Пара ходячих ног

"Курильщику бы пару ходячих ног. Ни о каком другом подарке на Новый год, я уверен, он и не мечтает", — вырвалось тем днём у Чёрного. У Чёрного, который напился и стал говорить всё, что думает, особо не взвешивая слов. И вообще-то Курильщик мог бы с ним поспорить. Вовсе не из вредности, не со зла. А чтобы дать понять нечто важное. Но он тогда не стал, потому что знал, что нужного результата его слова не дадут, во всяком случае пока Чёрный был в таком состоянии. Курильщик уже давно перестал мечтать о ходячих ногах. Не потому, что ему уже не хочется заново почувствовать, каково это, передвигаться свободно, легко и самостоятельно, без дополнительной помощи. Не потому, что ему меньше хочется быть здоровым. Не потому, что ему нравится быть инвалидом. А потому что это невозможно. Невозможно заново начать ходить. Невозможно не так же, как погладить единорога. А как полететь на луну, например. Технически, шанс есть, поскольку человечество уже проделывало подобные трюки. Но для того, чтобы достичь желаемого, нужно приложить такие немыслимые усилия, о которых даже подумать лишний раз жутко. Да и гарантий, что проделанный тяжёлый путь правда окупится — нет. Курильщик — не Ариэль. И ему никто не сможет пообещать пару чудесных ножек в обмен на голос или что-нибудь ещё. Если бы подобное было возможно, он бы уже бежал, безжалостно обворованный какой-нибудь колдуньей, но он бы просто бежал. А врачи не колдуны, они не могут взять у тебя что-то и взамен на следующий же день вылечить имеющийся и мешающий недуг. Именно эта недостижимость и отвернула Курильщика от мыслей и мечт. А какой смысл мечтать о том, чего ты, и правда, хотел бы сильнее всего, но все равно никогда не получишь? Чтобы только сильнее размолотить себе сердце? Со временем болезненность этой мечты притупилась, Курильщик стал меньше о ней думать, меньше надеяться, начал принимать это, как факт, и, кажется, смирился. Так что слова Чёрного, пусть и были пропитаны заботой, сочувствием и острым возмущением несправедливостью жизни в целом, а Курильщику причинили некоторую боль. Ему ведь ещё и стыдно стало со временем. Стыдно не только мечтать снова ходить, но и стыдно думать о зависти, например, в сторону ходячих. Вообще стало стыдно думать о своём недостатке. Будто бы когда он о нём не думал, тот просто исчезал и больше не докучал. Хотя, конечно, это было совсем не так, но дурить себя всегда приятнее попервой. Только попервой, но Курильщик делал вид, что это не так. Отчасти Курильщик впитывал в себя отношение окружающих к их собственным недугам. Окружающих, которые, все поголовно, делали вид, что с ними всё в полном порядке, что им не нужно особое или внимательное отношение. Все учились справляться самостоятельно, почти не требуя никакой жалости в свою сторону или сочувствия. Пленники своих колясок, например, могли отлично ползать и передвигаться, в целом, без заминок. Бывшие же пленники могильника, выглядевшие, как ходячие трупы, совершенно не заботились о себе, не относились даже на крохотную каплю бережно. Слепой не просил себе личную собаку поводыря; Сфинкс что с граблями, что без, никого не гонял "принеси, подай, я ведь не могу", справлялся ногами и зубами по возможности; Стервятник не валялся сутками в постели, изнывая от боли и давя на нервы всем окружающим. И так жили все. На каждый недуг находилось такое волшебство, как способность человека приспосабливаться. Курильщик чувствовал себя очень плохо из-за того, что у него не получалось так же легко и непринужённо относиться к своей инвалидности. В глубине души она всё равно его жрала. Там селилась обида на жизнь, острая и горькая. И злость на самого себя за немощность. Он изо всех сил старался стать таким же, как все. Забыть о ногах, о ходьбе, о всех проблемах, о зависти. Всё это в себе заглушить и обрести свободу в беспечности, в беззаботности. А получалось это или нет — уже совсем другой вопрос. — Чёрный, — тихонько позвал его Курильщик, когда они абсолютно бесцельно прогуливались по коридору, — Можно тебе рассказать кое-что? Чёрный наклонился к нему немного и едва растерянно похлопал глазами. Но кивнул утвердительно. — Конечно можно, спрашиваешь ещё? Они как раз были рядом с перекрестком, потому Курильщик стремительно свернул к диванчику, а Чёрный ведомо пошагал за ним. Младший оглянулся заранее, чтобы убедиться, что никого поблизости не видно. Коридор был пуст, это радовало. Хотя, конечно, не гарантировало, что