benefits of godhood

Фаенон, Кефалова Длань, как называют его в полисах и у жертвенных чаш, сходит со своего постамента, входя в уже навечно открытые Янусовы Врата. Расправленное крыло трепещет на ветру, заслоняя слепящий глаза диск солнца, а каенная вечность, обещанная пророчеством, остаётся позади. В Каструм Кремносе — уже не таком пустующем, но всё так же кипящем до самых недр земли — как и всегда, пахнет пеплом, раскаленным камнем и совсем немного сладкими фруктами. Фаенон уже не совсем помнит, как это — касаться земли, обжигаться и жмурится палящему солнцу. Свою каменную вечность он проводит, с бесконечной добротой и легким отсутствием человечности взирая на Охему. Последние несколько лет его работа — дарить благосклонные взгляды, сливаться с бесконечными небесами и не чувствовать ни усталости, ни голода, ни бессонницы, которая мучила его еще до разорванного экспрессом неба. Но выжженные трещины Кремноса дотягиваются своим жаром до самой божественности; раскалённая земля достаёт до него и через воздух еще до того, как он решится ее коснуться и пойти на своих двоих: на этой земле Кефалу не рады. На этой земле — возвратившиеся кремносцы, все так же сжигающие фрукты во славу Никадора, подводят глаза красным и украшают сады по случаю великих побед. На этой земле молятся другому титану, с которым у самого Кефалова полубога — вечное соперничество. Эту землю, как не бережёт своё сердце, охраняет Никадорова Ярость — златиус Мидей. Тронная зала, к которой запрещено подходить любому смертному — круги плавильни, спрятанной глубоко под землёй, испепелят на месте — выглядит так же, как года назад, когда Фаенон ступил сюда в первый раз. — Чем обязан твоему визиту? — Мидей даже не поднимается с стоящего в самом центре трона — скучающе подпирает рукой подбородок. Фаенон не удостаивается даже его полу-улыбки. — Можно сказать, навещаю своих товарищей-златиусов. — и все же опускается, шагая от ритуального входа к центру открытой залы. —  Вдруг что-то случилось, а я не в курсе? — Кремносские фронтиры Кефалу не подвластны. Так что переживать тебе не о чем. — Мидей переводит взгляд с старого товарища куда-то вниз, почти незаметно постукивая по подлокотнику металлом перчатки. — Да и на прошения я отвечаю куда быстрее, чем ты. Каструмская Земля начинает жжеть ещё сильнее там, где Фаенон её касается: — О, хочешь посоревноваться? — Он старательно не выдаёт рвущуюся вперёд улыбку, замедляя шаг. — Или мне больше не навещать старого друга? До трона, на котором уже несколько лет восседает Последний Кремносец, ему остается пара шагов. — На колени. Когда Фаенон падает меж ног Мидеймоса, церемониальный меч отлетает в сторону с громким лязгом. Его окутывает жар со всех сторон — от почти пылающего алого трона, от каструмской недружелюбной земли. От Мидея, который и так почти всегда ощущается одним своим присутствием горячее тысячи солнц. В одной из прошлых жизней Фаенон дотронулся ненастоящего светила, но Кремносский Принц все равно под его касаниями всегда ощущается горячее. — Вот так сразу? Никакого, — а натренированные сражениями и долгими ночами пальцы почти автоматически распутывают завязки на брюках, которые он старательно с Мидея стягивает пониже, — приветствия, приема? Я думал, манеры кремнос… — Еще одно слово, — Мидей щелкает застежками когтистых перчаток, едва не срывая с себя их и отбрасывая по разные стороны от трона, — и Кремнос в твоей жизни останется только разговорами про плохие манеры. Фаенон усмехается ему куда-то между бедёр, пробегаясь почти невесомыми касаниями возле пояса — и обожженное крыло уходит куда-то за спину, растворяясь в дрожащем воздухе. Привычной, уже любимой мыслью мелькает: сейчас, стоя на коленях перед алым