such a gloat

             прошло немало времени с тех пор, как раздевалка мадрида опустела, практически молча, но на подкорках воспаленного сознания все еще тянулось ощущение вязкой слабости, проебанной возможности и ушибленного самолюбия. беллингем соврет, если скажет, что последнее не сводит зубы до противного скрипа, не заставляет ладони трястись, даже когда он попросту тянется за собственной толстовкой. табло со счетом отпечатывается в голове надолго — четыре к ебанному нулю. париж не просто выйграл, это было самое настоящее унижение и, что хуже всего, джуд не смог сделать ничего, чтобы это предотвратить.       он стягивает с головы футболку, взмокшую и неприятно липнущую к телу, швыряя ее куда-то в сторону скамьи, когда железный шкаф закрывается настолько сильно, что отзывается громким гулом наверняка по всей площади этого гребанного стадиона. нервы сдают и джуд откидывает кроссовки в сторону, теперь просто закрывая лицо руками, совершенно не имея сил совладать с тем, что кипит внутри, когда поблизости вдруг различаются шорохи.        — кому-то стоит научиться принимать поражения, не так ли? — беллингему не нужно было хорошо знать дезире дуэ, чтобы узнать его тембр. мягкий, изворотливый и с французским акцентом, совсем такой же, как и его обладатель. джуду хотелось бы, чтобы он ошибался, потому что дуэ действительно в проходе, дуэ улыбается и он все еще в парижской футболке, словно ни капли не вспотевший, даже не приложивший усилий, и это окончательно сносит шаткое самообладание.       — смотрю, тебе не хватило двух часов, чтобы договорить. — джуд рывком поднимается на ноги, за пару размеренных шагов оставляя лавочку позади себя. — смешно тебе, ублюдок.       — я договорил, беллингем. мы договорили, если ты вдруг все еще не заметил. — дезире усмехается, даже когда джуд вторгается в его личное пространство больше, чем требуется. даже когда дверь, в которую он зашел пару минут назад, с грохотом закрывается за его спиной, наконец, оставляя их одних. — думаю, это даже забавно. золотой мальчик, сломанный на поле, а теперь соскальзывает и его мадридская корона. остается только грязная игра, правда, джуд?        — тебя так зацепило то внимание, которое я тебе уделил? — беллингем не срывается, словно в последний момент собирая все эмоции в кучу, явно ощущая превосходство, когда спина дуэ натыкается на стену, а в чужих глазах, вопреки напыщенной смелости, все же мелькает тревожный огонек. — может, его было недостаточно, дезире?        — ты ведь и сам это понимаешь, беллингем. — дуэ шепчет, выпрямляясь и заглядывая в чужие мрачные глаза. — ты был отвратителен сегодня ночью. не смог уследить за мной, не смог остановить меня. ты думаешь, что ты важен, джуд. считаешь себя неприкосновенным, но ты обычный. ты ничем не отличаешься от тех, над кем себя возносишь.       — тогда зачем ты здесь?        что-то внутри дуэ меняется, когда между ними вдруг повисает пауза. довольно долгая, даже слишком, словно дезире в самом деле обдумывал причину того, почему он пришел сюда. почему выбрал беллингема вместо того, чтобы праздновать разгром со своей командой. дуэ предполагает, что он не должен ощущать ничего, кроме победы, отбежав в полузащите так, словно она ему принадлежит. тем не менее, не думать о нем не получается.       беллингем агрессивен, разбит и по-своему красив в ненавистной неприкасаемой манере, в которой целовать его хотелось не меньше, чем ударить.       — сегодня ты переиграл меня, но правда в том, что это не помешало тебе прийти сюда. — шипит он, наклоняясь ближе. — прийти и трястись подо мной, хотя я еще не сделал ничего из того, что мог бы.       — завались, беллингем. — дезире ненавидел то, как отвечало на это его тело, действуя прямо в противовес всему тому, что говорил и отвечал его язык. дыхание, участившееся от чужой близости застряло где-то в горле, пока дуэ молча продолжал смотреть на него, совсем по-щенячьи, внутри словно порываясь сделать абсолютно все, о чем его попросят. дезире, кажется, ненавидит его и джуд готов делать это в ответ, даже если руки сами ползут куда-то выше. даже если, широкие ладони обхватывают чужое лицо, большим пальцем следуя куда-то к району губ, где вскоре с треском ломается чужая напускная ухмылка.        — только посмотри на себя, дуэ. — старший продолжает, когда уголки его рта ползут выше. — такой мягкий и нуждающийся для меня.       дуэ облизывается, думая, что если это означает быть нуждающимся, он готов вестись на это и не раз. потому что свободная рука лезет куда-то за спину, прижимая ближе. потому что чужие касания ощущаются слишком хорошо. потому что ломает и самого джуда, дезире видит это по расширившийся зрачкам и взгляду, который уже давно зацепился за контур припухших губ напротив, только изредка заглядывая в чужие глаза, словно переодически возвращаясь в сознание.        дезире предполагал, что они отсрочивают неизбежное, поэтому когда джуд вдруг подается вперед, сил остановить его не находится. вместо этого слишком податливо открывается его рот и беллингем ощущает то, как начинает ныть где-то между бедер, потому что картина чужих раскрытых и влажных губ слишком неправильная, нарисованная и слишком блядская. ладонь дуэ, будучи все еще на его груди, уложенная сюда в попытке остановить чужой напор, теперь скорее успокаивала забитый пульс, изредка сжимаясь на вороте и подтягивая ближе в странном нетерпении. желание смешивается с паникой, но ни одно из них не побеждает — скорее сплетается во что-то третье, вязкое и неизбежное.       он не должен был. правда не должен был позволять себе даже каплю всего этого — ни мысли, ни взгляда, ни уж тем более крепкой хватки на чужой спине, когда дуэ почти слепо цепляется за его нижнюю губу. дезире смеется, тихо, нервно, потому что у него все еще есть шанс отступить. опереться на руки джуда, оттолкнуть, сказать нет — сдержанно, но твёрдо — так, как он умеет. но вместо этого пальцы находят место на его шее, жадно, с каким-то диким доверием, будто всё, что было до этого, привело к одной единственной и неизбежной точке.       поэтому когда губы джуда накрывают его, неуверенно, слишком мягко, дезире отвечает не сразу. только дышит. сбито и беспорядочно, и где-то между этим касанием, смазанным, мокрым, почти неловким, проскакивает что-то ломкое.        не страсть. не похоть.        отчаяние. беллингем целует его. медленно, будто пробует на вкус разрешение, которого не спрашивал вслух. он не думал, что дезире позволит. честно говоря, он был практически уверен, что он упрется, снова выпрямится до этой своей холодной, выверенной ровности. тем не менее, всё срывается.        одно движение вперёд — неуверенное, голодное, слишком медленное для того, как бьётся сердце.       с губ дезире срывается полустон, вынуждая джуда крепче обхватить чужие бедра и вжаться своими, когда крышу сносит окончательно. он слышит, как его зовут — будто на выдохе, будто это молитва, грязная, но спасительная, взывающая к остаткам здравого смысла.       — что ты делаешь? — джуд отвечает хрипло, отстраняясь и облизывая губы, наблюдая за тем, как дезире тянется куда-то вниз.       — меняюсь с тобой, разве не видишь? — он тянет кромку джерси вверх, медленно, почти не глядя, словно намеренно открывая линию спины, натянутые лопатки, лёгкий отпечаток ладони у горла, не его собственной. — свою давай сюда.        — что-то явно заставило тебя передумать, правда, дезире? — ухмыляется джуд, шагая неторопливо и вкладывая в чужую теплую ладонь футболку.       — скорее, целуешься ты лучше, чем играешь в футбол.       светлая ткань садится, но остается свободной на плечах, как будто она не до конца его, и джуду от такого вида минимум кричать хочется, но как максимум, снова зажать дуэ у ближайшей стены, пока ладонь вынуждена только крепче обхватить всученную ему футболку. дезире не отнекивается, потому что сам прекрасно знает, что не налезет. взглядом вновь скользит по чужим широким плечам и ликует внутренне, когда беллингем вновь тянет ближе.       джуд до конца не понимает, кто они, но хорошо знает, что нельзя подобное превращать в привычку.       — тебе идет. — он выдает внезапно, сам не зная зачем, поправляя ворот на чужих плечах. дольше, чем нужно, задержав пальцы у ключиц. дезире смотрит мельком, кивает — еле заметно. ни спасибо, ни шутки. только взгляд, в котором теперь слишком много недосказанности.