никто в нём не появится. Но об этом думать не хотелось. Чёрный почти что упал на диванчик, а потом принялся делать самый слушающий и внимающий вид. Он уставился на Курильщика какими-то очень голодными и вопрошающими глазами. Не требовательными, а именно безгранично заинтересованными. Кажется, даже дыхание затаил. — В общем, я не знаю, как это сформулировать... — Курильщик не смог вынести этого взгляда на себе, смутился, потому опустил ресницы и завозил руками по коленям, — Помнишь тот раз, когда ты выпил? Последний. Чёрный отвел глаза на секунду, вспоминая. Ему понадобилось немного времени, но неприятное воспоминание всё-таки всплыло в голове довольно быстро. Он вздохнул и кивнул. — Ты тогда Горбачу сказал... сказал о том, что, мол, для меня единственным желанным подарком были бы ноги. Чёрный нахмурился сильнее. Видимо, тогда алкоголь знатно помутил ему рассудок, потому что это он помнил очень и очень смутно. По правде сказать, от того вечера ему помнились только издёвки и шутки над его воображаемой бультерьерихой. Зацепили просто сильнее всего. Ещё его зацепил тот факт, что Курильщик над этим тоже смеялся. Но это уже было не смертельно. Обижаться на такие мелочи Чёрный не привык. Обижаться на Курильщика — уж тем более. Что бы тот не делал. — Я не знаю сам, что пытаюсь сказать, — брюнет очень несчастно глянул исподлобья, — Просто... мне почему-то было очень неуютно от этого. — Может, тебе было в целом неуютно от того, что я был пьян? Я ведь так к тебе клеился тогда настырно, — это Чёрный тоже помнил. И хотя ему было стыдно за своё поведение, он всё равно украдкой хранил эти моменты в памяти. — Не думаю... Хотя с тобой бывает очень неловко, но я уже будто бы привык, — чуть более расслабленно признался Курильщик, даже улыбка на лице проступила, — Мне именно эти слова не дают покоя. Ты будто хотел надавить им на совесть зачем-то, на чувство вины, поставить в неловкое положение, ткнуть носом в мою инвалидность и заставить всех меня жалеть. Я просто не понимаю, зачем. — Я не хотел, чтобы они тебя жалели, — покачал головой Чёрный, — Я хотел, чтобы они перестали игнорировать это. Иногда мне кажется, что все наши, поголовно — слепые. Они не видят и не понимают, что кто-то может быть... слабее что ли? Хотя каждый на что-то слаб, но все опускают этот факт. — Может, они просто стараются создать ощущение полноценности жизни, не взирая на недуги, с которыми не способны ничего поделать? — под "они" Курильщик, конечно, подразумевал в первую очередь себя, а потом уже всех прочих. — В таком случае они ещё большие кретины, чем я думал, — фыркнул Чёрный, — Они во всём создают видимость. Видимость отсутствия недугов, видимость нереальности Наружности... Да они видимость жизни создают, хотя на самом деле не живут! Курильщик съёжился моментально. Ведь получается, Чёрный и его презирает в том числе. Пока, правда, ещё сам не знает об этом. — Может так им легче. Так они не мучаются от того, чего не могут получить. Так им не страшно, — мяучил Курильщик себе под нос. Так жалобно, будто вот-вот расплачется. Хотя при Чёрном ему было так стыдно за это, что слёзы бы скорее ему глазницы проели, чем пролились. — Пусть делают что хотят. Они просто бесят меня, честное слово, своими детскими играми и всё, — отмахнулся Чёрный и, подперев подбородок кулаком, отвернулся. Насупился ещё так. А Курильщику до того больно стало, что нечем было дышать. Молчание. Чёрный таращился куда-то в неясном для Курильщика направлении. И прямо таки ощущалось, как кипел. Стало понятно, что разговор этот начался очень зря. — Я их понимаю, — Курильщику теперь уже было остро страшно говорить, что он разделяет эту тенденцию, потому что увидеть в лице Чёрного разочарование — хуже смерти, — У меня ведь никогда уже не получится встать на ноги. Как у Слепого — видеть. Как у Сфинкса — пощупать что-то руками. Так зачем лишний раз думать о том, чего всё равно уже никогда не получишь? Чёрный резко обернулся, будто его легонько ударили по затылку, чуть приоткрыв в растерянности рот при этом. Курильщик смотрел на него загнанно, потопая с концами в чувстве, что может потерять расположение единственного человека, который его понимал всё это время. Хотя ничего плохого он не сказал. — Ну... — замялся Чёрный и кашлянул, — Сфинкс понятно. Слепой тоже. А ты то что? Ноги ведь у тебя на месте. — Чтобы заставить их снова ходить, нужно в такую баранку скрутиться, — зашипел младший с раздражением, но