Пепел на ветру

И на свету осталось чудо,

чтоб жить нам было так не худо

Как свет июньского луча

мы рождены - и не спроста.

Ан в светлом найдено несчастье

И в глубине своих ненастий

Решение вынеслось давно

как жить нам здесь отведено.

И как вещали нам пророки,

мы унаследовали строки,

но жаждой собственной, алчением,

пытались оправдать крещением

стандарты нашей красоты.

И потому,

пока рождаемся иными

мы слезно верим во святыни,

что дар был вовсе не от Бога,

а от паденья нашего неволи.

В комнате царил полумрак и только старая лампа смела отбрасывать свет на его бледно-худощавое лицо. На улице, за толстыми шторами, вечерело. Солнце медленно склонялась к горизонту, навевая свои последние повести, окрашивая небо в ярко малиновые оттенки. Впрочем, все это его не интересовало. Не припомниться и вовсе когда ему приходило на ум вот так встретить закат. И все же, в этих очертаниях проскальзывала некая изящность, словно тело было вырезанное из белоснежного и хрупкого гипса. Длинные белокурые волосы чуть отдающие голубизной, расчесанные с безупречной тщательностью мягко раскинулись на узкие плечи, норовя всякий раз лезть в ясно-голубые глаза. Но он не смел отбрасывать их, лишь продолжал сидеть не шелохнувшись. Даже дыхание раздавалось в точный такт тиканья антикварных часов на стене. Он сидел поразительно ровно. Спина выпрямлена, руки по элегантному лежали на столе, а костюм был отглажен с иголочки. Коль и отслеживалось какое мимолетное движение, похожее скорее на нервную судорогу, в нем тут же отдавались отголоски невиданного всевышнего закона. Пожалуй, стоило упомянуть и самое главное. С его лица, какой уж месяц, не сходила та самая улыбка, ни с чем не схожая с человеческой. Приклеенная и вышитая с пустыми кукольными глазами. Неважно какой был день недели, неважно сколько работы предстояло на день, неважно какая была погода, неважно кто был рядом. Выражение лица не менялось, оставаясь таким же непоколебимым. В двери внезапно провернулся ключ и они со скрипом распахнулись, впустив за собой море свежего воздуха. Мужчина так и не повернулся, непреклонно оставаясь на стуле, продолжая читать книгу. – Ну что, Вань, как ты тут? Все хорошо? Вдруг мягко прозвучал голос, совсем тихо, словно боясь потревожить его хрустальную концентрацию. На пороге стоял полноватый рыжеволосый мужчина с курчавыми прядями и своеобразной небрежностью в движениях. Он приободрительно улыбнулся, снимая куртку и аккуратно прошел в душную комнату. Вместе с ним проник какой-то манящий аромат леса и улицы. Что-то еловое, при этом смешанное с легким запахом табака и даже ноткой спиртного. Саша не помнил какой раз приходил сюда. Не помнил который раз, без спроса, откинул в сторону увесистые шторы и открыл окно, впуская свежий прохладный воздух, параллельно ворча, не понимая, как только можно было жить в такой духоте. Перестал считать, когда понял, что в этом не было больше никакого смысла. Слишком удушающие и серые стены, ни одной лишней детали или пылинки. Все строго по делу, даже книги на полке стояли строго по алфавиту. Везде едко пропитался, как Гончаров любил выражаться, "рационализм, спасающий нас от бед земных ". – Ты знаешь, Федор такой гений! – в очередной раз залепетал белокурый, радостно улыбнувшись. – Знаю, – терпеливо выдохнул Саша. Пушкин сидел в мягком кресле и медленно попивал чай, слушая как Ваня вновь не умолкал и сеял комплименты о том насколько прелестен “господин”, насколько он умен, как искусно лечит, как утонченно играет на виолончели. Опять одна и та же история, что не менялась несколько месяцев. Была ли вообще разница, что он сейчас сидел тут напротив него? Пожалуй, нет. Гончаров точно также разговаривал со всеми, не меняя позицию рук и тела. И даже паузы брал всегда в тех же словах, что никогда не менялись следуя в той же последовательности. Саша уже знал этот спектакль наизусть. С чего начинался и чем заканчивался. Приходя сюда, казалось, что ничего не меняется. Будто неоднократное возвращение в прошлое. И только солнце за окном давало ощущение, что сегодня - это солнечное и тихое сегодня, а вчера - это дождливое и холодное вчера. – Вань, – внезапно окликнул его рыжеволосый, шурша пакетом. – Я принес тебе яблок, – Яблок? – Да-да, твоих любимых. Красных, свежих, очень тяжело их достать тут, но чего уж не сделаешь для тебя. – Я разве люблю яблоки? – недоумевающе спрашивает тот. – Обожаешь, В его ладони лежало большое и сочное яблоко. Явно только недавно собранное. Оно чуть поблескивало от вечерних лучей солнца, что проникали в серую комнату и вдыхали каплю жизни. – Не помню, – безразлично пожал плечами Ваня с прежней улыбкой на лице. В сердце невольно заболело. Чай совсем не лез в горло, в котором предательски пристал горький ком. – Но вот Федор… – Да замолчи ты уже! – внезапно притопнул ногой Саша, отчаянно отбросив яблоко на стол.

