Язык любви

      За всё время, проведённое в этом тёмном месте, они ни разу не разговаривали, но от его тяжёлого взгляда, брошенного украдкой, каждый раз по спине пробегали мурашки.

      Высокий, стройный, ровный, как натянутая струна, похож на неприступную крепость. Молчит, не встревает в диалоги, потому что совсем не понимает английский язык — только смотрит. И Дэдхэд плюёт на его языковой барьер, выбирая собственное удобство и общаясь с остальными на уже привычном за долгие пятьдесят лет языке с грубым немецким акцентом. Даже с Персолюсом, которого, бедолагу, ещё при жизни настигла деменция (или нечто похуже), полностью выбившая из памяти весь его словарный запас английского.       Признаться, Дэдхэду на него всё равно. Совсем не жаль: этот старик осточертел ему ещё при жизни. Вести диалог с ним невыносимо скучно. Грубый, невоспитанный. Найти человека с ещё более скверным характером, чем у самого Дэдхэда, нужно ещё постараться, но в Коллективе он есть. Скрючившись, он сидит напротив и даже не смотрит, когда пытаешься с ним заговорить. Почему-то в его обществе Дэдхэду начинает казаться, что он ненароком заглянул в дом престарелых, хотя сам старше Персолюса.       Курсор почти полностью копирует его манеру общения, но при том ещё изрядно надоедает, со Шрамы говорить даже не хочется, да и сам Шрамы, наверное, не в восторге от общения с человеком, испортившим ему детство. А этот... Этот просто продолжает молчать. И пытаться подступиться к нему Дэдхэд не хочет, а может и боится. Обижен ли он с тех самых пор? Трудно сказать. За маской не видно эмоций, а тем более обиды. Остаётся смотреть издалека за его отдалённой, похожей на статую, фигурой, скрытую за мангровыми деревьями, словно они никогда и не были знакомы. Словно обоим отшибло память.       Вот таким методом исключения и остаётся один только Обсервер, чёрт бы его подрал. Не сказать, что он изливает ему свою душу, но из-за скуки и духоты вокруг приходится контактировать. Дэдхэд считает его слабым, глупым и ленивым, но в лицо не говорит — он может, просто не видит смысла.       — В тебе слишком много человеческого, старик, — говорит Обсервер и тушит сигарету о перила пристани, на которых сидит, покачиваясь и слушая их скрип.       — Чушь, — бросает он в ответ, даже не смотря на Обса.       Внизу медленно течёт вода, и он совсем слегка касается воды носком сапога. Дэдхэд смотрит на противоположный берег, но видит там лишь Тонкого.       — Мужик, зачем тебе этот немец? По нему так жена, наверное, не скучает, как скучаешь ты.       — Я не скучаю, — отрезает Дэдхэд и медленно поворачивает голову на Обсервера. — Меня раздражает, что он меня даже не пытается понять и молчит.       — Была б моя воля, я бы тоже предпочёл тебя не понимать.       Дэдхэд хмурится под черепом, встаёт под его смех, больше похожий на ржание коня на скотобойне, и, прихрамывая, уходит. Если у Обсервера началась истерика, то это надолго. От звуков, которые он издаёт, рыба дохнет в радиусе километра, а у окружающих начинает болеть голова, хотя она в этом измерении чисто физически болеть не может. Удивительное создание.       Сегодня они снова ждут в гости Ноя. При параде, с дневником, как полагается. Но больше всех ждёт Дэдхэд. Он старательно чистит свой старый пистолет, вставляет в него полный патронов магазин, собирая обратно. Стреляет в дерево, и кусочки коры разлетаются в стороны. Дэдхэд знает — именно он должен встретить Ноя, именно он должен забрать дневник. Обсервер не достоин держать его так, как достоин он. Это не Обсервер полностью посвятил свою земную жизнь поискам дневника, это не Обсервер отрезал однажды тот самый лоскут ткани Хозяина.       С самого начала променада доносится рёв мотора. Приехал. Скоро он будет в их лапах. Дэдхэд идёт навстречу, сжимая в руке пистолет.       Обойдя почти весь лес, он наконец видит потрёпанного жизнью Максвелла. Он серьёзен, можно даже сказать, зол, но явно не собирается отдавать дневник. Дэдхэд вытягивает руку с пистолетом и медленно приближается.       — Meine Ehre heißt Treue, — шепчет он, замечая, насколько сонным и напуганным кажется Ной, отходящий на шаг назад.       — Lauf! — внезапно раздаётся крик сзади.       Дэдхэд не успевает даже обернуться, как сильный удар в спину валит его прямо на тропинку. Он чувствует, как по черепу пошла трещина, а собственный позвоночник хрустит от чужого сапога, поставленного прямо на горб. Поднять голову не получается, но он видит, как Максвелл сбегает.       — Du hättest nicht hier sein sollen, — раздаётся знакомый бархатный голос над ухом, и из его руки забирают пистолет.       Свэйн.       — Du hättest mich nicht aufhalten dürfen! — он пытается перевернуться на спину, ощущая, что Свэйн давит не так сильно, как сперва.       Как только Дэдхэд оказывается черепом вверх, его снова удерживают на земле, надавливая коленом в грудь. Он поднимает взгляд. Снова маска, не выражающая эмоций. Хочется плюнуть ему туда, где раньше были глаза.       — Geh weg von mir, — вместо плевка сквозь зубы хрипит он.       И Свэйн поднимается, отступая и протягивая руку — указывает, кто из них проиграл.       Но он не принимает помощь, кое-как, кашляя, поднимается на ноги и снова молча разглядывает Свэйна, отряхивающего свои руки. Он наконец перед ним, но больше ничего нет желания сказать.       — Как я раньше вообще дружил с тобой, мудила, — говорит Дэдхэд, вырывая из его рук свой пистолет.       — Сам мудила.       Молчание. Они смотрят друг на друга, будто раньше не видели, и Дэдхэд расплывается в улыбке впервые за всё время, проведённое в этом тёмном месте. И больше нет сожаления, что он упустил Ноя, нет и мыслей, что он снова не получил дневник.

      Свэйн понимал английский. Он понимал его.