быстро успокоился, — И до самого конца не будет уверенности, что это правда сработает. Зачем стараться по чём зря? Зачем страдать о том, чего не поменять? Зачем мечтать о том, чего не получить? Чёрный молчал и ему тоже было ужасно неловко. От того, что он наговорил. Ведь он не знал, что его слова будут напрямую касаться Курильщика, достанут ему до сердца, уколят болезненно. Ему было всё равно на чувства всех остальных. Их обижать было совсем не зазорно. Но Курильщик... — Поэтому мне и не понравилось то, что ты сказал, — Курильщик нервно закопошился по карманам в поисках сигарет, потому что его этот напряжённый и в какой-то степени бессмысленный диалог накалял жутко. Нашёл зажигалку. Вспомнил, что сигареты оставил в комнате. Выругался себе под нос, — В общем... Я не мечтаю о ходячих ногах. И не хочу чтобы меня жалели из-за того, что я не могу их получить. Чёрный почему-то встал с дивана, так ничего и не ответив по делу. И Курильщика это иррационально напугало. Будто старший мог сделать ему что-то плохое, хотя, конечно, это было чушью. — Если что, это не из жалости, если тебе вдруг придёт такая мысль в голову, — и он потянулся своими крепкими руками к Курильщику, а потом запросто поднял его в воздух. Но не как обычно: раньше он поднимал его, как принцессу, одной рукой держал под коленями, а второй обхватывал поперёк спину; а теперь он держал его, как котёнка, подмышками, и это было даже больно, а потому Курильщик пискнул. Мышцы такого не ожидали и ощутимо заныли от возмущения неудобством такого положения. Чёрному оказалось труднее осуществить свою задумку, чем он изначально полагал. Но, тем не менее, она не провалилась. Курильщик доверился, хотя и не понимал абсолютно ничего. Он просто висел у него на руках и почти беззвучно терпел. Вскоре каждая из атрофированных ног встала прямиком на стопы Чёрного. Старший развернул его и прижал спиной вплотную к груди. Так крепко, что рёбра Курильщика зазвенели под кожей, а лопатки зачесались. Чёрный обнял его обеими руками и сбито задышал в шею. Ему было трудновато оставаться в этом положении, но отступать он не был намерен. И Чёрный пошёл. Совсем мелкими шажками, чтобы не сгибать колени. Так обычно родители ходят со своими карапузами детьми. Вместе с ним пошёл и Курильщик. Он оторопело смотрел себе под ноги, вслушивался в тяжёлое дыхание Чёрного у него над ухом, и не верил, что это происходит. Ему дали снова почувствовать себя ходячим. И какой ценой — ведь Чёрному действительно тяжело было идти так, чтобы Курильщик никуда не выскользнул, чтобы его ноги непутёвые не разъехались. — Видишь? Ты идёшь. Я держу тебя, а ты идёшь, — с рыком выдохнул Чёрный, — И разве это не стоит стараний, скажи мне пожалуйста? Курильщик заплакал у него на руках. Он уже и забыл, каково это, смотреть под ноги и видеть, как они поочерёдно сменяют друг друга, выступая вперёд. И он смотрел на это, пока глаза окончательно не застелила расплывчатая пелена слёз. Потом зажмурился — солёные капли полетели вниз, прямо на его потускневшие красные кроссовки. — Ты идёшь, Курильщик, понимаешь? Ты идёшь! — Чёрный остервенело ткнулся носом ему в плечо. И он сам не знал, что пытался донести своими действиями или словами. Он просто делал. И надеялся, что делал что-то правильное, раз уж ему так подсказало сердце. Долго это не продлилось. Такой себе порыв, не только возникший из ниоткуда за долю мгновения, но и так же быстро погасший. И всё-таки Курильщику было достаточно даже этих нескольких секунд, пусть смешанных с болью и пусть он и не ходил на самом деле вовсе. Но слова Чёрного его невероятно сильно встряхнули. И то ли от этого в голове всё перемешалось, то ли наоборот встало на свои места, но потом, когда его уже уронили обходительно на диванчик, он рыдал белугой и лез на шею чтобы крепко обнять. Совсем позабыв о том, что надо бы держать лицо. Теперь ему уже было плевать. По крайней мере в этом кратком моменте болезненного воодушевления и захлёстывающей вплоть до удушья невыразимой благодарности. — Если тебе снова захочется ходить, — серьёзно сказал Чёрный, — я буду вести тебя вот так каждый раз. Каждый раз до тех пор, пока ты сам не пойдёшь, понял? А ты пойдёшь. Я знаю, что ты когда-нибудь пойдёшь. Курильщик не мог быть уверен в том, что он и правда пойдёт, но слова Чёрного были россыпью маленьких, но прочных камушков, от которых нельзя так запросто избавиться, нельзя отмахнуться. С ними необходимо остаться наедине.