When the star fades away

      Она просыпается с чувством тупой головной боли, путающей мысли. Так тяжело прийти в себя, но где-то на краю сознания бьется мысль, что она упускает нечто важное. Тонкс наконец открывает глаза и, не обращая внимания на резанувший с непривычки свет, пялится пустым взглядом в непривычно светлый потолок. В нем тоже есть что-то неправильное, не такое. Она медленно моргает. Наверное, нужно оглядеться. Хочется повернуть голову, но первее этого импульса все застилает другая мысль: зачем? На самом деле все, что подсказывает сделать истощенный организм — замереть и ни за что не двигаться с места, будто малейший шорох грозит обрушить жизнь, как снежная лавина. Она была бы очень рада узнать, что все хорошо, но осознание чего-то неминуемого витает в воздухе, оседая желчью на языке. И чем дольше она просто лежит так, чувствуя, как вязкая слюна заполняет рот, мешая ровно дышать, тем сильнее колотится сердце.       «Я не хочу знать, что произошло»       Скрипит дверь, и Тонкс резко приподнимается на локтях. Мунго. Она в Мунго, и в палату заглядывает явно нервничающий молодой целитель. Тонкс молчит все то время, что он путанно объясняет ей ее состояние, чувствует, как болят от напряжения плотно сжатые губы, но лишь отсутствующе кивает, не издавая ни звука. Сосредоточиться на его словах все еще сложно, мысли фокусируются на чем угодно, кроме дела — позже она вспомнит только то, как воротник его лимонной мантии с левой стороны топорщился, неправильно выгибаясь, или едва заметную трещину в штукатурке у дверного проема. Убедившись, что чувствует она себя ровно настолько погано, как и должна, он спешно уходит, даже не оставив указаний — просто бросает, что чуть позже к ней еще зайдут. Это лишь больше уверяет в творящемся в Мунго беспорядке, но Тонкс лишь нервно выдыхает и натягивает на колени сползающее одеяло, оставаясь в своем полусидячем положении.       Черт знает, сколько времени она сидит так до момента, пока в палату не заходит Грюм. Тонкс практически не заметила, как открылась дверь. Она выпрямляется, поведя плечами, чтобы размять затекшие мышцы, и цепляется в наставника взглядом. Тон, которым он разговаривает, справляясь о ее самочувствии, ровный и спокойный. Слишком ровный. Сердце заходится, как припадочное, отзываясь гулом в ушах — хочется зажать их ладонями и закричать, прося остановиться, но она молча слушает короткий рассказ о том, что произошло после того, как Беллатриса Лестрейндж швырнула ее о каменную плиту, оставив в отключке. Как разбилось пророчество, как появился Дамблдор.       — Сириус сражался с Беллатрисой на самой платформе, — Грюм медлит едва ли секунду дольше положенного, но Тонкс отшатывается от этой паузы, будто загнанное животное перед охотником, наносящим последний удар. — Она ударила его оглушающим в грудь, и он упал за занавес.       Аластор замолкает, лишь постукивая пальцами по дереву своего стула. Он не добавляет «мне жаль», ничего подобного, и Тонкс скорее рада отсутствию пустых слов утешения, которые она все равно пропустила бы мимо ушей. На то, чтобы оторвать от неба присохший к нему язык, уходят последние крупицы сил, но она должна задать этот последний вопрос:       — Он… он не вернулся? Что это за Арка?       — Нет, — ну, что же, вот и все. Контрольный выстрел в голову. Тонкс растирает заледеневшую ладонь другой, не замечая, как начинает ногтями раздирать уже краснеющую кожу, и отсутствующе слушает дальше. — Об Арке нет никакой общедоступной информации, как и практически о всем, что находится в отделе Тайн, но судя по тому, что удалось узнать Дамблдору, оттуда еще никто никогда не возвращался.       Время течет так быстро, что она абсолютно его не ощущает, лишь пялится на поднос с едой, от которой ее воротит, и практически не разговаривает с зашедшими к ней родителями, ссылаясь на усталость и полученное сотрясение. Лицо Андромеды бледное и очень сосредоточенное — Тонкс смотрит на него до тех пор, пока не начинает видеть в ней Сириуса так отчетливо, что содержимое желудка подкатывает к горлу, заставляя резко зажмуриться и осесть на подушку. Наконец дверь закрывается и за родителями. Еще даже не вечер — сложно поверить, что они сорвались в министерство едва ли сутки назад.       — Сириус, ты должен остаться, — увещевательно сказал Люпин, не отрывая от друга глаз. Тонкс нервно кусала губы, бросая взгляды то на них, то на Аластора с Кингсли.       — У нас нет на это времени, — отмахнулся Блэк, сжимая рукоять своей палочки. Времени у них и правда ни единой лишней минуты, судя по сказанному Снейпом, и упертость Сириуса не шла ситуации на пользу.       — Ты должен рассказать Дамблдору, — попыталась и она, но Сириус проигнорировал и это, нетерпеливо закричав:       — Кикимер! — скрюченный домовик возник перед ним с громким хлопком и тут же забормотал очередную порцию оскорблений, но Блэк даже не вслушался, кинув отрывистый приказ:       — Когда здесь появится Альбус Дамблдор, ты должен рассказать ему, что мы отправились в Министерство на помощь Гарри. Расскажи все, что передал нам Снейп, все, что тебе известно, понятно?       — Это плохая идея, — хмуро кинул Люпин, когда они уже продирались через коридоры отдела Тайн, слыша впереди звуки сражения. Тонкс согласно кивнула своим мыслям, но Сириус, поигрывающий своей палочкой, лишь фыркнул, на секунду обернувшись к ним:       — Мне осточертело торчать в этом доме без дела, так что прекратите свои занудные лекции. Уж от тебя то не ожидал, — ухмыльнулся он, поддевая Тонкс локтем, но она даже не улыбнулась в ответ, хмурясь не меньше Люпина. Стоило им найти вход в нужный зал, сражение захватило их сразу же, не давая времени на размышления.       Тонкс швырнула оглушающее в Малфоя, и практически сразу после этого сцепилась с Беллатрисой, которая не давала ей ни секунды передышки. Злость пульсировала во всем теле, отрезая все остальные чувства. Это, а может быть и та секунда, в которую она кинула взгляд на Сириуса, что с хохотом швырялся заклятиями сразу в двух противников, сыграло с ней злую шутку, и Беллатриса победила — последнее, что запомнила изрядно измотанная к этому моменту Тонкс это удар всем телом о каменную панель, от которого из нее вышибло весь воздух вместе с сознанием.       Вкус у успокоительного зелья нейтральный, даже приятный, отдает чем-то мятным, совсем при этом не резким, но Тонкс приходится приложить усилия, чтобы удержать его в желудке. Она глотает его, чувствуя лишь омерзение от себя и своего желания притупить ту боль, которая так жжет грудь. Потому что невыносимо ее чувствовать, но ей кажется, что она заслужила это сполна. Нельзя было быть такой слабачкой. Если бы она продержалась дольше, обезоружила бы Беллатрису, все могло быть иначе. И Тонкс глухо плачет, уткнувшись в свою подушку, свернувшись на жесткой больничной койке в комок, пока чертово успокоительное не пробирается в каждый уголок ее сознания, притупляя вместе с этим реакции и эмоции. Позже Тонкс повторяет дозу снова. Целитель скептически хмурится на нее после просьбы третьего раза, но оглядывает ее лихорадочный вид и соглашается, предупредив, что больше этого делать не стоит.       Отсюда хочется сбежать как можно скорее, хотя, казалось бы, сил делать хоть что-то у нее сейчас нет. Как оказывается, площадь Гриммо нельзя сейчас с уверенностью назвать безопасным местом для штаб-квартиры. Дамблдор просит всех, кто может, на следующий день забрать оттуда все важные вещи и документы, строго запретив пока что появляться там в остальное время и поодиночке до тех пор, пока право наследства Гарри не подтвердится окончательно. Тонкс понимает, насколько это может быть опасно. Что глупо поступать так, как она планирует, и что Грюм точно убьет ее, если узнает — и будет абсолютно прав — но, вымолив у целителей более раннюю выписку, она проводит дома едва ли несколько часов перед тем, как вскочить с места и аппарировать к крыльцу Гриммо.       Дом выглядит мрачно. В смысле, еще мрачнее, чем обычно. Тонкс трясет головой, пытаясь смахнуть с себя это ощущение, потому что наверняка это лишь следствие ее не менее мрачных мыслей. Она сжимает в руке палочку и осторожно заходит, чувствуя, как лихорадочно колотится в груди сердце. Мурашки пробирают все тело, и Тонкс натягивает обратно на плечо сползающую кофту, будто огораживаясь этим жестом от внешнего мира. Она шагает вперед очень медленно, не потревожив ни один портрет, даже обойдя спокойно подставку под зонты. Только старые полы слегка скрипят под ее несмелыми шагами. За исключением этого звука ее окружает одна лишь мертвая тишина — Тонкс слышит даже свое дыхание: редкое, но непозволительно шумное, и, поймав себя на этом, старается тише втягивать в себя воздух.       Тихий скрип режет темноту, заставляя волшебницу испуганно дернуться. Тонкс уверена, что этот звук порожден чем-то или кем-то иным, не ей. Он похож, скорее, на что-то вроде дверцы, или… Точно, так всегда скрипели шкафчики в столовой. Нимфадора только сейчас замечает, как сильно прихватила зубами нижнюю губу, и морщится. Вот зачем она сюда пришла? Как же тупо будет и правда наткнуться здесь на Беллатрису и позволить ей закончить начатое. Эта мысль рождает сначала досаду, а следом и злость. Она разгорается в груди все ярче с каждой секундой, и Тонкс шагает вперед гораздо резче, ведомая желанием сделать что-то. Ее шаги уже совсем не тихие и не скрытные, а еще она торопится, из-за чего привычно спотыкается на повороте, но решительно перешагивает порог, уже заметив в комнате чью-то едва различимую в полумраке тень.       — Люмос, — голос после долгого молчания хриплый, и она недовольно морщится, когда резкое, отрывистое заклинание вылетает из нее едва слышным каркающим звуком. Рука уже подрагивает от желания запустить в незнакомца чем-то еще, но тут он все-таки поворачивается к ней, а глаза заодно немного привыкают к свету после темноты, и Тонкс растерянно отступает на шаг, узнав в человеке Люпина.       Он закрывает дверцу шкафчика и оборачивается на звук. Тонкс коротко взмахивает палочкой в сторону свечей, заставляя их загореться, а потом сует ее в карман, обхватывает себя руками, пытаясь спрятаться от пропитанного отчаянием воздуха, и вглядывается в него внимательнее. Слова об опасности, о глупости их поступка застревают в горле, пока она разглядывает его силуэт. Что-то есть крайне непривычное в его образе — оно мешается и отвлекает, как будто камешек, застрявший в ботинке на долгой прогулке. Но почти сразу она замечает бутылку, точно такую же как те, которые часто можно было встретить в руках у Сириуса, и эта деталь тоже становится на место, не принося при этом никакого облегчения — Люпин пьян. Он медленно оборачивается, прожигая взглядом пол у ее ног несколько долгих, мучительных мгновений, а потом разворачивается, явно намереваясь уйти.       — Римус! — она взволнованно окликает его, не успевая подумать, и тот медлит: неохотно, но все же чуть поворачивается, качнув при этом головой:       — Я не хочу сейчас разговаривать. Я не хочу никого видеть. Просто… не надо, Тонкс, хорошо? — в этом нет просьбы, лишь тихое, едва ощутимое предупреждение. Дора громко выдыхает, крепче стискивая пальцы на своих же плечах, и отрицательно мотает головой, чувствуя, что он не должен оставаться один в этом состоянии. Римус разворачивается теперь уже полностью и подступает ближе, уставившись куда-то выше или ниже ее глаз, не взглянув на девушку прямо, но даже так удается заметить пустоту и безжизненность его глаз, и ей становится на секунду так страшно, что приходится приложить усилие, чтобы не сделать шаг назад. Так он никогда не смотрел — во взгляде Римуса Люпина всегда была теплота и мягкость, быть может, легкая сосредоточенность и отстраненность, если дело касалось заданий Ордена. Но такой темноты там никогда не было. Тонкс сильно-сильно сжимает пальцы на ногах — единственное, что может сделать так, чтобы этого не было видно, пока он пошатывается, наклоняясь ниже.       — Просто оставь меня в покое, — он тянет руку, приподняв ее подбородок — мягко, без нажима, но Тонкс все равно вздрагивает. — Это не должно быть слишком сложно, потому что ты и так меня боишься, и правильно делаешь в этом моем состоянии.       — Римус, — она не старается отступить, беспомощно выдыхая его имя снова, потому что не знает, что может сделать, но очень, очень хочет сделать хотя бы что-нибудь. Его прикосновение едва ощутимо, но от него все равно хочется сбежать, и Люпин сто раз прав — ей сейчас чертовски страшно. Страшно видеть его таким, страшно быть рядом, но и уйти сейчас, оставляя его здесь, тоже страшно. Поэтому она не двигается с места, хоть и чувствует, как ее начинает потряхивать.       — Я потерял его снова. Снова по своей вине, — он грузно опирается сжатым кулаком о столешницу, а Тонкс вдруг чувствует, как внезапно к глазам подкатывают слезы.       — Я тоже его потеряла, понятно? — она резко вскидывает голову, рывком высвобождаясь от его прикосновения, и всхлипывает, ненавидя себя за это. — Мне тоже был важен Сириус, и я тоже потеряла его снова! — голос срывается, и она разворачивается на пятках, прижав руку к груди, спешно пытается вытереть льющиеся слезы, которые все катятся и катятся по щекам, не прекращаясь, и вот она уже не вытирает их, а просто размазывает по лицу, где, кажется, не остается уже сухого места.       Римус за ее спиной молчит, тяжело дышит, все еще не выпрямившись, и тянется к оставленной бутылке, сжимая руку на ее горлышке. И Тонкс давится своей истерикой, пошатнувшись и почти рухнув на подвернувшийся стул, закрывает лицо руками и почти воет в голос, а он просто смотрит сквозь нее и молчит, молчит, молчит. И отсутствие его голоса будто давит на мозг, как недостаток кислорода, разъедая остатки здравых мыслей. Кажется, Римусу больших усилий стоит потянуться к ее плечу и сжать на нем руку до того, как сделать обжигающий глоток       — Прости. Потому что я ничем не могу тебе помочь, — заплетающимся голосом шепчет он, но Тонкс, все еще всхлипывая, хватается за его руку в ответ и чуть тянет на себя, вскинув голову:       — Пожалуйста, просто не закрывайся. Не уходи, не оставайся один, Римус, хорошо? С самой собой я справлюсь, — она тянется к бутылке в его руках и делает большой глоток сама, поморщившись от крепкости. Римус бездумно смотрит вслед ее руке, а потом забирает бутылку обратно и отпивает, кивая.       — Хорошо.       Пол на кухне пыльный, но в итоге они оба оказываются там, лишь молча опустошая бутылку по очереди и не говоря ни слова. Тонкс отрешенно утыкается взглядом в ножку стола, и мысли ее беспорядочно скачут, обрываясь на полуслове, растворяясь в алкоголе, боли и усталости. Она подтягивает ближе к себе колени и упирается в них щекой, повернув голову в сторону Римуса. Он почти не моргает, смотря куда-то в потолок, а еще он тоже уставший и пьяный. Последнее Тонкс все еще странно осознавать — кажется, она никогда его таким не видела. Уставшим и вымотанным — сколько угодно, но к алкоголю он вообще будто практически не притрагивался. Это еще раз напоминает о том, как сутки назад их жизни перевернулись с ног на голову, так что Тонкс отворачивается в другую сторону, крепко зажмуривая глаза. Ей, в конце концов, везет — обессиленно привалившись к плечу Римуса, она проваливается в тревожный, беспокойный сон, отключившись. Люпину очень хотелось бы последовать ее примеру, но такой роскоши он не удостаивается, так и просидев всю ночь без движения, разглядывая все еще живую и обжитую за последний год кухню — в какой-то момент это становится настолько невыносимым, что он уводит расфокусированный взгляд в потолок.       Едва ли рассветает, когда он все же шевелится, разбудив Тонкс. Им следует убраться отсюда побыстрее, пока Дамблдор, или Грюм, или кто угодно еще не застал их здесь — сил выслушивать абсолютно справедливые увещевания и отчитывания ни у одного из них нет. Тонкс аппарирует в свою квартиру, заторможено стоит перед зеркалом в ванной, держа руки под холодной водой, дожидаясь момента, когда их сводит болезненной судорогой, а потом слоняется по комнате, не находя себе места, пока ее наконец не находит патронус Кингсли. Остальной день занят этим — вместе с остальными свободными в этот момент членами Ордена, рассыпавшимися по всему дому, Нимфадора методично потрошит комнату за комнатой на третьем этаже, вычищая Гриммо от любого намека на Орден. Она медленно вдыхает через нос, на пару секунд задерживает воздух в легких и выдыхает через рот, размеренно повторяя этот механизм раз за разом. Сложно сказать, помогает ли, но зато дает возможность сконцентрироваться только на этом. Не думать о том, как тихо сейчас в доме по сравнению с привычным наполняющим его гомоном перед собраниями. Как растеряна и бледна Молли Уизли, которая начинает хмуриться каждые пять минут. Не думать, насколько сосредоточены Кингсли и Грозный Глаз, которым пришлось взять на себя руководство разбором всего этого бардака. И не думать о Римусе Люпине, нет-нет, ни в коем случае не думать о том, как за одну ночь его лицо глубже очертили нездоровые тени, сильнее выделяя перечеркивающий переносицу шрам. Это отзывается чем-то болезненным в груди, будто кто-то скребет по ребрам изнутри, раздирая грудную клетку в кровавые ошметки, мешая дышать. Стоит снова хоть на секунду заметить эту мысль в своей голове, как склянка с зельем выпадает из дрогнувших пальцев, и Тонкс приходится замедлиться, крепко вцепившись в полку, закрыв глаза, а потом усилием воли восстановить едва отлаженный механизм успокаивающего дыхания.       Тише, Тонкс. Вдох и выдох.       Очередная комната выглядит забытой и больше похожа на заброшенный склад, до которого даже Молли не успела добраться во время своего пребывания здесь, и Тонкс спешно оглядывается, пытаясь понять, стоит ли здесь искать что-то важное. Проходя вперед, она спотыкается о что-то, стоящее у самого порога, и, чертыхнувшись, опускает глаза вниз. Потасканная картонная коробка не покрыта слоем пыли, в отличие от большинства находящихся в комнате вещей. Тонкс хмурится, потянув ее на себя, и решительно откидывает в сторону верхнюю картонку, скрывающую содержимое. Яркие обложки тонких упаковок первые пару секунд лишь заставляют ее нахмуриться сильнее, но как только осознание прошивает мозг раскаленной иглой, Тонкс роняет почти вытянутую из коробки вещицу обратно и отшатывается, как от огня. Коробка с пластинками Сириуса, с коллекцией, сохранением которой он так гордился, теперь валяется на полу, и Тонкс оседает рядом.       