Моя грязь

Холодный коридор полицейского участка на окраине Охемы пахнет дезинфектантом, дешевым кофе и безнадегой. Флуоресцентные лампы мертвенно мигают, отбрасывая тени на обшарпанные стены. Цифер шевелит скованными руками, морщится — на её коже наручники всегда оставляют следы, которые потом долго сходят. — Шагай, — бормочет дежурный, идущий чуть сзади и справа, нависая над ней усталой, недовольной скалой. — Тебе уже можно свою отдельную камеру иметь, бываешь тут чаще, чем я дома. Цифер запрокидывает голову, насмешливо улыбаясь из-под капюшона худи. Всё тут прекрасно знают её лицо, потому даже не требуют его снимать. — Что, соскучились по мне? — Молились всем отделом, чтоб больше тебя не видеть. Он толкает её вперед, к знакомой тяжелой двери с решеткой. — Знаешь что, Цифер? Надоела, серьезно. Либо сделай что-то стоящее — ну там, банк обчисти, не знаю, — чтоб тебя сюда надолго упекли, а мы отдохнули… — Либо? — Либо вообще ничего не воруй. Сиди дома, вяжи носки. На работу нормальную устройся, в конце концов. Цифер хохочет, смех гулко отскакивает от стен. — Отличный совет от стража правопорядка: воруй крупно или не воруй вовсе, — она качает головой, делая вид, что поражена. — А где же ваши священные принципы: «не укради», «закон един для всех», бла-бла-бла? Или это только для отчетов наверх? Дежурный лишь вздыхает — он, как и все коллеги, уже давно перестал пытаться её воспитывать или пугать. Цифер все равно что настырный сорняк — вырвешь, а она через недельку опять тут как тут, с той же ехидной улыбкой под капюшоном. Появившись впервые два года назад — совершенно не испуганная, не сопротивляющаяся, словно и сама желавшая сюда попасть, — из-за мелкой кражи, через месяц оказывается тут снова. Месяц, две недели, самое большее — три месяца тишины. Они думали, что она клептоманка, психически больна или бедна настолько, что воровство — единственный способ выжить, но факт, банальный до невозможности — ей, видимо, просто нравится воровать. И, вероятно, бесить их всех. — Ты же умная девчонка, могла бы чем-то полезным заниматься, а в итоге только жизнь себе губишь. Этот разговор тоже повторяется раз за разом, раз за разом — бесконечный цикл, сбитый скрипом тяжелой двери камеры временного заключения. Дежурный достает ключ, бормоча что-то невнятное про непутевую и головную боль, Цифер прислонившись к холодной стене, наблюдает за его возней с насмешливой улыбкой, но глаза её не улыбаются, цепкие и холодные. — Какое тебе дело до моей жизни? Что хочу, то и делаю. Ключ щелкает в замке, дверь камеры с противным скрипом отворяется, выпуская волну спертого воздуха, смешанного с запахом старого цемента. Цифер шагает через порог, ловя взглядом знакомые трещины на стене, следы ржавчины на решетке крошечного окошка под потолком. — Что, забирать у жирных котов, которые даже не заметят пропажи, и отдавать на корм брошенным щенкам — это так уж и плохо? — Брось, — отмахивается дежурный, запирая уныло лязгнувшую дверь. — Закон для всех один. Та девушка опять приедет тебя выручать? Не стыдно человека отвлекать каждый раз? Улыбка стремительно стекает с лица Цифер. — Заткнись. Какое тебе дело до неё? И снова. Дежурный лишь тяжело вздыхает, не удивляясь внезапной перемене настроения — он видел это раньше много раз, вспышка ярости всегда следует за упоминанием ими той девушки. Что-то и правда никогда не меняется. Когда тяжелые шаги затихают в коридоре, Цифер остается одна в знакомой тишине, потирая натертые, но свободные наконец-то запястья. Слова, резкие и полные неожиданной ярости, все еще висят в воздухе камеры. Да как он смеет? Она резко отталкивается от стены, делая несколько шагов по крошечной камере, не