Настоящий Ваня бы так не делал. Настоящий Ваня бы, как и раньше, высмеял этого тщеславного урода, стремящегося уничтожить все живое во имя своей лицемерной морали.

Он знал Гончарова еще как соседа по парте в далекой деревушке, где никому до их существования не было дела. Помнил как тощего, скромного и умного, хоть и чересчур сентиментального мальчишку. Душа его не вмещала все зло вокруг. Вернее, просто не понимала. Как Ваня не старался бежать от этого - укрытия тому не было. Таков уж был свет. Жестоким, безжалостным, желающий сеять лишь ненависть и безразличие как что-то поистине важное. Но Саша видел в Ване прекрасное. Видел то, насколько ясно он светился смеясь при закате солнца. Насколько ярко горели его глаза, купаясь в речке. Какое тепло излучало его сердце, рассказывая истории у костра. В каждом из этих моментов отслеживалось живое. Только его. Такое по настоящему особенное и сокровенное. В этой самой чувственности и заключалось его совершенство. Средь серой массы он был подобен слабому лучу солнца в пасмурном марте. Такому же неуверенному, но сеющему последнюю надежду остывшим проходим. И Пушкин ценил каждое его свечение, словно последнее. Он всюду упоминал насколько он прекрасен таким какой он есть. Словно понимал всю тяжесть быть “вне человеческих стандартов”. Переплетал свою ладонь с его и тихо шептал: “Даже тысячи не способны заменить тебя одного. Ты особенный, Вань”. В ответ белокурый только звонко смеялся, обзывая Сашу тем еще дураком. Ладонь правда до последнего не отпускал и задерживал ее как можно дольше, продолжая рассказывать очередные истории. А еще, в горле пересыхало когда на языке вертелись те самые неловкие слова. Такие простые, но слишком глубокие. Они никак не покидали курчавую голову Саши, заставляя невольно трепетать сердце от одного лишь легкого намека, вызывая легкое чувство тошноты. В животе что-то бешено витало подобно бабочкам, сводящие с ума. Он постоянно запинался, краснел до ушей и отводил взгляд бурча, что ничего важного сказать не хотел. Затем он принялся думать…были ли его слова достойны такого лучезарного и светлого мальчишки? Ваня казался чистым, как январский снег на церковной крыше. Слишком прекрасным, чтобы быть рядом. А он…такой пухлый и неуклюжий, с чудными веснушками и непослушными рыжими кудрями. Вечно несущий шум и суету. Все письма Пушкин тотчас рвал в клочья, а позже безжалостно сжигал в камине. У него даже появилась какая-то странная привычка собирать этот пепел в банки из под бабушкиного варенья. Вскоре их стало так много, что ему пришлось отнести их в лес, выкопать там небольшую яму и закопать любые остатки своих тщетных попыток. И глядя на этот пепел в земле он твердо решил, что больше не предпримет попыток. Это будет символ его особенной любви. Любовь, которая чудесна в том, что останется несокровенна. Такая чистая и девственная, где Ваня не обязывался ничем кроме простого своего существования. А большего Саше и не надобилось. Но однажды все изменилось. Жизнь как-то неожиданно выбросила их до самой Йокогамы. Средь небоскребов и новой жизни терялось многое, но Саша оставался верен себе, своим мыслям о простоте. Гончаров же видел все совсем иначе. И в конце концов, он ведь сказал, что это ему поможет. – Саша, Сашенька, дорогой, я больше так не могу! Я так хочу освободиться от боли...От всего. Саш, понимаешь да? – вскричал Ваня, судорожно вжавшись в колени Саши. Глаза блестели от слез, а руки сверкали в очередных порезах, что больно сковывали движения. Сам он отчаянно хватался за последнее тепло собравшиеся тут - в одном человеке. Они были вдали от всего что могло зваться домом. Никому не нужные. Они оставались друг у друга как крошечная и хрупкая планета. Пушкин растерянно встретился с ним взглядом и больно поджал губы. В голову не приходило что сказать. Он аккуратно запустил свои пухлые пальцы в его растрепанные волосы, пытаясь хоть как-то утешить. Но этого уже не хватало. Он и сам это понимал, но верил, что потеря веры была бы куда хуже. Гончаров грубо смахнул его руку, злостно сверкнув глазами: “Ты говорил, что это – часть моей особенности! Тогда почему оно такое!? Оно только приносит боль. Как же я хочу вырезать все это как бесполезную опухоль!” Хотелось верить, что все сказанное лишь плод его очередного срыва или какая то злая шутка. Но нет. Как оказалось, Гончаров уже подписал бумагу об операции и обо всем договорился. Саша узнал только в дождливый день среды, когда Ваня выглядел особенно бледным. Сам белокурый долго отмахивался, но потом вцепился в его руку, прошептав: “мне страшно, пожалуйста, пошли со мной.” И вот они уже сидели у двери и ждали его. У Саши, от происходящего, разболелась голова и он молча глядел в пустоту. Он надеялся, что все это просто дурацкий кошмар. Как вообще на ум могло прийти такое? – Федор сказал, что это будет мягко, – продолжал Ваня не умолкая. Он даже перестал смотреть на Сашу, горя в предвкушении. – Что я даже не почувствую. Что мне просто... наконец станет легче. Он вздохнул и криво улыбнулся, словно пытаясь убедить себя, что все лишь к лучшему: – Представляешь? Это, получается, без всякой тоски, слез, без этих чертовых ночей, когда дышать не можешь. Чистая тишина…. Я так хочу почувствовать ее, Саш. Понимаешь? Я так устал. – Не делай этого, Вань. – едва слышно прошептал он, перебивая. – Прошу тебя. Давай вернемся домой? Белобрысый тогда умолк и посмотрел в его глаза. Кажется! коснулась осознанность того что его ожидает и он ужаснулся от одной лишь мысли. Старался не показывать, но уголки губ невольно дрогнули, а глаза тревожно забегали. – Поздно.. – тяжело выдохнул он. – Еще не поздно. Я могу взять билеты. Мы вернемся и будем жить как рань… – Ты не понимаешь меня! – внезапно вскрикнул Ваня, перебивая. – Неужели ты не хочешь чтобы мне стало лучше? Чтобы я жил как и все? Чтобы наконец все это закончилось? – На кой черт мне такой же как все. Саша аккуратно взял его тонкую ладонь, глядя прямо в его глаза. Живые, наполненные животным страхом, отдающие цветом морской волны или ясного неба. Белокурый недоумевающе захлопал ресницами. – Даже тысячи не способны заменить тебя одного. Ты особенный, Вань. Но тогда в коридоре появился он. Статная, высокая фигура, что медленно и уверенно направилась к ним. Подобно смерти, также тихо и внезапно выползающей. Гончаров неуверенно метнул взгляд между двумя. Глаза Пушкина, без слов, умоляли. Он не мог заставить его, но пытался достучаться. Всем сердцем хотел увести с этого места, пока еще можно. – Прости Саш, прости. – прошептал вдруг Ваня, медленно выпустив свои тонкие пальцы с его ладони. Саша отчаянно выдохнул, оставшись сидеть на стуле. Боль отдала в висках и железом в зубы. Сердце кричало от наполняющегося страха и безнадежия. Он до последнего не хотел верить. Утеряв его ладонь он потерял силы даже встать. Но он ничего не сказал. Ничего не сказал и этому Достоевскому. Только смотрел на него с дикой ненавистью, желая разорвать в клочья.