Когда он, раскинувшись на всю ширину дивана в гостинной, с улыбкой перебирал их, рассказывая о том, как ему удалось когда-то заполучить очередную, Тонкс лишь фыркала и хохотала, слушая, тем не менее, с удовольствием, а на Рождество даже сама подарила ему кое-что из нового. На то единственное Рождество, которое им снова удалось провести вместе.       Она очень надеялась, что слезы закончились еще в палате Мунго, но это в очередной раз оказывается ошибкой. Голова, вопреки всему, что она говорила целителям, до сих пор иногда тяжело гудит и сосредоточиться бывает затруднительно — как это происходит прямо сейчас. Мысли будто разбегаются в стороны, зато снова мерзко начинает щипать в глазах. Наверное, она бы так и осталась сидеть на полу еще черт знает, сколько времени, если бы пытающийся отвлечься, ухватиться хоть за что-то мозг не уловил бы тяжелые шаги с лестницы.       — Тонкс, здесь нужна помощь с чем-то? — голос у Люпина непривычно глухой, но Нимфадора, едва услышав его, подскакивает на ноги и, вписавшись бедром в неровно стоящий стул, кидается к приоткрытой двери. Римус уже кладет ладонь на ручку двери и открывает ее шире, почти ступив на порог, но Тонкс выпаливает поспешнее, чем следует:       — Я почти все. Закончу здесь сама, — он чуть хмурится, устало потерев лицо. Тонкс быстро кидает на него взгляд, непроизвольно снова отмечая, как на потускневшем лице отчетливее выступают привычные шрамы, а под глазами залегли синие тени. Она стыдливо опускает взгляд на порог, устало отмечая про себя, что ни разу с тех пор, как Сириус… мысль приходится оборвать даже у себя в голове, и волшебница судорожно выдыхает, стряхивая с себя в очередной раз ощущение, будто горло кто-то схватил раскаленными щипцами. Ни разу с того момента они не смотрели друг другу в глаза, и лишь сейчас она понимает, что ей просто-напросто страшно, до чертиков страшно увидеть в полной мере ту пустоту, которая скрывается в его взгляде. Римус и сам снова не поднимает глаз к ее лицу, вместо этого он смотрит куда-то вглубь комнаты, и брови его дергаются, когда он замечает рассыпанные по полу пластинки. Он делает шаг вперед, но Тонкс, едва успев обдумать свои действия, цепляется за его запястье, пытаясь удержать на месте:       — Не надо, — ее предостерегающий голос взлетает выше, превращаясь в какой-то писк, и на мгновение ей кажется, что сейчас Римус все-таки посмотрит на нее, но он лишь тихо говорит все тем же усталым до смерти голосом:       — Вы все-таки с ним похожи, знаешь, — Тонкс вздрагивает, а он мягко вытаскивает рукав из ее хватки, опускаясь рядом с коробкой, и, медленно перебирая, укладывает пластинки обратно, отложив парочку в сторону. Нимфадора все так же стоит у входа, лишь повернувшись спиной к двери, и, почти не моргая, пялится в его спину, без остановки прокручивая в голове его слова. Не поэтому ли он не смотрит на нее? Боится увидеть нечто знакомое и уже утраченное?       Тонкс касается дверного косяка, чувствуя позвоночником острые углы, и намеренно вжимается в них еще сильнее. До жути не хочется быть для Люпина только лишь болезненным напоминанием. Но до сих пор ее попытки стать для него кем-то большим, чем просто знакомой и напарницей, пресекались им пусть и неизменно вежливо, но до чертиков уверенно.       Тонкс кричала, злилась, ругалась, даже швырнула как-то раз в стену кружкой, но ничего из этого не помогло ей пробить ту стену, которую так упрямо строил между ними Люпин.       — Почему ты так поступаешь, Римус? — она устало прикрыла глаза, сокрушенно покачав головой. — Прекрати делать вид, что ты этого не хочешь.       Ни одна просьба не помогала. Снова и снова — с тем же результатом. Одно сплошное ничего.       Римус хватает несколько отложенных пластинок и закрывает коробку с остальными, ногой толкнув ее в сторону коридора. И Тонкс зачем-то в очередной раз пытается, выпалив все тот же вопрос:       — Разве тебе не страшно потерять в какой-то момент все и осознать вдруг, что не успел получить ни крошки хоть чего-то счастливого? Почему обязательно нужно так упираться, Люпин?       Римус подходит ближе и неожиданно усмехается, но усмешка эта быстро сползает с его лица, будто ее и вовсе не было.       — Нимфадора, — возражение застревает в горле, когда он тянет руку к ее лицу, и Тонкс замирает от касаний его ладони, от того, как его палец ласково поглаживает щеку. Почему-то становится очень страшно, как будто за этим сейчас последует хлесткая пощечина, от ожидания которой уже сейчас хочется сжаться в комок и исчезнуть, вовсе не слыша следующих слов, но, несмотря на ее судорожный вздох и легкое, едва уловимое умоляющее отрицательное покачивание головой, мужчина продолжает.       — Потому что все, к чему я прикасаюсь, немедленно рушится, — он шепчет это, склонившись над ней, задевая дыханием волосы, так близко, что она чувствует, как привычный для него запах шоколада и чая перекрылся чем-то похмельно-алкогольным. — Все, кто был рядом со мной, кто был мне важен — они мертвы, — он еще раз гладит ее кожу, и касание его еще более невесомое и ласковое, чем это было до, но он тут же убирает руку и намеревается отстраниться. Тонкс судорожно вскидывается и крепко-крепко цепляется в отвороты его мантии, пытаясь удержать, но Люпин непреклонен в своем желании — его пальцы сжимаются на ее руке достаточно грубо, чтобы ту обожгло секундной вспышкой боли и она разжала хватку, сдавленно ойкнув от неожиданности. Он отступает еще на шаг, одергивая ворот, застегивая лишнюю пуговицу, и за считанные секунды становится отстраненным — Тонкс не видела его таким уже давным-давно. На секунду кажется даже, что и в самом начале их знакомства Люпин был более открыт, чем сейчас, когда в его облике стремительно таяло все живое, что в нем было.       — Ты в этом не виноват, — голос неожиданно сиплый для нее, и ломается слишком быстро, так, что она едва успевает договорить фразу. Это, впрочем, не производит на него никакого видимого впечатления, он снова не смотрит на нее, продолжая задумчиво разглаживать видимые одному ему складки на своей одежде. Тонкс ступает ближе, но застывает на месте, когда он все-таки вскидывает голову, предупреждающе рыкнув:       — Хватит, — Нимфадора останавливается, но дергает головой, пытаясь стряхнуть с себя этот выкрик так же просто, как всегда она игнорировала все странные возгласы и взгляды в свою сторону. Получается в этот раз со скрипом, но она упрямо договаривает:       — Это все не твоя вина, Люпин. Это ужасно, но не ты в этом виноват, — наверняка нужно сказать что-то еще, наверняка есть то, что способно его убедить, но Тонкс никогда не была хороша в том, чтобы успокоить или найти правильные слова, поэтому она лишь кусает губы и борется с желанием обхватить себя руками, чтобы не показать этим жестом глубину своей растерянности. Римус — вот у кого точно получилось бы найти слова успокоения, ему удавалось это всегда, без исключений. Но сейчас он смотрит в сторону — все так же пусто и безразлично, и, в конце концов, шагает мимо, обходя ее полукругом, подхватывает коробку, и на этот раз она не решается даже шагнуть ближе, беспомощно наблюдая за тем, как он уходит, и чувствуя, как ее саму захлестывает волна отчаяния.       Почему она такая бесполезная? Почему не смогла защитить одного близкого человека, и почему не может даже хоть как-то успокоить того, кто всегда без устали помогал всем вокруг, ни единожды находя слова поддержки и для нее?       Она задерживается в комнате еще на несколько минут, а потом торопливо бежит вниз по ступенькам в сторону столовой. К черту эти полужилые комнаты и личные вещи. Хватит с нее милых воспоминаний. Ослепленная этой смесью боли, злости и растерянности, Тонкс ожидаемо сносит с места злополучную подставку под зонты, да и сама растягивается на полу. Вспышка боли обжигает локоть, а ладони сдираются о неровный пол, и сил встать после этого нет, так что даже несмотря на разъехавшиеся портьеры и вой Вальбурги, Тонкс лишь медленно приподнимается на локтях и отползает к противоположной стене, привалившись к ней спиной.       — Мерзкое отродье, которое притащил в мой дом этот предатель! — голосит старуха, до безумия выпячивая глаза. Тонкс вглядывается в ее обезображенное ненавистью лицо и задумывается, был бы Сириус похож на нее внешне, если бы дольше…       Снова перехватывает дыхание, и Тонкс так резко подается вперед, что застает портрет врасплох, и Вальбурга замолкает, подавившись слюной.       — Он мертв, — шипит она в эту паузу. — Сириуса здесь больше не будет. Довольна, жалкая ты тварь?       Вальбурга впервые на ее памяти молчит дольше пары секунд, а потом каркающе восклицает:       — Сириус мертв?!       Она наконец не голосит, и впервые голос ее звучит так тихо и удивленно. Тонкс зло ухмыляется ее почти ощутимой растерянности и не отвечает. Вместо этого она кидает заглушающее и задергивает портьеры, не встретив привычного сопротивления на этот раз. Голова снова раскалывается. Здесь находиться тоже теперь не хочется, и Тонкс, чувствуя себя загнанным зверем, мечущимся по клетке, поднимается обратно на второй этаж, еле волоча ноги, и опускается на пол, сдирая спину о выступы резных перил. Она впервые произнесла это вслух. Черт. Нимфадора медленно закрывает глаза и вновь старается дышать размеренно. Вновь старается сосредоточиться только на этом, упорно игнорируя, как дыхание норовит сорваться на всхлип, старается задавить все лишнее, выдрать из себя с корнями. Вдох, задержать воздух в легких, выдох еще длиннее. Еще раз. Дыши, просто дыши, с остальным разберешься потом.       