавидеть меня.       Кристофер стоял, сжимая в руке пирожное, и чувствовал, как его сердце бешено колотится. Казалось, оно вот-вот вырвется из груди - такое живое, такое непокорное, совсем как этот несносный сосед.       — Я... Чан... — тихо проговорил он, почти шёпотом, но в тишине квартиры слова прозвучали неожиданно громко.       Феликс, уже переступивший порог, резко замер. Пальцы, только что державшие дверную ручку, медленно разжались. Он обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти нежное.       — Ну наконец-то, — прошептал он, и голос вдруг стал мягким, без привычной игривой нотки. — Приятно познакомиться поближе, Чани.       Это "Чани" прозвучало так по-домашнему, так... правильно, что у Кристофера перехватило дыхание.       Феликс не уходил. Он стоял в дверном проёме, залитый светом, весь такой несуразный и прекрасный в своём ярком дождевике. Его улыбка сейчас была другой — не вызывающей, а... искренней. Будто за всеми этими шутками и поддразниваниями вдруг показалось что-то настоящее.       И прежде чем Чан успел что-то сказать, Феликс ловко выхватил у него из рук пирожное, откусил кусочек и снова сунул ему в руки.       — До завтра, сосед. Не скучай.       Дверь закрылась, но запах карамели и чего-то неуловимого ещё долго витал в воздухе. Чан стоял, смотря на пирожное в руке, и понимал, что проиграл. Проиграл эту странную войну, которую вёл сам с собой.       Он медленно поднёс десерт ко рту. Сладкий. Очень сладкий.       Как и всё, что было связано с Феликсом.

***

      На следующее утро, Чан открыл дверь, собираясь выйти на работу, и чуть не наступил на букет.       Яркие, почти кричащие подсолнухи, обрамленные нежно-голубыми незабудками, лежали аккуратно у порога, будто ждали его. На тонкой бирочке, привязанной к стеблю, красовался размашистый почерк:       «Ты очень милый, когда смущаешься. — Lix»       Чан замер, ощущая, как кровь приливает к щекам. Он огляделся по сторонам — коридор был пуст, но где-то в воздухе витал сладковатый шлейф геля для душа Феликса, будто тот только что убежал за угол.       Он поднял букет. Лепестки были еще влажными от росы.       — Идиот… — прошептал Чан, но пальцы сжали стебли осторожно, будто боясь повредить.       Цветы пахли летом и чем-то настойчивым, живым, словно самим Феликсом.       Чан задумался на секунду, потом резко развернулся, занес букет над мусорным ведром…       И застыл. Опустил. Прижал к груди.       — Черт возьми…       Он поставил их в воду. Прямо на кухонный стол. Яркие пятна на фоне его строгого, минималистичного интерьера выглядели как взрыв цвета в черно-белом кино.       Чан нахмурился, поправил один подсолнух, отошел на шаг…       И достал телефон.       Новое сообщение: [Неизвестный номер]       «Ну что, получил мой подарок?»       Чан вздрогнул. Как он… Откуда…       «Откуда у тебя мой номер?»       [Бесячий]:       «У соседа из 32 спросил. Он думал, мы друзья. Кстати, ты не ответил на вопрос.»       Чан посмотрел на цветы. Над столом висел зеркальный шкаф, и в отражении он видел себя — строгого, собранного, с поджатыми губами…       И огромный букет за его спиной, будто взрыв хаоса в его идеально упорядоченном мире.       «Они… слишком яркие.»       [Бесячий]:       «Как и ты, когда краснеешь ;)»       Чан швырнул телефон на диван. Потом поднял. Потом снова швырнул.       Он подошел к цветам и ткнул пальцем в серединку подсолнуха.       — Совсем идиот…       Но в зеркале уголок его рта предательски дрогнул.       Телефон завибрировал снова, настойчиво, будто Феликс и через экран умудрялся быть невыносимо назойливым. Чан медленно потянулся к устройству, предчувствуя нечто разрушительное.       [Бесячий]:       «Кстати... Пошли на свидание?»       Просто. Без затей. Как будто спрашивал «передай соль» за завтраком.       Чан уронил телефон. Поднял. Прочитал ещё раз.       «Ты с ума сошел?»       Печатает... Точки мигали мучительно долго.       [Бесячий]:       «Нет. Но если скажешь да, то точно сойду. От счастья.»       Чан почувствовал, как комната начинает медленно плыть. Он прислонился к стене, внезапно осознав, что забыл дышать.       «Это... Это не смешно.»       [Бесячий]:       «Я не шучу. Пойдём сегодня вечером. Куда хочешь. Хоть в библиотеку, если тебе там комфортнее.»       Чан представил: он и Феликс среди тихих стеллажей, где тот наверняка будет громко шептать глупости, трогать его за рукав, смеяться...       «Ты не выдержишь и часа в тишине.»       [Бесячий]:       «Зато смогу смотреть на тебя. Это лучше любого шума.»       Губы Чана сами собой приоткрылись. Он резко провел рукой по лицу, будто мог стереть предательскую теплоту.       «...Почему?»       Снова долго печатает... Пауза затянулась.       [Бесячий]:       «Потому что ты единственный, кто ненавидит меня по-настоящему. Кто стирает мой плащ. Кто смотрит мои стримы, только чтобы ругаться в чате. Кто краснеет, когда я дарю цветы...»       «Разве это не повод?»       Чан закрыл глаза. В голове проносились мысли: «Это безумие. Он несерьёзен. Он так со всеми. Это...»       Но пальцы уже выводили ответ:       «...Только не в библиотеку.»       Мгновение тишины, а сразу после — взрыв сообщений.       [Бесячий]:       «Значит, это да?»       «О БОЖЕ.»       «ЭТО РЕАЛЬНО?»       «Чан, ты слышишь мои радостные крики? Я сейчас пробегусь по всему дому с громкоговорителем.»       Кристофер глубоко выдохнул.       «Если осмелишься, то никакого свидания не будет.»       [Бесячий]:       «Ладно, ладно... Тогда в семь. Я приду за тобой.»       «И да...»       «Приготовься. Я буду невыносим.»       Чан положил телефон и посмотрел на цветы. Над столом в зеркале его отражение больше не хмурилось.       Губы дрогнули. Но в счастливой улыбке.