в силах просто ждать. Не стыдно человека отвлекать каждый раз? Усталая, снисходительная констатация факта, где Аглая — просто неудобство в его графике, а ее приезды — досадная рутина, а не… не то, чем они были на самом деле. Отвратительно. Цифер подходит к узкой щели под потолком, с натяжкой называющейся окном. За решеткой — мокрый кирпич, грязное небо. Она упирается лбом в стену, сглатывая стыд, накрывающий всегда сразу после вспышки. Он прав, конечно же; по-своему, ужасно, но прав: она действительно снова здесь, и Аглая… Аглая снова приедет. Она всегда приезжает. Цифер закрывает глаза, представляя, как в дорогом пальто она войдет в этот вонючий коридор, будет разговаривать с этими людьми на их языке — вежливо, твердо, без тени пренебрежения, которого они заслуживали! — подпишет бумаги, внесет залог, всегда щедро, всегда без упрека. Может быть, она им нравится. Может быть, кто-то из них даже влюблён в неё — в неё невозможно не влюбиться, Цифер точно это знает. Может быть, они попробуют прикоснуться своими пальцами к рукаву, к светлым волосам, и от этой мысли её начинает тошнить. Она сжимает зубы. Разве все это было не с такой целью? Аглая играет в её игру, её внимание безраздельно принадлежит Цифер, когда они выходят и садятся в машину, когда они спорят или молчат, когда Аглая смотрит на нее, думая, что Цифер не замечает этого. Может быть, она спросит лишь «зачем», и Цифер снова будет юлить, огрызаться, прятаться за колкостями, потому что правду сказать нельзя: я ворую, потому что это единственный способ, которым я умею что-то менять в несправедливости мира, потому что это дает адреналин, потому что я ненавижу их, которым всё сходит с рук! И потому что… потому что только так ты обращаешь на меня внимание, только когда я в беде, ты приезжаешь, и я вижу тебя, и это больно и прекрасно одновременно. Её внимание… Нет. Этого она никогда не скажет. Никогда. Аглая прощает её раз за разом, и есть в этом прощении что-то невыносимое. Время в камере тянется мучительно медленно. Цифер то сидит на скамье, поджав колени, то ходит по крошечному пространству, от стены до стены — четыре шага туда, четыре обратно. Мысли по кругу: гнев, стыд, отчаянное желание увидеть её, страх этого момента — и к началу. Она ловит себя на том, что нервно теребит край худи, и силой заставляет руки опуститься. Звучат в коридоре шаги, засов скрипит. Цифер тоже хочется скрипеть — от тоски, от эмоций. — За тебя внесли залог. — Ясно. — Иди. И попробуй хоть пару месяцев продержаться в следующий раз, а? Для разнообразия. Цифер не удостаивает его ответом — накидывает капюшон, выходит, не дожидаясь сопровождения, ведь знает тут каждый поворот. Она здесь. Она приехала. Снова. В холле участка светлее, чем в камере, но так же уныло: несколько пластиковых стульев, бумаги, гудящий древний компьютер, и у стойки дежурного, как оазис тепла и света посреди этой серой пустыни — Аглая. Цифер замирает в дверном проеме — ехидный пыл и показная дерзость, с которой она держалась в камере и перед дежурным, мгновенно испаряются под взглядом этих холодных внимательных глаз. Она судорожно сглатывает, пытаясь найти какую-то непринужденную позу, изобразить хоть тень уверенности, но Аглая не ждёт — стуча каблуками, подходит к Цифер, остановившись в шаге. Смотрит. Так, как она это делает, не умеет смотреть больше никто. — Готова? — спрашивает ровно. Цифер поджимает губы, желая съязвить, но слова не идут. Аглая указывает взглядом на выход, Цифер послушно шагает за ней, пряча лицо в тени капюшона и чувствуя на себе взгляды дежурных за стойкой. Незаметно успевает показать средний палец за спиной — и дверь участка закрывается. Она вдыхает ночной