Она сидит так, прислушиваясь к шорохам и хлопающим где-то вокруг дверям, пока в коридоре под лестницей не слышатся шаги. Тонкс сидит, не шелохнувшись, не двигаясь с места, даже когда слышит тихие голоса.       — Дамблдор хочет, чтобы кто-то лично передал его слова французам, — Кингсли останавливается на пороге столовой, и, судя по шороху мантии, прислоняется к двери. Булькает фляжка, Грюм бормочет в ответ что-то неразборчивое, а спустя еще пару секунд вдруг говорит:       — Отправь туда Люпина и Тонкс, — уловив свое имя, волшебница заторможено моргает, автоматически поворачивая голову на бок, но ничем кроме этого не выдает своего присутствия. Если Грюм захочет, он все равно ее увидит, так что… кому не все равно?       — Ты уверен? — а вот Кингсли о посторонних свидетелях разговора точно не в курсе, и в голосе его проскальзывает вежливый скептицизм. — Не сказал бы, что сейчас они оба в рабочем настроении. Я понимаю причины, но...       — Они и не будут в настроении, пока продолжают шариться по дому Блэка. Кого-то все равно придется отправить, — они еще какое-то время спорят о загруженности, возможности каждого из членов Ордена вырваться куда-то на несколько дней, и Кингсли отвлеченно соглашается. Когда дверь за ним хлопает, закрываясь, оставшийся в коридоре Аластор складывает руки на трости и, не повышая голоса, произносит в пустоту:       — Расскажи Люпину, Тонкс. Он на третьем этаже.       Тонкс не отвечает, лишь кивнув, и наконец поднимается с пола. Римус молча принимает новость к сведению и даже не оборачивается, чтобы ей ответить, только пожав плечами — видимо, это означает согласие. Тонкс растерянно застывает на пороге комнаты, в которой его нашла, не зная, что еще должна сказать после их последнего диалога, поэтому выходит, не добавив ни слова к своей короткой реплике.       Поездка, сколь бы срочной она не была, все равно неминуемо затягивается в бесконечных попытках решить, как не привлекать к себе лишнего внимания, и в итоге они отправляются туда маггловским путем, на самолёте. Весь рейс Тонкс запоминает плохо, в основном просто следует за Люпином, хотя ему это тоже, вроде как, в новинку. Сидя в кресле, она зажмуривает глаза и с силой трет виски, потому что ее все еще мучают иногда последствия сотрясения. На работе ей дали больничный, послуживший одной из причин, по которым она и летит во Францию вместе с Люпином — далеко не у всех членов Ордена сейчас есть возможность так свободно исчезнуть на несколько дней. А Тонкс больше всего рада, что ей не приходится сидеть дома, оставаясь наедине со своими мыслями. Эта поездка — одна из тех немногочисленных соломинок, что все еще держат ее на плаву. По крайней мере, так ей кажется поначалу.       Они прибывают в небольшой отель — тоже маггловский, и, едва бросив там вещи, сразу же должны отправиться на встречу с французскими магами. Она становится первой из череды таких же — им приходится много разговаривать, объяснять все, что они могут рассказать о деятельности Ордена, о Пожирателях, о позиции Министерства, которая на последние пару суток поменялась очень стремительно. Все ровно так, как просил Дамблдор — он встретился с ними практически перед самым вылетом, и его пронзительный взгляд, светящийся печалью и сочувствием, до сих пор стоит перед глазами, заставляя сжимать зубы.       Тонкс оказывается абсолютно не готова к тому, что им приходится в подробностях вспоминать битву в отделе Тайн. Ее голос замедляется лишь на секунду, но сразу же, не дожидаясь большего, слово перехватывает Люпин. Тонкс искоса наблюдает за ним: ровный тон, уже привычная смертельная бледность. Его лицо будто окаменело, и Нимфадора вовсе не хочет знать, насколько ее собственное бесстрастное выражение лица напоминает тупую пластиковую маску, которую хочется содрать ногтями с лица и расколотить об пол.       Возвращаются они под вечер и, не сговариваясь, идут пешком, желая проветриться от череды душных помещений и всего того количества людей, с которыми пришлось сегодня говорить. Тонкс надеется, что эта прогулка хотя бы чуть-чуть вымотает ее, и может быть, сегодня наконец удастся поспать спокойно дольше, чем пару жалких часов.       Его комната с противоположной стороны коридора, в нескольких дверях от ее номера. Пока она отпирает замок, Римус настороженно оглядывается, не желая оставлять ее одну вне хоть как-то защищенного номера. Тонкс замирает на пороге, не заходя, и оборачивается.       — Как ты это выносишь? — наконец вырывается из нее. То, что сегодня пришлось вспомнить в подробностях, вновь с размаху бьет по едва начавшей лататься трещине в душе. Римус, сунув руки в карманы, молчит, наблюдая за тем, как она поворачивает ключ в замочной скважине, и лишь хмурая складка на его лбу виднеется все сильнее.       — Плохо, как ты могла заметить, — наконец роняет он, скрещивая руки на груди. Он стоит близко-близко, всего в паре шагов, и Тонкс, уже толкнув внутрь дверь, разворачивается к нему, щекой прижавшись к дверному косяку.       — Вряд ли хуже, чем я, знаешь, — она пытается усмехнуться, зажмурившись, но напряжение, медленно копившееся весь день, и, на самом то деле, задолго до него, хочет вырваться наружу, и она уже ощущает, как болезненный спазм железными тисками сдавливает горло, обжигает глаза. Люпин, кажется, шагает ближе. Он кладет ладонь на ее плечо и пытается осторожно подтолкнуть ее в комнату, но Тонкс цепляется за его руку, не желая двигаться с места, и все-таки жалко всхлипывает, исполнившись злого презрения к самой себе.       — Пожалуйста, Римус, — она прижимается лбом к его плечу, игнорируя попытки мягко отстранить ее подальше. — Ты так нужен мне сейчас, — он вздрагивает, и его руки наконец замирают, опускаясь ей на плечи. И ей становится легче, но вместе с тем угрызения совести еще сильнее придавливают ее к полу, потому что сказать это вслух измученному, задавленному виной Люпину значит задеть то, что болело прямо сейчас, и она делает именно это — намеренно наступает на больную мозоль со всей силы своих потрепанных кед. Осознание заставляет всхлипнуть громко, в голос, и Римус теперь сам прижимает ее к себе ближе, вместе с ней покачивающимися шагами перемещается внутрь комнаты, успокаивающе поглаживая по спине, и Тонкс уже вовсе не уверена, делает ли это ей лучше или только хуже. Но в конце концов, она сдается, открыто расплакавшись в его руках. Римус тянет ее присесть, опускается вместе с ней на кровать, все еще не разжимая объятий, и не перестает ласково гладить ее плечи, потемневшие волосы, лицо, не обращая внимания на то, что от непрекращающихся слез рубашка на его плече становится мерзко-сырой, и протянутый платок давно уже не спасает положение.       Она успокаивается постепенно, очень медленно затихая. Все еще вырывающиеся произвольно всхлипы душат, а от продолжительных слез тошнит, будто маленького ребенка. Взгляд на часы дает понять, что с момента, когда они здесь оказались, прошло уже порядочно времени. Тонкс полулежит на его груди и почти не двигается, недостаточно вымотанная при этом, чтобы заснуть. Она поднимает голову, отмечая едва заметный отблеск огней маггловского квартала в его глазах. Они, казалось, вовсе утратили присущую им теплоту, и это отражение фонарей на миг возвращает взгляду что-то, похожее на привычное спокойствие и уверенность. Правда, только на мгновение. Но, по крайней мере, Люпин тоже не спит. Давно ли он спал хоть сколько-то нормально вообще? Когда в последний раз это удавалось ей?       Может быть, это все вина этого самого недосыпа. Или боль, врезающаяся в горло при каждом вздохе, судорожно пытается найти выход или переключиться на что-то еще. Может, скорбь и потеря рушат выстроенные рамки привычного и понятного мира. Тонкс понятия не имеет, что из этого является причиной, по которой она тянется к его губам, а он — отвечает на поцелуй. Но они целуются медленно, жадно, так, что заложенному после слез носу не хватает воздуха, и она на секунду отстраняется, утерев лицо рукавом, а после медленно переворачивается и перекидывает ногу через его бедра, садясь сверху. Римус не сопротивляется и вообще не говорит ни слова. Зато наконец впервые смотрит ей прямо в глаза, и Тонкс почти ожидаемо задыхается от глубины боли в этом взгляде. Наверное, какой-то частью она была там всегда, но ей никогда раньше не удавалось этого увидеть, не познав на своей шкуре вкус потери. Римус не отводит от нее глаз, будто пытаясь спугнуть, прогнать ее всей своей концентрированной в его взгляде горечью, но Тонкс упрямо смотрит в ответ, не моргая, и никуда не уходит. Она тянет руку к его лицу, оглаживая неровную кожу, изрытую шрамами, а другую опускает ниже, скользнув по верхним пуговицам рубашки. Римус все так же молчит, а потом его ладони, скользнув по бедрам вверх, ложатся ей на талию, медленно сминая одежду и находя под ней голую кожу.       