троном, в нём ничего не выдаёт полубога Кефала. Очередной подданный Мидеймоса, что надеется снискать хоть один его взгляд, одобрительный кивок головы, или... Тяжёлая ладонь, тепло от которой чувствуется ещё в воздухе, ложится ему в волосы. Мидеймос рефлекторно зарывается в белые волосы, чуть оттягивая их на затылке — и Фаенон глухо стонет, прикрывая глаза. Полубог Кефала оказался самым любимым, самым верным почитателем кремносского покровителя — и, может быть, для героя Амфореуса этот титул самую малость дороже остальных. Мидей рядом — и у Фаенона совсем нет ни мыслей в голове, ни отчета в действиях. Глаза от алого марева мелькающих перед глазами татуировок, которые начинают слабо мерцать в свете солнца, застилает почти что дымом. Он почти не видит — ориентируется на тепло другого тела, зацеловывая дрожащий под прикосновениями крепкий живот, прислоняясь ближе. А может, всё дело в тоске, которая съедает его каждую секунду, проведенную за сотни миль от Кремноса — и в следующий миг Фаенон почти ложится Мидею на колени, покрывая тело поцелуями. Легкими, короткими касаниями губ — живот над поясом брюк; обводя языком — тазобедренные косточки, несильно выпирающие между косых мышц; проводя носом, захватывая как можно больше кожи — верх бёдер, всё ещё скрытых плотной тканью штанов. — Если ты знал, что я приду сегодня, не мог надеть чего попроще? — Мидей лениво приоткрывает глаза, довольно —  любуясь, что ли? — посматривая на Фаенона из-под полуопущенных ресниц. — Ты же так любишь вызовы. Когда я мог тебе в этом отказать? — два пальца, с самых кончиков которых слетает жар, ныряют под чокер, привычно обрамляющий шею Спасителя — и как непослушного щенка, Мидеймос тянет его вверх; да с такой силой — внутри что-то тянет — что Фаенон за секунду оказывается на его коленях. А потом — так бережно, как до Фаенона никто больше не касался и не коснётся — берёт его за подбордок, притягивая к себе. Целует мягко, чуть скользя языком по нижней губе, но почти невинно — как поют в песнях на площадях и слагают в легендах о двух возлюбленных, что прячутся от ока мира в темных рощах. Когда песни сложат про них, Фаенон уверен: никто не узнает, как нежен и бережен с ним Кремносский принц. И как сам Кефалов полубог, опьянённый запахом гранатового вина, чужими золотыми кудрями, первый — толкает Мидея ближе к обрыву, отвечает на поцелуи жадно, царапая чужие губы, исцелованные ветрами (Фаенон им искренне завидует). Ему всегда мало — проскальзывает языком между приоткрытых губ, задевая клыки. Фаенону всегда его мало — и если Мидей, отвечая на поцелуи, путается в волосах, бережно перебирая пряди, то сам полубог Кефала прижимается к нему всем телом. Тянет на себя, целуя жарче, глубже — чтобы мидеймосовы губы остались пухлее дольше, чем их скроет хвалёная регенерация. Чтобы сбитое дыхание не перебила божественная выносливость — чтобы то, как сильно по нему Фаенон скучает каждый день на идиотском каменном постаменте, отпечаталось в камне, легендах, на обратной стороне век. Он переплетает их языки, обвивая спину Мидея, когда тот отстраняется — и у Фаенона даже горящее ядро внутри протестует. Он сразу же тянется обратно — к покатым плечам, к зацелованным губам, пока его руки, поглаживая, перехватывают: — Так тут и останемся? Или хотя бы дойдём до моих покоев? Вместо ответа Фаенон кладёт ладонь поверх почти расстёгнутых брюк — и как бы Мидей ни притворялся, лишнюю сотню метров он сам вряд ли пройдёт — чуть сдавливая: — Я не видел тебя два месяца, — и, сползая с Мидеймосовых коленей, приникает обратно к его поясу, обводя языком каждую линию спускающихся вниз татуировок. Мидей, наконец, смеется — расплывается в самой яркой улыбке, что за свою долгую жизнь увидит