Жарко там, где не видно. »

У Парадеича было шумно, как всегда, но на этот раз всё выглядело... чуть глянцевее. Девушки, которых никто толком не знал, сидели на подоконниках с кальянами, парни в креслах — уставшие от жары, растёкшиеся по подушкам. Свет был тёплый, приглушённый, будто специально оставлен таким, чтоб не видно было взгляды. Данон с Анем приехали вместе — как обычно, незаметно, не обговаривая, кто кого ждёт. Кореш так же присутствовал, он и открыл дверь, откинулся в проёме и криво улыбнулся: "ну наконец, звёзды явились". Они прошли мимо всех, Данон кивнул кому-то, Ань — никому. Он сразу сел ближе к углу, закинув ногу на ногу, достал телефон, но не смотрел в него — следил. Уже тогда она сидела в кресле, закусив губу и перебирая длинные белые ногти. Она была из тех, кто не скрывает, что знает, как выглядит. Светлые волосы, выровненные, будто лаком залитые, белая майка, черная короткая юбка, взгляд цепкий, оценивающий. Парадеев позже сказал, что это подруга его хорошо знакомой, звать Ева. Такая, которая сама себе повод. Данон сел рядом с ней почти случайно — он просто опустился на диван, когда она уже положила локоть на подушку, и чуть подалась к нему. Она заговорила первая — медленно, с прищуром. Он усмехнулся, не глядя прямо, но и не отстранился. Ответил, как будто скучал, но в голосе была мягкая ирония. И именно в этот момент у Аня в кармане телефона лопнуло напряжение — не из-за слов, из-за движений: её пальцы скользнули по плечу Данила, он не отстранился. Выпил глоток пива, сказал что-то, что вызвало у неё смех. Она наклонилась ближе, будто не услышала, и повторила имя: — …Дамир? Ань резко поднял глаза. Он знал это имя. Данон раньше представлялся так, когда не хотел, чтобы люди знали, кто он на самом деле. И если он сейчас сказал это вслух, значит, он играет. Играет ей — и Аню. Следующие полчаса прошли как сквозь вату. Ань пытался не смотреть, пытался не сжимать челюсть, но каждый раз, когда она касалась Данона, внутри всё будто вспыхивало. Данон, будто чувствуя это, позволял чуть больше — рука на её спине, подзатянутый смех, взгляд, который скользил по ней, а потом — мимо. Как нож по нерву. Ань встал. — Я на кухню, — тихо. Данон даже не повернул головы, только откинулся на спинку дивана. Но спустя пару минут тоже поднялся. Ева дёрнула его за руку. — Эй, ты куда? Он усмехнулся: — Ща, не теряйся.

***

Кухня встретила его полутьмой и тишиной — только лампа над плитой светила, слабая, жёлтая, как глаз в щели. На полу отражались шаги. Ань стоял у раковины, обеими руками опершись о край. Пальцы побелели от напряжения. Плечи подняты, дыхание прерывистое, будто он только что что-то выдавил из себя — сдержался, не выругался, не сорвался. Когда дверь за Даноном прикрылась, тот не сразу заговорил. Он посмотрел на спину Аня, на капюшон, который тот не снял, и только после пары шагов, почти у самой спины, выдал спокойно, будто в шутку: — Ты, видимо, хочешь меня убить глазами. Ань не шелохнулся. Только сказал, глухо, будто себе: — Ты сам всё видел. — Ага. Видел. Как ты весь сжал кулаки, пока она мне в шею лезла. Как у тебя челюсть хрустнула, когда я позволил. Данон сделал ещё шаг, теперь между ними — всего сантиметров двадцать. Тепло его тела ударило в спину. Грудь чуть касается лопаток. Он говорит ниже, ближе: — Не надоело делать вид, что тебе всё равно? И в этот момент — Ань резко разворачивается. Резко, но не уходит. Остаётся лицом к лицу. Лицо в лицо. Лоб почти касается чужого, глаза — в упор, тёмные, злые, горящие. — А ты специально? — выстреливает он, сдавленно, в нос, сквозь зубы. — Проверяешь? — Может быть, — Данон не отступает. Его левая рука чуть касается бедра Аня, просто висит в воздухе, в ожидании — как нота перед падением. Ань дышит тяжело. — Тогда не провоцируй, если не готов. Данон усмехнулся, тихо, почти с удовольствием: — Думаешь, не готов? И вот тогда он берёт. Одним движением. Правая рука — на спину, между лопатками, резко тянет на себя. Левая — ложится на бедро, с внутренней стороны, уверенно, без торга, чуть выше колена. Ань от неожиданности выдыхает, но не отступает. Резкий толчок — и Ань оказывается вжат в край столешницы. Металл скрипит, таз болезненно ловит угол, но он не отстраняется. Ни на шаг. — Так нормально? — шепчет Данон, уже совсем рядом. — Вот так ты хотел? Ань дышит неровно. Челюсть сведена. Он напряжён, подбородок поднят. Но глаза не мигают. — Скажи, что ты мой. И я уберу её к чёрту. Прямо сейчас. — внезапно говорит Данон. — Я не буду это говорить. — Тогда закрой рот. И Данон целует. Губы сталкиваются резко, как удар, как будто сдерживал, и уже не может. Целует с напором, с силой. Горячо, глубоко, с глухим выдохом в гортани. У Аня срывается звук — не стон, но что-то короткое, сдавленное, как будто он этого ждал слишком долго. Данон не целует нежно. Он захватывает. Его губы цепляются, язык прорывается внутрь. Он двигается быстро, с напором, будто не просто хочет — берёт обратно своё. Левая рука Данона — всё ещё на бедре, сжимает. Пальцы продвигаются вверх, к внутренней части, ближе к паху, но не переходят. Он держит этот градус. Давит на кость. А правая — в волосах. Срывает капюшон. Пальцы скользят по затылку, хватают ближе к шее. Он тянет голову на себя, чтобы не отстранился. Чтобы целовался глубже. Ань хватается руками за бока Данона. Сначала пытается сдержать — будто оттолкнуть, но пальцы срываются. Сжимают майку. Он уже не борется. Его губы отвечают так же жадно, даже злее — кусает нижнюю губу, дышит сквозь поцелуй, стонет почти в губы. — Ты мой, — шепчет он, сквозь дыхание, между целыми и прикусанными губами. И без ответа Данон продолжает. Он опускает руку с волос на шею — Руки скользят — под худи, вдоль позвоночника, к талии. Он сжимает бёдра, вжимает его в металл, прижимает бедром, губами, пальцами. Он берёт. Кожа горячая. Там дрожит. Он чувствует, как Ань подаётся вперёд, к нему. Больше. Глубже. Они целовались так, будто всё остальное можно было забыть. Молчание за дверью, звук кальяна, чужие люди, жара, свет. Остались только губы, дыхание, руки и металл в спине. Всё гасло — шум, улица за окном, даже их собственный разум. Контакт. Контроль. Контроль над тем, что давно вышло из-под него. И только спустя минуты, с последним сдавленным вдохом, Данон оторвался, он держал его лоб в лоб. Лицо близко, глаза в глаза. Ладонь на талии дрожит. — Теперь ты понял? — спрашивает. Ань не сразу отвечает. Он смотрит прямо в глаза. Пальцы медленно отпускают его майку. — Да, — коротко. — И теперь тебе от меня не отъебаться. Уголок губ Данона поднимается. — Это я и хотел.