Сумбур и спешка, будто в любой момент кто-то может передумать и прекратить это. Не до конца снятая одежда, оголяющая тела лишь кусками. Дергано, рвано, а еще громко. Наверняка это все должно ощущаться неправильным, но когда Тонкс стонет в последний раз и, кончая, откидывает голову назад, в ее голове царит восхитительная пустота, а тело ощущает на себе лишь вес перевернувшегося в процессе мужчины. В отельной комнате прохладно, а тонкие одеяла ни черта не греют, зато Люпин рядом теплый, и сам прижимает ее к себе ближе, как будто она думала уходить. Тонкс чувствует в волосах его тяжелое дыхание и незаметно для себя проваливается в сон — впервые за последние пару недель спокойный, не прерывающийся кошмаром. Она просыпается слишком рано, но с почти забытым чувством хоть чуть-чуть отдохнувшей, посвежевшей головы, и осторожно поворачивается, разглядывая все еще спящего Римуса. Во сне его лицо спокойное, и даже не исчезающая уже давно складка на лбу слегка разгладилась — кажется, для него эта ночь тоже стала первым за кучу времени отдыхом. Тонкс опускает голову обратно, лишь теперь задумываясь о тех вещах, до которых не было дела еще вчера. Неудобные мысли снова начинают нагонять тоску, но когда она шумно выдыхает в очередной раз, его рука мягко убирает с лица волосы и гладит по щеке.       — Поспи еще, — сонно шепчет Римус, сильнее кутая ее в одеяло, и Тонкс послушно закрывает глаза, растворяясь под его лаской, и заснуть правда получается.       За пару дней поездки во Францию Римус побывал в своем номере дважды — только заселившись и в конце, забирая немногочисленные вещи. Все остальное время, свободное от встреч и переговоров, они проводят в ее комнате.       О, наверняка это все неправильно. Тонкс прекрасно знает, что нельзя поступать так с другими, да и с самой собой, а еще где-то в глубине души ей невероятно обидно, что то, чего она так желала, происходит вот так. И страшно даже задумываться, чем и когда все это закончится. Но прямо сейчас — плевать. Пока его тело вжимает ее в кровать, ей все равно. Когда его руки подхватывают бедра и подсаживают ее на низенький хлипкий стол, получается не думать ни о чем. Пока она припирает его к стене и опускается с поцелуями ниже подрагивающего живота, его хриплые, приглушенные стоны стягивают на время кровоточащие душевные раны, заглушают голос разума и совести, а саднящие после этого колени отвлекают от того отвращения, которое она испытывает сама к себе все отчетливее.       И каким бы отчаянным и порывистым не был секс, он все еще отлично выбивает мысли из головы. К сожалению, они неминуемо возвращаются после, да и Римус с каждым разом становится все более и более угрюмым. Причины очевидны, но Тонкс упрямо игнорирует все, что идет вразрез с тем хрупким равновесием, которое ей едва удалось обрести, пусть даже все существование и ощущается как попытка голыми руками построить замок из сухого песка, который лишь рассыпается в стороны, утекая сквозь ладони. И все едва-едва, но держится, балансируя на самой грани. Пока, конечно же, не рушится с оглушительным грохотом.       Они возвращаются в Англию, докладывают Дамблдору о результатах. Тонкс душно от пронзительного взгляда голубых глаз директора, потому что ее не покидает навязчивое ощущение того, что он видит абсолютно все, что лежит на душе мертвым грузом. Что он видит больше положенного. А Римус после возвращения старается не попадаться ей на глаза, приходя на собрание под самое начало и исчезая сразу же. Тонкс терпит это раз, второй, но все по прежнему так погано и невыносимо, что поздним вечером она аппарирует в переулок у его квартиры. Он открывает дверь без вопросов, будто вовсе не беспокоясь о том, что или кто его там может ожидать, и, кажется, даже практически не удивляется, увидев там ее. Тонкс решительно перешагивает через порог, положив руку ему на грудь и толкнув внутрь. Дверь за спиной захлопывается, повинуясь взмаху волшебной палочки.       — Зачем ты пришла? — он тихо спрашивает это, смежив на секунду веки и прислонившись к стене. Она шагает ближе. Даже к мертвенно-пустому взгляду всегда приветливых ранее глаз привыкаешь, вот и она привыкла к омуту боли в его взгляде, так что даже не вздрагивает, вскинув к нему голову.       — Я не могу заснуть.       — Тонкс, — шепотом, болезненным выдохом. Почти умоляюще. — Тебе это не нужно.       Она подается вперед, утыкаясь носом в пуговицы его рубашки на груди, скользит ладонями под пиджак, обвивая руками его тело. Все это ей чертовски нужно, еще как. Просто, чтобы не сойти с ума. И Тонкс кажется — пусть Люпин вряд ли признается в этом — что ему это нужно не меньше. Смело предполагать себя таким важным звеном чужой жизни, но Дора уверена, что он тоже едва держится на краю пропасти. И она знает, что сделает все, лишь бы он туда не упал, даже если сражаться за это право ей придется с самим Люпином и его собственными демонами.       Этой ночью снова получается выспаться. Но когда Тонкс просыпается на рассвете, она лежит некоторое время, не двигаясь, и понимает, что Римус уже не спит. Он обнимает ее одной рукой, и его пальцы медленно и почти невесомо гладят ее плечо. Тонкс старается даже не дышать, потому что есть в этом что-то по особенному тревожное, и ей даже знать не хочется, что именно. Эта неподвижность и его ласковые, осторожные движения делают свое дело — не успев проснуться окончательно, она вновь проваливается в тревожный сон.       Чары на часах, которые она же сама и поставила, будят ее, и волшебница с недовольным вздохом переворачивается. Рука, скользнувшая по постели, встречает лишь пустоту рядом, и Тонкс резко приподнимается на локтях, мигом стряхивая с себя сонное состояние. Правда, стоит повернуть голову, и Римус оказывается здесь — уже полностью одетый, у окна, он хмурится и читает только что, видимо, пришедшее ему письмо. Мелкая серая совушка чистит перья, сидя у приоткрытого окна. Тонкс выдыхает, давя обжигающую волну ужаса, прокатившуюся по телу, и даже откидывается обратно на подушку на какое-то время, а потом вновь поднимается, садясь на постели и кутаясь в одеяло.       — Что-то случилось? — лучше уж сразу предположить худшее. Римус качает головой, складывая пергамент. Тонкс отмечает фигурную, витиеватую роспись в конце письма.       — Нет. Все нормально, это просто… от Дамблдора, — Нимфадора кивает, хотя что-то не дает ей покоя. Голос у него ровный, даже слишком, а еще эта секундная заминка… Он отворачивается, откладывая письмо в нужную стопку на рабочем столе, и Тонкс с усилием отводит глаза от его будто враз окаменевшей спины, потянувшись вместо этого за своей валяющейся на полу футболкой.       — У меня дежурство, — поджимает она губы, отвечая на немой вопрос Римуса, наблюдающего за ее спешными сборами. Он так и стоит на месте, лишь оперевшись о подоконник сжатым кулаком, пока Тонкс натягивает на себя джинсы и старается не смотреть в его сторону, чувствуя, как тревожно колотится в груди сердце, так, что этот грохот закладывает уши и даже немного мешает дышать.       Сжимающая внутренности ледяной рукой, эта тревога никуда не девается весь день. Но надоедает до смерти, так что Тонкс усилием воли отстраняется от нее, намеренно стараясь не обращать внимания на собственные предчувствия. Она отвлекается, со скрипом втягиваясь в работу после перерыва, возвращается вечером домой и отрешенно разбирает завалы вещей, образовавшиеся здесь после долгого отсутствия. На обеде Кингсли шепнул про следующее собрание Ордена, все там же, в Норе — с домом на Гриммо все по прежнему было едва ли понятно, но Дамблдор обещал решить этот вопрос, пусть и не раньше, чем удастся забрать от Дурслей Гарри.       Молли порядком осунулась за последнии дни, но, несмотря на это, встречает всех с прежним радушием. Тонкс занимает место за тесным столом, почти не участвуя в негромких разговорах, едва перекинувшись парой слов с Аластором, и с раздражением отмечает про себя, что Люпин опять опаздывает. Он и правда появляется самым последним, едва успев к приветственному слову Дамблдора, и занимает единственный оставшийся стул — на другой стороне стола от нее, но еще левее, ближе к началу. Вместо того, чтобы слушать, она то и дело возвращается взглядом к его лицу. Римус на удивление собран — это видно в каждом движении, при каждом мимолетном взгляде, которые Тонкс не может заставить себя перестать на него бросать. Его ладони, сцепленные в замок, а еще сосредоточенный взгляд — Тонкс в очередной раз сканирует каждую черточку его лица — уже привычно прописавшаяся между бровей хмурая складка, чуть поджатые губы, как задумчиво он иногда чешет подбородок с отросшей щетиной.       Она бы, наверное, вовсе не расслышала бы ни слова Дамблдора, но в какой-то момент Люпин замирает. Резко, неправильно, он будто каменеет на пару секунд, и Тонкс настороженно вскидывается, вслед за ним переведя взгляд на Дамблдора. И пока тот упоминает о планах попытаться склонить оборотней на свою сторону, Тонкс чувствует — вот оно. Тот самый момент, когда с трудом обретенный баланс пошатнулся, будто кто-то — она переводит ошарашенный взгляд на Римуса, но тот упрямо смотрит лишь вперед, не давая ей никакого шанса — с размаху ударил по тому шаткому стульчику, на который она прыгнула в жалкой попытке спастись от топящих мыслей. И она кувырком летит в никуда, так, что заходится сердце и на мгновение становится нечем дышать.       Наплевав на все, после окончания собрания из кухни она вылетает стрелой, расталкивая людей, потому что Люпин, конечно же, снова стремится исчезнуть первее всех. Она замечает у выхода мелькнувший подол его мантии и зло выкрикивает вслед:       — Стоять, Люпин! — он делает еще шаг вперед и все-таки останавливается, даже не повернувшись. Нимфадора, сжав зубы так крепко, что становится больно, огибает его и сама становится перед ним.       — Какого хера ты делаешь? — он лишь морщится от громкости его голоса и оглядывается, проверяя, нет ли у этой сцены зрителей, но едва ли кто-то успел бы их нагнать. Тонкс колотит от раздирающей ее злости и обиды одновременно, и она подступает ближе, с чувством толкая его обеими руками в грудь. Он отступает на шаг все так же молча.       — Хватит молчать! Прекрати! Скажи мне блять хоть что-нибудь! — от его упрямого, бесстрастного вида глаза застилает пелена, и хочется своими же руками схватить его за горло и придушить прямо здесь.       — Так будет лучше. Мне не стоило давать тебе ошибочных надежд. Прости, Тонкс, — три сухие и отрывистые фразы, звучащие так выверено и безжизненно, что Тонкс опускает руки, отступая на шаг.       — И это… все? — она сама усмехается хриплому шепоту, с таким трудом вылетевшему из нее. Римус пожимает плечами:       — Не приходи больше. Не нужно. Осенью я уйду в стаю, и в любой момент могу не вернуться, так что до этого я должен постараться сделать хоть что-то полезное.       Она закрывает глаза на секунду, глубоко вдыхает, а потом открывает их и, подавшись вперед, вскидывает руку и отвешивает ему хлесткую пощечину. Римус даже не пытается отстраниться, чтобы ее избежать, он все также молча — это бесит до одури, доводит до исступления и хочется кричать и визжать, лишь бы прогнать с его лица эту тупую пустоту — принимает это, только растерев после едва заметно покрасневшую кожу на щеке. Он обходит ее, отходит от крыльца еще на пару шагов и аппарирует, пока Тонкс широко раскрытыми глазами смотрит вслед, сжимая в кулак руку. Подушечки пальцев все еще гудят, будто его щетина оцарапала их до крови, но когда она растерянно перемещает взгляд вниз, конечно же, ничего там нет. Ни единого следа и напоминания, которое могло бы у нее остаться, хотя бы на чуть-чуть. Гомон из приоткрытой после них двери намекает, что скоро здесь появится кто-то еще, так что она, опомнившись, аппарирует прямо к себе в квартиру.       Весь вечер ее раздирает противоречивым коктейлем эмоций. Она так сильно злится, что эта ярость грозит затопить ее сплошной волной, так, что все тело пылает, ей жарко, душно, так плохо, что не помогает настежь распахнутое окно и стакан ледяной воды. Она не может остановиться, накручивая круги по своей маленькой комнате, мечется из угла в угол, задевая мебель, так что в итоге вылетает на улицу, спешными шагами меряя тротуары. Гнев не исчезает, но к нему постепенно примешивается что-то другое. Тонкс сама не понимает, когда ловит себя на том, что ее тяжелое дыхание продиктовано не яростью, а страхом. Она отстраненно, почти механически вспоминает все то, что слышала про Фенрира Сивого — о, еще в аврорате слышала она достаточно, чтобы липкий страх растекся сейчас по венам, мешая нормально дышать и шагать вперед. В конце концов она останавливается, прислонившись рукой к стволу дерева, и с коротким стоном сгибается, чувствуя себя так, будто ее сейчас стошнит. Глаза застилают слезы, руки трясутся, и пока все внутренние органы судорожно сжимаются, она чувствует себя самой жалкой на свете тряпкой. Это хотя бы чуть-чуть помогает вернуть превосходство злости над ужасом, так что она выпрямляется, отталкивается от дерева и шагает вперед. Прожигает мозг и кое-что другое. Обида, горькая до невозможности, отравляет каждую мысль и каждое движение. Нимфадора крутит в голове последние услышанные слова, пока это «не приходи больше» не сливается в одну сплошную скороговорку, теряя всякий смысл.       Тонкс была бы не Тонкс, если бы все-таки не попыталась. Так что, несмотря на все свои проклятья, уже ночью она аппарирует к нему снова, колотит в дверь битые десять минут, прежде чем выдыхается и достает палочку. Гоменум ревелио показывает, что квартира пуста. Она была уверена, что неплохо успела узнать Люпина за этот год. Что же, возможно, он тоже вполне изучил присущие ей повадки, с точностью угадав, что она сделает сейчас. Тонкс поворачивается, устало прислонившись спиной к двери.       Вот так вот. Не оставив ей даже шанса.       В сердцах пнув дверь пяткой, она сползает по ней, опускаясь на пол.       Твою же мать.       Оказывается, сражаться с чужими демонами можно только если тебя к ним подпустят. А Люпин так просто забрал у нее эту возможность — он исчез. Исчез уже сейчас, а скоро совсем уйдет в стаю черт знает на сколько, растворится в лесах. И ей тоже не остается ничего, кроме как уйти отсюда. Достаточно вымотанная сегодняшним днем и ночной прогулкой, она выключается в один миг, едва успев завернуться в одеяло.       Со следующего утра ее волосы, незаметно выцветшие ночью до серо-мышиного цвета, больше не изменяются.       Тонкс неверяще выдыхает, ближе подавшись к зеркалу, и сосредотачивает на этом все свои мысли, но ничего не меняется. Ни единой черты лица, цвет глаз, длина волос, ни-че-го. Если бы ей давали по галеону за каждый раз, когда все тело прошибало чистейшим ужасом, за последние пару недель она бы знатно разбогатела.       А потом оказывается, что не так страшно лишиться метаморфмагии, как объяснять всем вокруг, почему она не может ее использовать. Под конец первого такого дня Тонкс возвращается домой, с грохотом захлопывает за собой дверь и злобно рычит, молотя руками прямо по стене.       — К дементорам! Засуньте! Свое! Ебаное! Любопытство! — на последнем восклицании сжатый кулак неудачно соскакивает, со всей силы приложившись об угол комода, и Тонкс вскрикивает от боли и неожиданности. Как же тошно, Мерлин. Она с силой трет грудную клетку, пытаясь унять боль в ладони и боль внутри.       Когда Молли приглашает ее остаться на ужин, Тонкс неожиданно соглашается. Миссис Уизли и словечка не говорит про ее волосы, лишь по прежнему заботливо заставляет стол, с недовольством поглядывая в сторону Билла и Флер. Тонкс ловит взгляд старшего Уизли и даже улыбается уголком губ на эту сцену. Тот отвечает, но улыбки их гаснут быстро, и Билл сочувственно поджимает губы, ничего ей не говоря, а позже и вовсе предпочитает увести Флер от недовольной матушки подальше.       — Тонкс, милая, как ты? — Молли двигает к ней ближе блюдце с печеньем. Нимфадора открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но так и застывает, опустив глаза в цветастую скатерть, а потом горько усмехается. Смешок этот переходит в жалкий всхлип почти сразу, и Тонкс, хватая ртом воздух, едва выдавливает из себя несколько несвязных слов, среди которых есть что-то вроде: «Римус, оборотни, ушел, Сириус», а еще: «я больше не могу». Молли немедленно привлекает ее в свои объятья, ласково гладя по голове, и этот жест окончательно срывает какой-то внутренний переключатель. Тонкс кажется, она плачет так громко, что впору поднять на уши всю Нору, но судя по тому, что никто их так и не тревожит, Молли поставила на кухню заглушающее.       Уже потом, хотя бы чуть-чуть успокоившись, она обеими руками держится за кружку обжигающего чая и, стуча зубами, вываливает на миссис Уизли практически все, что лежало на душе тяжелым грузом. Она сквозь дрожь говорит о Римусе и всех своих попытках добиться от него чего-то ответного, о том, как он вдолбил себе в голову, что совсем не является для нее подходящим вариантом, о площади Гриммо и Сириусе, о пластинках в коробке, о Франции, о маггловском отеле, о Беллатрисе Лестрейндж и каменных коридорах отдела Тайн, которые до сих пор вставали перед глазами во сне, о всех россказнях про Фенрира Сивого и о своих выцветших волосах. Она скачет с мысли на мысль, вовсе не утруждая себя хронологией, кружка в руках трясется и, конечно же, в итоге разбивается вдребезги, обдав ее же ноги кипятком, но Тонкс даже не чувствует этого, не в силах перестать говорить до тех пор, пока воздух в легких не кончается совсем, до последней крупицы, и она задыхается и снова плачет, плачет, плачет.       Слезы рано или поздно заканчиваются, а уставшее до смерти тело в какой-то момент ожидаемо отказывает в продолжении этой истерики. Тонкс почти не помнит, как именно вырубилась, но почти на рассвете она резко распахивает глаза, абсолютно теряясь в пространстве первые несколько секунд. Тело ломит, а опухшие глаза устало болят от всего количества пролитых слез. Тонкс пытается собрать себя в кучу, оглядываясь. Она все там же, в Норе. Полулежит в кухонном кресле, в котором по утрам всегда можно увидеть Артура. Молли здесь же, взмахивает волшебной палочкой над чем-то, кипящим в большой кастрюле. Она оборачивается на скрип и молча кивает. Тонкс наконец находит в себе силы приподняться, осторожными движениями разминая плечи.       — Держи-ка, детка, выпей, — Нимфадора делает глоток, почти не думая. Приятная травяная смесь растекается по языку. Она поднимает на Молли вопросительный взгляд, и та улыбается, потрепав ее по плечу:       — Всего лишь травяной чай.       — Спасибо, Молли, — Тонкс понятия не имеет, как выразить ту благодарность, которую она ощущает, но миссис Уизли будто и вовсе в этом не нуждается. А еще когда Тонкс все-таки поднимается, пробормотав что-то о том, что ей пора идти, она словно невзначай предлагает:       — Заходи как-нибудь на чай, милая. В любое время, — радушно улыбается она, одним движением отправляя кружку в раковину. Тонкс быстро кивает и вылетает на улицу, полной грудью вдохнув утренний слегка промозглый воздух, и с каким-то забытым уже давно любопытством пару минут наблюдает за гномом, упорно бредущим сквозь клумбу, а потом аппарирует.       