Фаенон; вторую руку кладёт куда-то на плечо — не давит, но держит рядом с собой. Лишь бы касаться сильнее и ближе: — Что подумают твои любимые подданные, — и втягивает шумно воздух, прикрывая глаза: Фаенон снова поцелуями медленно поднимается вверх по торсу, прижимаясь своим телом к паху. — когда увидят Верховного Полубога Охемы в таком виде? — Позавидуют моей удаче. — Верёвки брюк и металлические застёжки наконец сдаются под натренированными руками, и уже через секунду Мидей оказывается полностью обнажённым — и полубог Кефала едва не искрится каким-то темнеющим голодом в глазах, пока движения становятся ещё резче, быстрее и размазаннее. Нижнего белья под проклятыми штанами не оказалось — глаза у Фаенона округляются сами собой, пока он расплывается в улыбке: — Вот ты... — Больше не будешь жаловаться на мою одежду? — Мидей снова разваливается на троне, проводя по щеке Фаенона рукой. Тот к касанию почти ластится, прикрывая глаза, и Мидею так невыносимо сильно хочется его поцеловать, пока не: —  У меня нет никакой проблемы с твоей одежды, — Фаенон накрывает ладонью налившийся красным и наполовину поднявшийся член Мидея. Подыгрывать их привычному "кто сдастся и бросится на другого первым" у него всегда получалось плохо — под первыми касаниями царь Кремноса то ли вздыхает, то ли тихо стонет. Скорее, у Фаенона есть проблема с отсутствием одежды на Мидеймосе — в часы, когда полубог Кефала не в пятиминутной доступность, ревность в нём вспыхивает чёрными иглами. Её он, правда бережёт так же, как остальные чувства, но вот рассказывать про неё Мидею не спешит. Да и зачем — в конце концов, только рядом с ним кремносский принц так отчаянно прижимает ладонь ко рту, чтобы не издать слишком шумный стон, когда Фаенон берёт в рот его член. У божественности есть свои плюсы — например, нечеловеческая выносливость; а значит, на раскрасневшегося Мидея, с потекшей от выступающих слез красной подводкой , он будет смотреть ещё дольше. Или долгие года, которые можно было потратить на тренировки. Благодаря им Фаенон знает: если сначала поцеловать самый кончик уздечки, обводя её языком — Мидей шумно втянет воздух, и на усыпанной золотыми ожерельями груди выступит первая дрожь. А если потом провести по всей длине языком, давая ей, когда отдаляется, проскальзывать в рот и упираться в щеку — но не проглатывать полностью — руки Мидея вернутся на своё законное место — в волосы Фаенона, которого самого почти током прошибает, когда сильный хват тянет назад. Спаситель Амфореуса втягивает щёки, почти выпуская член изо рта и быстрым движением посасывая его снова. Он бы попытался поднять опущенный взгляд, взглянуть как в романах, которые таскал из запретной секции библиотеки Рощи — но Мидей издает очередной тихий низкий стон, и силы уходят на другое. Например, на то, чтобы держать руки при себе — Фаенон намерен увидеть зажмуренные от наслаждения глаза Мидея столько раз, сколько тот позволит; но для этого надо проявить невиданную военными тренингами выдержку и не кончить от одного ощущения у себя на языке. Но можно иначе — можно взять всю длину (чёртова божественная биология), что головка упирается в горло. Фаенон в такие моменты сглатывает чаще, чем даже нужно — и дышать становится почти невозможно, нос Спасителя почти упирается в кости при каждом движении. Чтобы Мидей ему такое позволил, теряясь в искрах наслаждения и слегка надавливая на затылок Фаенона, дразнить его надо долго: то брать член до середины быстрым движением, то, посасывая, не выпускать изо рта бесконечно долгие секунды. Фаенон проделывает последовательность бессчетное количество раз, выбивая из Мидея тяжёлые выдохи, что тонут в мареве вокруг; чувствует дрожь в сильных бёдрах, в которые впиваются