***

Они вышли не сразу. Сначала просто стояли в полутьме — Ань всё ещё спиной к столешнице, Данон ближе, дыхание у обоих горячее, плечо в плечо, лоб к лбу. Пространство вокруг них будто плавилось. Потом — короткое движение. Данон поднял руку, провёл по затылку Аня, разгладил волосы. Осторожно. Почти заботливо. Ещё секунда — и он, будто возвращая всё обратно в контроль, кивнул: — Пошли. Данон вышел первым. Дверь не хлопнула, просто закрылась за ними, оставив позади запах кофе и электрического света. Шаг у него стал чуть вальяжный, плечи расправлены, взгляд — не хищный, а ленивый, уверенный. Он больше не смотрел по сторонам. Шёл, будто только что что-то важное забрал себе. Майка сбилась у пояса, волосы на виске немного примяты. Он этого не касался. Идти, как есть — показать, не доказывая. Ань — за ним. Не вплотную, но близко. Капюшон он натянул обратно, но небрежно: один край свисал ниже, под ним снова выбивались волосы. Он не торопился. Шёл будто бы как обычно — сдержанно, тихо, без слов. Но губы были чуть припухшие, а щека теплее. Он молчал — и от этого его присутствие только сильнее ощущалось. Когда они вернулись в зал, атмосфера слегка сместилась. Словно кто-то в комнате выключил фоновый звук. Шутки продолжались, но уже тише. Глаза скользнули на вход — не все сразу, но те, кто что-то чует, уже сверялись. Данон, не меняя выражения, подошёл ближе, сел на диван, где сидел Виталя, подвинулся чуть в сторону, оставив место рядом — как будто заранее. Ань молча сел. И сел не просто рядом — в касание. Данон чуть наклонился, будто потянуться за телефоном на столе, и в этот момент его правая ладонь — не глядя — лёгко опустилась на внутреннюю сторону бедра Аня. Правая нога у Аня была ближе к нему, и Данон положил руку точно туда — чуть выше колена, ближе к паху, но мягко. Подушечки пальцев будто надавили в кожу через ткань. Контакт был приватным, незаметным. Только для них. Он просто сделал вдох чуть глубже и остался сидеть, на вид обычный, внутри — в электричестве. — О, Дамир, ну ты красава, — голос Евы раздался чуть наигранный, чуть хрипловатый, как у тех, кто уже чувствует, что опаздывает. — Вернулся, наконец. Мы тут думали — ты там спишь. Данон не ответил. Он откинулся на спинку дивана, взгляд направлен в сторону экрана телевизора, где кто-то что-то запускал на YouTube. Ань тоже молчал. Пальцы на бедре не двигались — просто держали. Чтобы знал. Ева засмеялась, пытаясь натянуть веселье: — Ты с ним как с охраной ходишь, да? Не отпускаешь никуда? И именно тогда, спустя несколько секунд, Ань, не поворачиваясь, спокойно, ровно, сказал: — Дань, тебе взять воды? Там, на кухне, бутылка осталась. Имя прозвучало естественно. Не громко. Не вбросом. Но воздух в комнате сразу чуть изменился. Те, кто слышал, переглянулись. Виталя опустил взгляд с телефона. Парадеев крякнул тихо, будто усмехнулся в себя. Ярик глянул на Каю, та чуть приподняла брови и сделала вид, что ничего не заметила. Все — по своим каналам, но поняли сразу. Ева — нет. Она щурилась, будто пытаясь понять: — Чё? Кто Даня? Я думала, ты Дамир? И Данон только повернул голову. Мягко, неагрессивно, с тем самым взглядом, который не оставляет вариантов. — Нет, — сказал он. — Для него — Даня. Ань посмотрел ей прямо в глаза. Ни улыбки, ни вызова — просто “а ты кто такая, чтобы знать, как его зовут?” Молчание. Ева выдохнула, как будто ей в живот ударили, и отвернулась, хлопнув ресницами. В тот момент всё стало ясно.