воздух Охемы — влажный, пропитанный запахом дождя, выхлопных газов и чего-то прогорклого. Над мокрым асфальтом висит туманная мгла, тускло мерцают редкие фонари, пока они идут к припаркованной машине в полном молчании. Аглая — редкое дело — одета слегка небрежно, и Цифер догадывается, что звонок отвлек её от работы над коллекцией к августовскому показу мод. Аглая открывает переднюю дверь. — Садись. Цифер послушно проскальзывает внутрь — в тепло и запах духов, — откидывает голову на спинку, наблюдая сквозь полуприкрытые веки, как Аглая обходит машину и садится на водительское сиденье. Ждёт — недовольства, нравоучений, чего угодно, — но Аглая выезжает на дорогу, молча смотрит в расплывчатые огни ночной Охемы, проносящейся мимо, и её профиль в полумраке салона кажется высеченным из камня — прекрасным и недоступным. Желая заполнить эту невыносимую тишину, сломать напряжение, Цифер начинает первой: — Ну что, — голос звучит хрипло, и она сглатывает, пытаясь вложить в него привычную ехидцу. — Довольна очередным захватывающим путешествием в мир правосудия Охемы? Аглая медленно поворачивает голову. Ее зеленые глаза в полумраке кажутся почти чёрными. — Цифер, — произносит она тихо. Одно слово — и столько в нем… чего? Боли? Беспомощности? — Хватит. Цифер чувствует себя так, словно вместо слова получает пощечину. — Что? — шепчет она резко, почти зло, — не скажешь мне ничего? — А есть ли что-то, чего я тебе ещё не говорила? Да, думает Цифер. Кое-что, что я бы с радостью слушала хоть всю оставшуюся жизнь, Кое-что, чего я не услышу, вероятно, никогда. — Просто… хватит, — повторяет Аглая ещё тише. — Пожалуйста. И эти два слова, сказанные без привычной твердости, почти с мольбой, обрушиваются тяжелее любых упреков, любой ругани, пробивают защиту и колючки, вонзаются болезненно в самое уязвимое место — в ту правду, которую она никогда не произнесет. Цифер отворачивается к окну, стиснув зубы и впиваясь ногтями в ладони. Это ощущается как начало конца — и черта-с-два она оставит это так. Двигатель затихает, когда машина останавливается у старого многоквартирного дома. Пальцы Аглаи скользят по рулю, и Цифер с трудом сдерживается, чтобы не коснуться их. Она красит ногти в тот же цвет, пытается перенять врождённое изящество движений этих рук — но она не Аглая, и все это смотрится на ней не так. Всё с ней не так. Всё. — Что, ты теперь и смотреть на меня не хочешь? Выходит резко, едко — обиженно. Цифер закидывает ногу на ногу, не торопясь выходить наружу. — Или ты злишься, что я отвлекла тебя от работы? Ну простите, начнем с того, что я никогда не просила тебя приезжать! Аглая тихо вздыхает и поворачивается, отпустив руль. Ладно, думает Цифер, было гораздо легче, когда она не смотрела. — Но я приехала, — говорит она спокойно. — Я всегда приеду за тобой, даже если ты продолжишь кричать, что справишься сама и вообще терпеть меня не можешь. Цифер открывает рот. Закрывает. Сколько раз она говорила эти ужасные слова? Зачем она их говорила? Ей хочется прижаться к Аглае так близко, что не разделить; ей хочется оттолкнуть её так далеко, чтобы эти чувства перестали сводить с ума. Она не знает, как реагировать, когда Аглая протягивает руку — кусает эту руку, пока не отдёрнется, а потом делает все, чтобы увидеть ее снова самым идиотским способом из возможных. — Ты глупая, — выдыхает наконец. — Глупая! Прекрати говорить эти нелепые вещи! Ты же знаешь, что я такая, так чего ты от меня хочешь? — Чего я хочу? Я хочу, чтобы ты перестала вредить себе, чтобы ты не подставлялась так глупо и откровенно. Чтобы твои запястья не знали наручников, — взгляд падает на руки Цифер, сжатые в кулаки на коленях, скользит к лицу. — Я