до горящих отметин под пальцами; до жара в самом низу уже его, фаенонова живота. Но лицо Мидея, красивее всех звёзд и встающих солнц, покрыто такой желанной фатой удовольствия. За такое Фаенон не то что готов стереть колени в кровь — целую вечность стоять на них перед троном, не отходя ни на шаг. Его действия — сочетание точной арифметики, которую никогда не расскажут в Роще, и каких-то близких к животным, импульсов, вспыхивающих в его вывернутом разуме: один взгляд на Мидея — и ему хочется забраться ему под кожу, лишь бы остаться с ним навсегда. Изводить, втягивая щеки вокруг налившегося кровью члена, доводя до гримасы наслаждения и выдергивать обратно. Член Мидея, налившийся кровью, он придерживает рукой у основания, задевая ребром ладони ставшие тяжёлыми яйца. Фаенон привычно расслабляет горло, в очередной раз почти выпуская член изо рта и подаваясь вперед, обводя широким мазком языка головку. Но в этот момент полубог Никадора издает не то стон, не то рык — и следующим кадром рука, обычно укрытая золотом перчаток, снова ныряет под чокер, отводя голову Фаенона в сторону: — Хватит уже, — Мидей снова тянет его вверх, хватаясь за скрытое плащом предплечье. — Я не для того тебя ждал, чтобы... вот так. На его лице неустрашимого воина, что пережил тысячи сражений и отстоял Амфореус — мелькает смущенный румянец, и у Фаенона что-то щемит там, где находится не то сердце, не то пылающее ядро. Тянется поцеловать куда-то в уголок рта, промахиваясь — совсем коротко и невинно. Словно он снова ощущает на губах их первый поцелуй. Словно на языке не стоит до сих пор горьковатый привкус спермы, а собственный член, который так старательно игнорирует, не упирается в бедро принца Кремноса. Но уже через секунду у Фаенона в глазах появляется кристализованная паника — как будто сейчас его отругают, как котенка, залезшего в кувшин молока. Ну, или божественная кара испепелит на месте: — Мидей... Мидей, стой! — но кремносский принц всегда был ловчее совего любовника: быстрым движением он меняет их местами, толкая Фаенона на алый трон и седлая его бедра. — Заткнись и садись уже. Не сгоришь, — татуировки Мидея под фаеноновыми руками раскалились настолько, что начинают жечь кожу. Фаенон почти рефлекторно цепляется за них, то ли испуганный гнева несуществующих богов, то ли вновь ослепленный Мидеем. Его видом перед собой, его действиями — потому что Фаенон и не прочь сгореть. Старается не думать про старые легенды из уже другог, самого пыльного раздела библиотеки, что трон Кремноса не держит чужаков.  Только тех, кого можно назвать царской семьёй. Не думать об этом у него, конечно, не выходит — когда Фаенон вообще прекращал думать — снова целует Мидея, не так остервенело, как в первый раз, сгребая его в объятья. На далёкой земле, куда Спаситель готов сорваться без повода, лишь бы разрешили, им дорожат, ждут, и даже — трепещет у Фаенона всё внутри даже спустя долгие года — любят. Это всё — не то чтобы новость, дежурное напоминание; но каждое из таких возвращает его на эту землю, про которую он уже почти забыл. Беречь хрупкие колонны двоичного кода Амфореуса приходится уже им — но в Кремнос Фаенон всегда почти сбегает, черкая что-то на камне про «официальный визит» или ещё какую-то чушь, в которую никто не верит. Держа Мидея в своих руках, Фаенон думает об одном: не будь они полубогами — тут же утащил бы Кремносского Царя куда подальше от Циркадного Ока, от долга и золотой крови; делал глупые фотографии, пёк по утрам сожжённые оладьи, рассказывал бы идиотские стихи, получал за них и ни на секунду не отпускал от себя. Не будь они полубогами... впрочем, всё это не так уж и важно. Главное — что раскалённое тело Мидея в миллиметре от его собственного. Что