И, на самом деле, она не рассматривала всерьез это приглашение, но потом… Молли ведь сложно упрекнуть в неискренности, верно? А прийти к ней все еще легче, чем видеть беспокойные взгляды родителей или часами просиживать в своей квартире, топя себя в нерадостных мыслях. Так что Тонкс правда заходит на чай. Раз, второй, она выбирает позднее время, чтобы не видеться ни с кем другим, приходит после смен на работе и засиживается допоздна. На крохотной, заставленной кухоньке Норы есть, за что зацепиться взглядом, выпадая из разговора. Молли без устали подливает чай и не обращает внимание на то, как иногда Тонкс устремляет потемневший взгляд в одну точку и замолкает. Постепенно паузы, затягивающиеся на долгие десятки минут, становятся короче — Тонкс учится не отключаться надолго. Молли тоже измучена переживаниями, и на самом то деле, Тонкс понимает и ее желание быть не одной, не тревожа при этом близких. Миссис Уизли постоянно боязливо оглядывается на часы, все стрелки которых находятся на секторе смертельной опасности, и занимает себя чем-то допоздна, всегда находя себе занятие на кухне, а еще ничего не имеет против того, что Тонкс засиживается здесь любую свободную минуту, также до ночи, жует теплый, только приготовленный пирог и чаще всего молчит, молчит, молчит.       Но в некоторые минуты молчание давит не хуже некоторых слов, и тогда Тонкс начинает говорить. Постепенно, отрывками, она рассказывает Молли о Римусе, впервые открыв кому-то еще наличие этих чувств в сердце. Это уже не тот истерический, неконтролируемый поток слов, которым она разразилась в первый раз здесь. Она рассказывает Молли и одновременно сама пытается увидеть, что сделала не так, где ошиблась, но все никак не может понять. Все выглядит так, будто никто на самом деле не виноват в полной мере, что просто все вокруг сложилось так дерьмово ровно в этот момент. Черт, как же это бесит. Молли сочувственно поджимает губы. Тонкс допивает чай и хвалит новый рецепт.       Дора сама не понимает, в какой момент ей становится хоть каплю легче, но однажды, аппарируя к себе домой, она ловит себя на том, что заглядывает в зеркало без страха, и вид своих мышиного цвета волос не вызывает внутри волну глухого ужаса. Ей все еще больно даже вспоминать о Сириусе, а от некоторых совместных обедов с членами Ордена она твердо и настойчиво открещивается, но это состояние уже не так сильно похоже на ту бездну, в которую она чуть не провалилась во Франции или после того проклятого собрания.       В очередной раз Тонкс сидит на кухне в Норе, наблюдая за тем, как Молли готовится к приезду Гарри, и крепче стискивает пальцы на своей кружке, пока их не отвлекает неожиданный стук в дверь, ознаменовавший неожиданно ранний приезд Поттера, которого сопровождает Дамблдор. Тонкс пытается убежать побыстрее, но слишком мягкий голос директора все равно настигает ее на пороге.       — Нет-нет, мне правда нужно идти, — она не поворачивает голову, делая вид, что поправляет застежки на плаще. — Спокойной ночи.       Молли суетится и настойчиво предлагает ей прийти на ужин на выходных:       — Римус и Грозный Глаз тоже будут, — бросает она будто между делом, и рука Тонкс так резко дергается, что пуговица, с которой она так настойчиво боролась, все же выскальзывает из тугой петли.       — Нет, Молли, никак не получится. Всем спокойной ночи.       «Да, Тонкс, и улыбнись еще раз напоследок, вдруг кто-то не заметил, как жалко у тебя это получается»       Взгляд Дамблдора все еще обжигает, и Тонкс, протиснувшись мимо них с Гарри, наконец аппарирует, устало привалившись к стене уже у себя в коридоре. На выходных она действительно не приходит, зато остается на ужин посередине недели — Люпина в этот раз поблизости нет. А вот на день рождения Гарри он точно появится, поэтому Тонкс заблаговременно просит о дополнительном дежурстве в Аврорате и проводит этот день там. Торт все равно достается ей, когда она приходит поздним вечером — не в гостиную, а на крохотную кухню, занимая уже привычное место с такой же привычной кружкой чая.       Время начинает лететь до одури быстро и тускло, будто кто-то спешно меняет картинки в старом проекторе, и Тонкс старается прыгнуть в этот водоворот поглубже, чтобы он поглотил ее целиком. Хогвартсу нужна дополнительная охрана, и пока Праудфут недовольно ворчит на назначение в Хогсмид, Тонкс цепляется за эту идею обеими руками, и уже в конце августа проводит в Хогсмиде львиную долю всего своего времени, готовясь с коллегами к началу учебного года. Все острые чувства постепенно заменяет апатия, легкое безразличие ко всему подряд, которое мало что может всколыхнуть и отодвинуть в сторону, хотя иногда это все-таки и случается.       Тонкс хотела отправить сообщение Кингсли, но не успев шепнуть патронусу нужные слова, молча застывает на месте, пока вокруг нее вместо привычного зайца резвится здоровый волк. Она закрывает глаза и мотает головой, будто пытаясь очнуться, но серебристый зверь никуда не исчезает, пока она сама не опускает палочку. В конце концов, волшебница очень старается не обращать на это внимания. Стоит порадоваться, что ей вообще удалось его создать. Последние дни перед началом осени она тратит на то, чтобы перерыть всю нужную секцию министерской библиотеки, и получает ожидаемый ответ на свой вопрос о меняющемся патронусе, но даже это уже не ранит так сильно, как могло бы раньше. Пока перед ней нет прямых напоминаний о Римусе Люпине, она может относиться ко всему со все той же тупой липкой апатией, окутавшей ее целиком, будто паутина.       И только иногда, обычно глубокой ночью, когда уснуть не получается, по краю сознания цепкими, щекочущими лапками пробегает эта мысль:       Ушел бы Римус также спешно, если бы они не переспали тогда?       Тонкс может с уверенностью сказать, что Люпин наверняка считает все это его ошибкой, и плевать ему десять раз на то, что именно Тонкс прильнула к нему у двери своего номера во Франции, проигнорировав его попытки отцепить от себя ее руки.       Если бы она не заставила его переступить эту грань тогда — стал бы он так усердно прятаться?       Если бы она оставила его в покое после, а не пришла бы к нему домой?       Он бы так же ушел?       «Какая же ты дура»       Тонкс смеется в темноту потолка, а потом ныряет под одеяло и продолжает давиться гомерическим хохотом, уткнувшись в подушку.       Интересно, он написал Дамблдору до того, как она пришла, или уже той ночью, после?       Тонкс не хочет знать ответ. Подсознание услужливо воскрешает в голове картину того, как Люпин стоит у окна, с какой-то обреченной сосредоточенностью бегая взглядом по буквам на пергаменте. На самом деле, она же все поняла еще тогда.       Вся осень проходит в таком же полубреду. Тонкс работает, по возможности выбирается на собрания Ордена и берется за все задания, на которые может выкроить время. С Молли удается видеться все реже, особенно когда штаб-квартира возвращается на Гриммо, но каждый раз та трагически всплескивает руками, причитая, как же Тонкс похудела. Она и сама прекрасно это видит, но не обращает внимания, как и на все остальное вокруг. Руки-ноги целы да шевелятся, и палочкой она еще махать способна — чего еще желать от жизни?       В середине октября у учеников поход в Хогсмид, и Тонкс патрулирует улицы, бдительно следя по снующими по улицам во все стороны школьниками. Внимание привлекают оживленные восклицания и намечающаяся потасовка недалеко от входа в Три Метлы. Пока она спешит подойти ближе, Гарри выпускает из крепкой хватки Флетчера, и тот подхватывает чемодан с наворованным барахлом, мигом аппарируя прочь. Растрепанный Поттер, не успокаиваясь, кричит в голос. Тонкс морщится от громкости и от очередного порыва ветра с мокрым снегом.       — Бесполезно, Гарри, — тот все никак не может успокоиться, а еще снова кидает на нее почти испуганные взгляды, задерживаясь на ее блеклых волосах, как и в тот раз в сентябре, после поезда. Тонкс устало выдыхает, почти под руку подводя компанию ко входу в паб и лично закрывая за ними двери. Произнесенное вслух, имя Сириуса болезненным спазмом оседает где-то на дне легких. Она опускает взгляд вниз, наткнувшись на что-то ногой: потемневший серебряный подстаканник одиноко откатился в сторону, оставшись единственным напоминанием о фамилии Блэков. Нимфадора поднимает его и сжимает в руках. Удивительно, что Наземникус не наткнулся на них с Римусом в доме на Гриммо. Хотя удивляться нечему — скорее всего, эта ворюга побывала там еще на ночь раньше, чем они. Тонкс зло стискивает зубы и уменьшает безделушку, зачем-то сунув ее в карман. Она шагает дальше по улице и спотыкается больше обычного, а еще незаметно для самой себя ускоряет шаг.       