хочу, чтобы ты выбирала что-то другое. Хотя бы иногда. — Выбирала? — фыркает Цифер. — Выбирала что? Сидеть в конторе? Шить как ты? Это не моё! — Я не про работу, Цифера! — голос Аглаи звучит почти яростно. Она наклоняется чуть ближе, и Цифер хочет уткнуться ей в шею, чтобы запомнить запах духов на коже до следующей встречи. Конечно же, она этого не делает. Конечно же. — Я про жизнь! Про то, чтобы ты перестала бежать прямо под пули, доказывая непонятно что непонятно кому, про то, чтобы ты… — она запнулась, — …чтобы ты позволила кому-то быть рядом не только когда ты в камере! Я знаю, куда уходят эти деньги, и это благородно, но мне больно видеть, как ты подвергаешь себя опасности ради них! Простая последовательность действий: развернуться, открыть дверь, выйти. Цифер не двигается с места. — Знаешь, когда я занимаюсь действительно стоящими проектами, меня никто не может поймать, так что вряд ли у тебя получится сказать мне «я же говорила». Или ты хочешь убирать за мной мои дерьмовые последствия? Твоя благотворительность — это тебя заводит, да? Чувствовать себя святой, спасающей падшую воришку? Цифер тоже наклоняется — между ними несколько сантиметров пространства и настоящая пропасть недосказанного. Аглая вздрагивает. — Ты видишь все так? Что меня это… заводит? По спине Цифер проходит дрожь, когда это слово срывается с её губ. — Как я должна это видеть? — Это убивает меня, Цифера! Каждый раз, когда звонят… каждый раз, когда я представляю тебя там, или вижу здесь, или… это так страшно, и я еду, потому что не могу не ехать! Потому что мысль о том, что ты там одна, в этом холоде, с этими людьми, и можешь когда-то остаться там навсегда… — она резко обрывает себя, сжав губы, затем неохотно, медленно договаривает: — Это не благотворительность, это… слабость. Моя слабость. К тебе. Цифер замирает, уставившись на профиль Аглаи, освещенный мерцающими неоновыми огнями с улицы. — Слабость? — она повторяет слово, как чужое, не понимая. Нервно смеётся. — Ты… это я твоя слабость? Твоя, мисс «Золотой ткач», с которой звезды за руку здороваются? Что за бред, что это вообще должно значить? Аглая кивает — Цифер даже в темноте видит, как блестят её глаза и подрагивают пальцы. Ошеломляющее осознание: да она нервничает точно так же! Или самовнушение? Пустые желания? Игра? Она боится надеяться. Она хочет надеяться. — Бред, да. Иррационально. Глупо, — она произносит это без тени самоуничижения, просто как факт, — но это так. Ты врываешься в мою жизнь, как ураган, со своими кражами, ехидцей, улыбкой, голосом, твоим… твоим невероятным, безумным светом, который ты пытаешься спрятать — но несешь нуждающимся, несмотря ни на что, подставляя под удар себя и свою жизнь. Ты разрушаешь все мои планы, всю с трудом выстроенную гармонию, и я не могу с этим ничего поделать, потому что я хочу быть рядом, даже когда ты отталкиваешь, даже когда это больно, потому что… Аглая делает паузу, в салоне воцаряется тишина. Цифер не дышит — она чувствует, как что-то огромное, долго сдерживаемое, выливается наружу по каплям сквозь трещины. — Потому что без тебя, Цифера, эта гармония… она пустая. Безупречная, но мертвая. Я могла бы сказать тебе так много… если бы ты только позволила мне. Пожалуйста. Это как удар под дых — Цифер вздрагивает невольно, как от внезапной боли. Защитные механизмы, страхи и стыд трещат и рушатся, когда перед ней не неприступная богиня моды, не снисходительная благодетельница — женщина, уязвимая, как и она сама. Говорящая ей то, что она боялась даже надеяться услышать. — Аглая… — глаза жжёт, и она отчаянно пытается скрыть их тыльной стороной ладони, но Аглая касается ее нежно, так нежно, убирая руку