он смотрит на Фаенона таким же взглядом, как многие года назад. Что в этот раз им отмерена вечность. Что Мидей ещё сотни и сотни лет будет встречать его распрострётыми объятьями. Что Фаенонову душу не выжгли миллионы ядер и ковка разрушителей миров. Что между их мраморные покои — жалкие сотни миль, а не миллионы лет. А как не раскрошиться под палящим солнцем и робкими прошениями, он обязательно придумает. Мидей, полностью обнажённый, сильнее сжимает его бёдра своими — раскрасневшийся, прижатый к крепкому прессу член упирается в пряжку ремня Фаенона. В одну секунду одежды становится на нём слишком много — и Фаенон спешно выпутывается из плаща, пока Мидей нависает над ним, смотря из-под ресниц: — В следующий раз, — у Фаенона вышибает все мысли из головы и руки путаются — дыхание Мидея щекочет ушную раковину, которую последний намеренно задевает распухшими от поцелуев губами. — надень что-то попроще. — Приду к тебе сразу без одежды, — и улыбается самой дурацкой улыбкой на свете, невзначай проходясь по прижатому к прессу члену Мидея мимолётным касаниям, обнимая его за талию. — HKS, — у покрасневшего Мидея, пытающегося дождаться не только рук Фаенона, хватает сил только закатить глаза. Они еле добрались до фаеноновой рубашки — но стягивать её приходится одному Мидею, пока полубог Кефала осыпает линию челюсти, щеки, нахмуренный лоб короткими поцелуями, вытряхивая себя из рукавов. А потом — Мидеймос всем своим весом проезжается бедрами по (все еще!) одетому Фаенону, и в его шею почти вгрызаются — и от ощущения чужих зубов, по отметинам от которых спешно проводят языком, прошибает мелкой дрожью. Первые вспышки белого мелькают перед глазами — и он даже отодвигается, лишь бы не дотрагиваться лишний раз до Фаенона. Может, это была ошибка — потому что стягивать с себя многочисленные ремешки и застёжки Фаенон начинает еще медленнее, путаясь в них и всё чаще дотрагиваясь до Мидея. У него мелькает желание разорвать ткани — чтобы возвращаться обратно было не в чем и в общем-то незачем, и нашёлся самый бредовый предлог остаться подле трона подольше. Но из них Мидеймос всегда был чуть ответственнее — ругается на кремносском и продолжает сражаться с пуговицами и ремнями, пока Фаенон, хотя различает каждое слово, совсем не помогает. Потом он найдет тысячу оправданий, единственно правдивое из которых — быть рядом с его полубогом и касаться чего-то кроме Мидея — невыносимо. Покрывая широкими поцелуями шею, он перебирается ниже — к часто вздымающейся груди, усыпанной золотом. Сначала — привычно проводит по плечам, по мышцам руками, не отрываясь от скрытых ожерельями, которые Никадоров полубог никогда не снимает, ключиц. Cидя под Мидеем все фаеноновы бесята и мокрые сны, по которым он иногда даже скучает, берут верх над всем остальным — и в следующую секунду уже сжимает чужие мышцы в руках, спускаясь к розовым ореолам сосков языком. Он чувствует, как Мидей, упрямо борющийся уже с бляшкой ремня, чуть подаётся вперёд под его касания, проглатывая стоны — Фаенон прекрасно знает, как сильно бы прогнулся в пояснице его любимый, если бы у них было... чуть больше терпения. — Ах… — Мидей коротко вздыхает, привставая и наконец стягивая с Фаенона штаны, из которых тот еле выпутывается. — Быстрее, если ты хочешь, чтобы я кончил на тебе. Брюки, кажется, остаются болтаться где-то на урове щиколоток — но Мидей привстаёт на каменном сидении, стараясь не трогать Фаенона лишний раз, и не видя. Он уже какое-то время не просто близок к грани, а изо всех сил держится, чтобы не запачкать живот Фаенона. И когда на последнем остается только кожаный чокер — у Мидея перед глазами 25-й кадр, как в одну из ночей еще во время их Путешествия почти умолял Фаенона оставлять его на шее — он хватает Спасителя за подбородок.  