Ему просто нужен был кто-то, кто удерживал бы его маленькое свечение в разгар урагана. И Саша был готов выстоять любое из этих испытаний, во чтобы то ни стало, лишь бы не дать этому огоньку погаснуть.

Вот только...как можно спасти свечу, что добровольно жаждет потухнуть?

– Ты и сам устал со мной, Саш, – тихо сказал Ваня, после чего исчез за плотной дверью. Он отчетливо помнил и первую встречу после операции. Да и как такое забыть. Глаза его долго не открывались, а тело не подавало никаких признаков жизни. Пусть все приборы пищали, а Федор самодовольно улыбался, Иван походил больше на трупа. Хоть когда он пришел в себя, Пушкин с ужасом осознал, что ничего хуже не видел. От былого Вани, с тех самых пор, след простыл. Он сидел, хлопал глазами и так по-идиотски улыбался на все что окружало вокруг. Его слова были лишены души и превратились в какой то дотошно умный сборник словаря. Он стал тем самым идеалом о котором давно мечтал, но был лишен собственного сознания. Саша старался верить в то, что однажды он вернется к нему. Его единственный лучик света в этом темном месте. Его надежда загоралась каждый раз когда он посещал его комнату. Отвратительно облысевший и располневший с проступающими преждевременными морщинами от постоянного волнения. Он давно перестал глядеть в зеркало, ведь даже не думал заботиться о себе. С тяжелой работы он возвращался сюда, нацепив очередную веселую маску. – Вань, ты счастлив? – Да. Сердце Саши вновь невольно сжалось и он устало понурил голову, глядя на собственное отражение в чае. Он даже слегка ужаснулся с того насколько постарел. Ему недавно исполнилось 27, а походил он на мужчину в годах. Осунувшийся, плохо побритый с кое-какой мерзотной шевелюрой, что выцвела в цвете. А напротив на него смотрело пустое и серое отражение былой души, от которой осталась лишь красивая оболочка. Пока на его ответы он получает "да", это был не он. Это кукла. Неживая и прозрачная, без души и собственных мыслей. На нее можно было наорать, она бы все равно ничего не понимала, продолжая точно также улыбаться.