и сжимая пальцы. — Я… подожди, я не хотела… я не хочу быть твоей слабостью, я не хочу причинять тебе боль, ладно? Я просто… я не умею по-другому. Я не знаю, как… как брать то, что ты предлагаешь, не воруя это! Жалкая картина, думает она, пытается вырвать руку, спрятать лицо, но пальцы Аглаи сжимаются крепче, не пуская — и Цифер хочется кричать. — Не прячься, — шепчет Аглая хрипло. — Не прячься от меня, Цифера. Не сейчас. Цифер трясет от рыданий, которые она пытается подавить, задыхаясь. — Я не знаю, как, не умею… просто так… всегда нужно что-то украсть, что-то заслужить. Разве посмотрела бы ты на меня иначе, если бы я не делала то, что делала? Аглая наклоняется еще ближе, ее дыхание касается щеки Цифер. Её большой палец осторожно проводит по натертой коже там, где были наручники. Это прикосновение — нежность, которую Цифер не заслуживает. — Я знаю, — говорит Аглая так тихо, что слова едва различимы. — Я знаю, что ты не умеешь, потому что тебя никогда не учили брать, только вырывать что-то из чужих рук, но… позволь себе попробовать иначе. Дай мне позаботиться о тебе. Дай показать, какой я тебя вижу. — Прекрати, зачем это все… — Я буду счастлива. Цифер смотрит на их руки, на контраст безупречного маникюра и ее собственных обкусанных ногтей. Медленно, очень медленно, она разжимает кулак. Аглая клонит голову к плечу, золотой завиток щекочет её щеку. — Вернись завтра в ателье, верни мое пальто — и останься. Выпей со мной кофе. Не убегай. Начнем заново, хорошо? По-нормальному, без странных попыток привлечь внимание — я и так всегда смотрю на тебя. Ладно? — Ладно, — выдыхает Цифер, все еще не уверенная, что все это не тюремный сон, долгий и сладкий. В самые ужасные дни она всегда видит Аглаю во сне. Жестокая насмешка разума. — Ладно. Тогда… завтра? — Завтра. Чужие пальцы разжимаются, и Цифер тянется следом, чувствуя себя странно обнаженной, но по какой-то нелепой причине в безопасности, пока Аглая смотрит на нее так. Она отводит взгляд первой. — Мне… надо идти. — Да, — соглашается Аглая. — Тебе стоит отдохнуть. Цифер выбирается из машины, Аглая зачем-то выходит с другой стороны. Улица пустынна, только где-то далеко воет сирена. Свет фонаря дрожит на мокром асфальте, выхватывая блеск волос Аглаи, и Цифер запоминает его — как и все, связанное с ней. — Ну… спасибо, получается, — слово звучит чужим, неуклюжим. — Что приехала. Завтра, ну… завтра заскочу. Раз обещала. В уголках глаз Аглаи появляются легкие лучики — не улыбка, но ее предвестие. — Не за что, — говорит она просто. Потом делает шаг вдоль машины, сокращая расстояние. Останавливается в шаге от Цифер — так близко, что воздух вокруг снова пахнет только ею. — Цифера. — Что? — Заходи почаще. Я всегда рада видеть тебя… особенно вне здания тюрьмы. — Эм… Ладно. Конечно, без тюремной атмосферы большая часть моего обаяния… — Цифера. Аглая вздыхает чуть раздражённо, и Цифер с трудом сдерживает глупую ухмылку. Замершую вмиг, впрочем, как только пальцы Аглаи вновь касаются её руки — легкое, мимолетное, обжигающее прикосновение. — До завтра, — шепчет Аглая. Пальцы исчезают. Она разворачивается, садится обратно на водительское кресло, с хлопком закрывая дверцу. Цифер стоит как вкопанная, пока машина не заводится с почти неслышным урчанием, фары не вспыхивают, освещая мокрый асфальт перед ней, и Аглая плавно не выезжает со стоянки, скрываясь за поворотом, растворяясь в ночном городе — и только тогда выдыхает. Поворачивается, почти бегом бросается к подъезду дома, словно это ощущение — тепло на коже, странная легкость в груди — исчезнет, если замедлить шаг. Завтра, повторяет она про себя, и впервые за долгие годы это слово не звучит приговором.