Каждый раз он делает эту ошибку — ловит взглядом лицо Фаенона, с его искрами, чертиками и звёздами (самыми настоящими, каких никогда не видело небо Амфореуса) в глазах, с искренней, не сточенной годами битв и прошлых жизней улыбкой, и попросту теряется в ней. Смотрит на взъерошенные волосы, на выступившие от охемского солнца веснушки — в этот раз коже Фаенона, пусть и почти-божества, можно быть не идеальной — и не понимает, как тот может быть настоящим. Иногда Мидею кажется, что "Спасителя Амфореуса", как до сих пор он может назвать Фаенона (в шутку, конечно), он выдумал — соткал из любимых эпосов о героях, которые не боятся лить слёзы, собрал из портретов и статуй, на которые украдкой заглядывался в почти незапомненном детстве. Может быть — вымолил в секунды отчаяния, а может заслужил за какие-то подвиги — думать об этом не хочется. Хочется только любоваться Фаеноном, подбирая слова, которых всё равно не хватит, и рассказывать, какой он — неловкий, потрясающий, дурак, самый человечный и сильный: — Ты… такой красивый, — но Фаенон мягко откидывает с мокрого лба упавшие вперёд блондинистые пряди, опережая вереницу эпитетов на всех языках в Мидеймосовой голове. В их вечном соревновании снова вперёд вырывается Фаенон, и Мидею не остаётся ничего, как сократить расстояние между ними, соприкоснувшись лбами. А потом, опережая зреющие протесты, почти натренированным движением Мидей приставляет член Фаенона к колечку мышц, хватаясь за основание — и, почти не глядя, садится сверху. Его пытаются стащить меньше, чем через секунду, и Мидей прикладывает все свои силы — чертова божественность — чтобы ему помешать: — Стой-стой! Мидей, я же тебя... — Во-первых, — перемещая руки полубога Кефала на свою талию, Мидей приподнимается, подаваясь вперёд — член внутри скользит о тугие стенки, и в этот раз голову запрокидывает уже Фаенон, издавая не то стон, не то сдавленное шипение. — тебе ли не знать про божественную физиологию. Может быть, они и тут равны — потому что Фаенона он любит доводить медленно, то отнимая контроль, который тот всегда готов ему передать без просьбы, то раззадоривая всё то, от чего у Спасителя темнеет взгляд и полу-безумная улыбка гуляет по губам. Откидываясь назад, Мидей упирается рукой о бедро Фаенона, тягуче, медленно, привставая на коленях — и резко опускаясь вниз, пока его зад не ударяется о бёдра Фаенона с приглушенным шлепком. — А во-вторых… — и привычная ухмылка, которую Фаенон так любит — на поле битв, на фестивальных танцах, в их постели — снова расцветает на губах кремносца: — я никогда не встречаю тебя... неподготовленным. В следующую секунду сильная рука, увитая почти слепящими глаза татуировками и золотыми браслетами, прислоняет Фаенона к спинке трона — и он почти сползает вниз, сильнее впиваясь в бока Мидея и удерживая их на месте. Спаситель смотрит снизу своими дурацко-синими глазами, полными обожания, какого этот мир не видел, придерживая принца уже за бёдра — и от одного этого вида Мидея начинает потряхивать. Потом, когда его будут зацеловывать и гладить по пшеничным волосам, Фаенон еще получит за свой блядский рот — но сейчас ему хочется только ощутить его как можно ближе к себе, в себе, да побыстрее. Двигаться так же быстро, размашисто, выбивая из Фаенона высокие стоны, у него не выходит —  Мидей старается двигаться, но выходит у него откровенно плохо — даже божественная выносливость не помогает, и бёдра разъезжаются в стороны, давая приподняться только наполовину и тут же опуститься вниз. Фаенон, к счастью, его подхватывает без слов — тянет на себя. В какой-то момент кремносский принц понимает, что целиком лежит на нём, беспорядочно двигая бёдрами, за