“Вань, ты ведь все еще там, да?

Ты даже не представляешь как же я скучаю.”

Когда то полный жизни и чего то своего. Пускай меланхоличного и мечтательного, зато такого теплого, что даже солнце не было способно согревать подобным свечением. И никогда Саше не приходило в голову думать, что бессонные тревожные ночи были обузой. Пушкин как и всегда встанет с кресла, так и не допив чай. Он снова задержится у двери в слепой надежде, что сейчас Ваня таки встанет, подойдет к нему и обнимет...как тогда. Что в его душе осталась что-то живое. В этот раз Ваня говорил особенно много, словно кричал сквозь спокойный голос. Он смотрел на Сашу со своей придурковатой улыбкой на лице, не сводя с него глаз. И сейчас, когда он вновь разочарованно поднялся с кресла, молчаливо накидывая на свои плечи куртку, он хотел встать, вскричать и умолять. Лишь бы он остался еще хоть на секундочку и понял, что он все еще жив. Хватается последним за прозрения чувств и пока он здесь - не разбивается. Его руки хотели были двинутся, но он вдруг понял, что не способен, словно те заклинули и подавляли всякий импульс. Тогда он просто надеялся, что Саша заметит.

”Не уходи, Саш. Я умоляю тебя, не оставляй. Не бросай меня в этой темной комнате полной одиночества.

По крайней мере, хотя бы не сегодня.

Я все еще здесь и я жив. Я хочу уехать с тобой. Еще же не поздно?

Я помню как ты зовёшь меня. Ясно помню как ты пахнешь. Я помню как ты расчесывал мои волосы. Я помню каждую твою шутку.

Я не успел сказать как сильно люблю тебя, Саша.”

Пушкин тяжело выдохнул и в очередной раз взглянул на него. Сердце забилось в бешеном ритме, он злостно стиснул зубы. – Уходишь? – только и спрашивает Ваня, не в силах пошевелить язык на ничто другое. Саша хотел рухнуть на колени и отчаянно закричать: “Ты же знаешь, что я не хочу! Черт возьми, я каждый раз надеюсь, что ты меня остановишь!”. Но белокурый не двигался. Он все также сидел и недоумевающе смотрел на него, подобно кукле, у которой остались только глаза и нарисованная улыбка. На языке Вани вертелось тысячи слов, но один вопрос в особенности. Он хотел его произнести как только мог, но выдалось лишь какое то отвратное мычание, моментально растворившиеся в тишине душной комнаты. “Даже тысячи не способны заменить меня, да?. Я все еще особенный для тебя, Саш?” Саша тщательно всматривается в него и молчит. Он будто чувствует что-то живое в нем. Сердце внезапно затрепетало и он судорожно сжал кулаки. В нем забурлила надежда, он нервно поджал губы, ожидая хоть какого-нибудь знака. Но Гончаров даже не моргнул, продолжая молчать. Показалось. Ему точно снова показалось. Отвернувшись он болезненно выдохнул. В душе, казалось, воткнули острый осколок прорезающий до самого дна. В самом деле, на что он только надеялся? На глазах предательски навернулись слезы, которые он тотчас смахнул. – Ты не он. Ты не особенный. Ты такой же как и тысячи. После этих слов Пушкин сжал ручку и вышел прочь, плотно захлопнув дверь. В тот вечер он бросил ключи в ближайшую речку и больше на пороге не появлялся.

“Нет, Вань, я все-таки тебя потерял.

И пожалуй самое больное - тщетно пытаться оживить мертвое.”

А в деревне, говорят, какие то ребята, играясь в лесу, нашли несметное количество пепла в земле. Дети испуганно смеялись, бросались горстями в воздух, не понимая, откуда он только взялся. А вечером поднялся резкий, безжалостный ветер и разнес его, стирая с себя любое несшее в себе воспоминание и надежду на ту самую любовь.

Невысказанную, чистую и так и оставшуюся никем не прочитанной.