которые его уже подхватили сильные руки. Фаенон держит его так, словно полубог Никадора ничего не весит — и из-за этой мысли Мидею приходится перехватить свой член у самого основания, чтобы продержаться ещё хоть несколько секунд. Он издаёт стон, смешанный из наслаждения, раздражения и чего-то близкого к облегченному выдоху, и где-то тут они привычно меняются ролями: полубог Кефала меняет угол, прижимая к себе Мидея так, что член второго касается его живота. На нём остаются размазанные капли предэякулята, а Мидей с совсем поплывшим взглядом прислоняется губами везде, куда может дотянутся — к челюсти, ключицам, татуировке на шее. От каждого из прикосновений Фаенон вздрагивает — и с каждым движением хватает широкие бёдра сильнее и крепче, смотрит — тяжелее, а двигается — быстрее. — Боги, ах... — Мидей едва держится, оплетая руками шею Фаенона и опрокидывая голову ему плечо. Он пытается что-то сказать — что-то нежное, спетое в стихах и выученное Фаеноном, но от напряжения внизу живота, от жара рядом ничего не выходит. Фаенон на каждом вдохе подаётся вперёд, словно стараясь проникнуть глубже, заполнить Мидея изнутри, постанывая каждый раз, когда стенки изнутри сжимают его, тяжело выпуская назад. По его щекам течёт не то пот, не то выступившие от мучительных ласк слёзы, и Фаенон их сцеловывает с щек последнего царя Кремноса. Каждым движением он задевает комок нервов внутри, и следующим мгновением Мидей распахнёт глаза и, обычно тихий, вскрикнет, хватаясь за чужую шею — и Фаенону большего и не надо; забывает о своём сбитом дыхании, не чувствует заволакивающего жара в животе, не слышит своё шипение, когда Мидей сжимается вокруг него — только следит за тем, как хват на шее крепнет: — Люблю, — Фаенон перехватывает чужую руку, переплетая их пальцы — я так люблю тебя. Никуда не отпущу, пусть хоть весь мир упадёт, — Мидей протяжно, низко вскрикивает, пачкая их животы спермой. Оргазм накрывает его резко, до зажмуренных глаз и сжатых на Фаеноновых плечах пальцев, которые выступят драгоценной синевой — и тот целует его в макушку, начиная замедляться. Вот только: — Нет... — Мидея выгибается, прижимая Фаенона к себе так крепко, — не останавливайся. Не смей, — и где-то тут у полубога Кефала внутри просыпается что-то совсем нечеловеческое и точно очень далёкое от божественного. Марево вокруг мешается в одно — с отблеском от бусин в косах и серёг Мидея, с запахом его тела, который заволакивает всё пространство, с жаром от раскалённого кремносского трона. На каждое движение, теперь хаотичное, резкое и рваное, полубог жмурится — и сжимается вокруг почти рычащего Фаенона, сам того не ощущая. В ушах едва не звенит, когда он подхватывает Мидея, едва не приподнимая полностью со своих бёдер — и кремносский принц утягивает его в самый беспорядочный поцелуй, который таковым даже не назвать: просто касаются друг друга, пока Фаенон с громкими шлепками насаживает на себя Мидея, сам подаваясь вверх. Картинка и размазанные силуэты от жара, от красок вокруг трескаются алеющими в глазах осколками — рука Мидея ложится Фаенону на шею, и он чувствует, как изливается внутрь принца, пока всё тело содрогается от разразившегося напряжения. Где-то на периферии расплывшегося взгляда — или это выступившие и у него на глазах слёзы — он видит, как член Мидея дёргается последний раз, а сам принц тяжело выдыхает свой второй оргазм. Может, они сидят так пару минут — Фаенон развалился на троне, автоматически поглаживая Мидея по спине, пытаясь отдышаться и, если получится, увидеть хоть что-то вокруг себя. Может быть, пару часов — явное преувеличение, но смешанные на животах сперма, слюна, пот и ещё бог весть что успевают высохнуть, а член Фаенона обмякает внутри Мидея. Видимо, одежду можно было всё же рвать. — Ты... — лицо Кремносский Принц то ли прячет, то ли зарывается им, как охемские капризные кошки, куда-то рядышком с выжженым рассветом; — так ничего от меня не оставишь. — Ты же сам попросил, — Фаенон перебирает его пряди, пропуская между пальцев и поглаживая по волосам. Он до сих пор жадно глотает раскалённый воздух и стыдливо замечает, что где-то между оргазмами Мидея у него по рукам поползли чёрные перчатки божественной формы. — И может, это был мой план. Мидей хмурится — как года назад, когда Анакса терроризировал его уравнениями: — Какой вообще у тебя может быть план? — и скользит рукой по расправившемуся крылу, чуть поглаживая перья — Фаенон даже не заметил, когда оно вырвалось напару с перчатками на руках. Фаенон давно не ощущал так сильно своё тело — и каждое прикосновение Мидея отзывается: — Прекрати, — смущенный Фаенон отводит голову в сторону. — Щекотно. Дело, конечно, совсем не в этом — Мидеймос прекрасно знает; и не только потому, что изучил Кефалова полубога вдоль и поперёк. Но пропускает это — только, цепляясь за ручки трона, устраивается поудобнее на коленях Фаенона и сползает головой ему на плечо. — Как думаешь… — Спаситель смотрит чуть в сторону, проводя руками вдоль лопаток Мидея. — Если ты снова захочешь рассказать про то, как сильно мне бы шла корона, каким преданным ты был бы генералом и как мы бы прятались по тёмным закоулкам дворца, я привяжу тебя к этому стулу и никакая Охема тебя больше не увидит. — А что думаешь насчет другого варианта? — руки Фаенона находят то самое место в середине спины. — Я был бы простым пастухом, которого ты заприметил во время своих походов — благодаря моей необычайной красоте, конечно. Ты бы забрал меня в свои конюхи — а на самом деле держал бы возле своего трона, чтобы в любой момент... — Я думаю, что нам стоит прекратить заниматься сексом на моём троне. — Боишься оскорбить своих предков? Глаза Мидей закатывает почти со звуком: — Не могу на нем сидеть, пока ты где-то далеко, и вспоминать, что ты со мной тут делал. Фаенон впервые сказал, как сильно любит последнего принца Кремноса много лет назад — но искренность Мидея всегда бьет ему куда-то между ребрами так, что дышать становится трудно. — Прости, — и думает только, как прижать к себя Мидея поближе, дотронуться кожей к коже, стать с ним почти целым — если не полностью. — В следующий раз я постараюсь вырываться пораньше. Мидей снова ёрзает — его самого слегка потряхивает, когда обмякший член Фаенона задевает нервные окончания — и опирается о фаеноновы плечи, соскальзывая с его члена. Фаенон, всё ещё уважаемый полубог - герой - спаситель - бла-бла-бла, старается не смотреть, как вокруг кольца мышц размазывается белая смазка. — Прекрати извиняться — похож на побитого щенка. — Мидей в очередной раз садится ему на бёдра — в этот раз посередине, чтобы не задеть чувствительную плоть. — Если вернёшься из Каструм-Кремноса с таким лицом, я в жизни от твоих жрецов не отделаюсь. — А еще от сидения на своем постаменте у тебя все лицо в веснушках, — и целует совсем невинно, как подростки на первом свидании в затенённой роще.   Может быть, священный город и правда получится перетащить поближе к Кремносу — по крайней мере, на такой последний подвиг Фаенон готов. Дело в том, что Мидей — его якорь в этом мире и в Фаеноновом разуме, всегда оттягивающий от манящей пропасти. Дело в том, что дышать, спать, любить и смеяться полубогам — совсем необязательно. Дело в том, что для Фаенона иначе всё — бессмысленно. И пусть писцы запомнят его Фаеноном из Эйдес Элизии, не-спасителем Амфореуса и сотней других имён — его сердце, душа и вечная преданность навеки останутся в раскалённом Каструм-Кремносе.