А ведь у нее практически получалось не вспоминать. Но эта сцена слишком живо возрождает в памяти сразу два воспоминания: и Сириуса, с отвращением махающего руками на комнаты, полные фамильных ценностей, и Римуса, оборачивающегося на звук ее шагов в опустевшем доме. Тонкс резким жестом утирает почти сухие глаза. Она уже больше месяца не слышала ничего о Римусе, ничего о том, как продвигается его задание в стае. И пусть даже она практически не пропускала собраний, Дамблдор ни разу и словом не обмолвился о происходящем там, а больше узнать было неоткуда. Она отталкивается рукой от стены, к которой прислонилась, незаметно для себя сойдя с дороги. Ну и пусть. Ей нужно сосредоточиться на другом, да и повод, чтобы отвлечься, появляется совсем скоро, когда во всей деревне поднимается переполох из-за случайно проклятой с помощью ожерелья ученицы Хогвартса.       За неделю-другую до Рождества Молли приглашает ее на ужин в Норе. Помимо Билла с Флер и старших Уизли, здесь сегодня Грюм и Кингсли, и еще парочка членов Ордена. Тонкс ковыряет вилкой в превосходном жарком и, чувствуя, как сильно ее разморило от жара камина, откидывается на спинку стула. Молли делится планами на Рождественский ужин, осведомляясь, кто сможет туда прийти. Тонкс уже успевает отстраненно порадоваться, что у нее появился повод вновь ускользнуть от родителей, как вдруг Кингсли вполголоса делится с Артуром:       — Кажется, Люпин обещал ненадолго появиться к Рождеству.       Вилка выпадает из ее ослабевших вмиг пальцев, громко звякнув о край тарелки. Сидящий рядом Грюм бросает на свою ученицу чересчур внимательный взгляд, да и Кингсли с Артуром на мгновение оборачиваются на звук. Тонкс сдавленно шепчет «Извините», ныряет под стол в поисках потерянного прибора, проигнорировав палочку. Пользуясь этой парой секунд передышки, она крепко зажмуривает глаза и выдыхает. Он жив. Он жив и, кажется, в относительном порядке, если может без подозрений выбраться во внешний мир хоть на какое-то время. Она выпрямляется и ловит сочувственный взгляд Молли. Та радуется, прося Кингсли передать приглашение и Римусу. Тонкс отодвигает тарелку подальше от себя, давя поднявшуюся к горлу тошноту.       Пожалуй, придется провести Рождество где-нибудь еще.       В итоге она напрашивается на дежурство, обменявшись сменами с Сэвиджем — тот только рад провести больше времени в праздник с семьей. В Хогсмиде на удивление спокойно — едва ли пьяную потасовку в Кабаньей Голове можно считать чем-то из ряда вон выходящим, впору было бы удивиться, если бы ее, напротив, не случилось. Тонкс сдувает с лица челку, передав прибывшим коллегам задержанных пьянчуг, заканчивает смену и под утро возвращается к себе, без ног валясь на постель.       Особых сил на подарки в этом году у нее не было, да и полученные от других особых эмоций не вызывают. Зато когда спустя пару дней после Рождества она снова попадает на ужин у Уизли и уже собирается уходить, натягивая в тесном коридоре уличную мантию, ее нагоняет Билл.       — Тук-тук, — для вида стучит он согнутым пальцем по стене. Тонкс оглядывается, вопросительно приподняв бровь, и Уизли протягивает ей небольшую упаковку.       — И что это такое? — бормочет она, без особого интереса ковырнув ногтем слегка растрепавшийся край. Билл многозначительно тянет:       — Вообще-то, это от Чарли. Он боялся, что еще одна сова точно не успеет вовремя, так что попросил меня передать, — Тонкс стискивает сверток в руках, и зажмуривается, неразборчиво что-то промычав в ответ. Билл деловито заправляет за ухо выбившуюся из хвоста прядь:       — Ты давно не писала. Он правда беспокоится.       Дора позорно шмыгает носом, прижав подарок к груди, и прислоняется к плечу Билла, который треплет ее по волосам, будто они все еще в школе и он все еще тот самый грозный старший брат ее лучшего друга. Она была очень рада, что Чарли далеко отсюда и пока что находится в относительной безопасности, но как же сильно она иногда по нему скучала.       — Я напишу, — спешно кивает она, выпрямляясь, и кусает губы, размышляя, насколько жалко будет выглядеть следующий вопрос, который ей так хотелось задать.       — Я не была тут на Рождество… — нерешительно начинает она, бросив косой взгляд на Билла. — А ты, случайно, не слышал, как дела у… — она вновь замолкает, пытаясь набрать воздуха на то, чтобы выговорить это имя, но тот едва заметно закатывает глаза и не ждет окончания:       — Римус в порядке. Насколько это вообще возможно сейчас, вроде как.       Нимфадора закатывает глаза, упорно рассматривая развешанную по стенам гирлянду. Ну еще бы, не стоило и удивляться. Ее новое приобретение в виде патронуса-волка Билл тоже видел, да и умением видеть и строить в своей голове следственно-логические связи никогда не был обделен.       — Выглядит, конечно, потрепано, но в последнее время даже ты не блещешь, — продолжает болтать Уизли, заставляя ее перевести на него выразительный недовольный взгляд. Но вместе с тем, его шутливым фразочкам таки удается добиться от нее отстраненного фырчания, пусть даже оно едва ли напоминает нормальный смех. Тонкс медленно кивает, вкладывая в этот жест всю свою благодарность к нему и ко всей его семье. На лестнице слышны аккуратные шаги, и появившаяся вскоре Флер отвлеченно кивает Тонкс, что-то защебетав на сложно воспринимаемой для нее смеси английского и французского. Дора окончательно прощается и решительно разворачивается, бросив напоследок быстрый тоскливый взгляд на счастливую парочку. Едва обретенное спокойствие тает быстрее, чем упавшая на руку одинокая снежинка.       Ну почему у нее все не может быть так же просто?       Позже, у себя, она распаковывает подарок и замирает, а потом тут же прижимает к себе шарф в черно-желтую полоску. «Хаффлпаффская целеустремленность всегда была у тебя в крови». Записка тоже так явно напоминает о счастливых школьных годах, что Тонкс до самой ночи просиживает за письменным столом, пачкая пальцы чернилами, и выливает на пергамент все то, чем не успела поделиться с другом раньше. Потом они договариваются связаться по каминной связи, и Тонкс в очередной раз рыдает, пересказывая их последний разговор с Люпином еще летом, и больше всего на свете хочет обнять Чарли, но даже в отсутствие такой возможности ему удается найти слова, от которых она наконец перестает заикаться и чувствует облегчение после своих слез, а не одну только привычно наваливающуюся усталость.       Нескончаемый снег и холод то ли раздражают, то ли, напротив, вполне подходят ее все такому же серьезному и безразличному настроению. Тонкс кутается в новый шарф, пытаясь согреть руки после проведенного на улице времени.       Интересно, конец зимы всегда был таким тоскливым?       Она отряхивает ноги перед тем, как подняться на крыльцо древнего замка. Хогвартс и спустя много лет после окончания учебы там навевает множество мыслей и воспоминаний. Но сегодня ей нужно отдать Дамблдору документы, которые Грюм не доверил почтовым совам, передав ей на прошлом собрании, и заодно отчитаться о своей последней вылазке в Лондон. Она быстро пересекает коридоры, незамеченной добравшись до его кабинета. И пусть Дамблдор невероятно учтив, ни на секунду не задерживает взгляд на ее мертвенно-серых волосах и вообще ведет себя так, будто мир вокруг них не превратился в ад, Тонкс не может заставить себя взглянуть в его глаза, и в кабинете ей душно до невозможности, так что она незаметно прижимает коленки друг к другу и мечтает скорее закончить со своим отчетом.       В какой-то момент ее уставший голос прерывается резким хлопком. Она дергается, повернув голову в сторону, на столик чуть позади Дамблдора, но источник звука определить не может — слишком много там причудливых артефактов, как, впрочем, и везде в этом кабинете. Директор прищуривается на мгновение, а потом внезапно улыбается, выдав довольное:       — О, надо же! — по велению его руки со столика поднимается в воздух книжка, напоминающая ежедневник с фигурной металлической застежкой. Дамблдор бросает на Нимфадору проницательный взгляд из-под очков-половинок — она нервно хватается за предложенную в начале кружку уже остывшего чая, чтобы деть куда-то руки и спрятать лицо — и открывает его где-то в середине, явно зная, что искать.       — Если это что-то срочное, я могу… — едва она начинает, директор успокаивающе машет рукой:       — Ох, простите, Нимфадора, — уж кому-кому, а ему возразить насчет имени язык не поворачивается. — Но это действительно важно. Вести из Пертшира, — радостно кивает Дамблдор, а Тонкс радуется, что уже поставила кружку на стол, потому что от этих слов все внутри каменеет, и дыхание замедляется.       — Из Пертшира? — кажется, она повторяет это одними губами, беззвучно, глядя на профессора широко распахнутыми глазами, но тот не обращает на это никакого внимания, будто они все еще мило и спокойно беседуют о погоде, а не о лесах, в глубине которых раскинулось поселение стаи Сивого.       — Да, наш человек, — она резко сглатывает, наконец моргнув, и едва осознавая, что речь прямо сейчас идет о Римусе. — …вышел на связь и у него есть важные новости и буквально пара часов времени. К сожалению, у меня на сегодня запланирована встреча с министром, так что… Мисс Тонкс, раз уж вы здесь, не окажете мне услугу? — голос Дамблдора все еще спокойный до невозможности, пока у Тонкс в груди медленно, гулко колотится сердце, грозясь в любую секунду выпрыгнуть из груди. Она нащупывает в потайном кармане палочку:       — Где он? — все самообладание уходит на то, чтобы задать этот вопрос сухо и собрано. Дамблдор и бровью не ведет, лишь снова манит что-то рукой и передает ей причудливой формы камешек:       — Отдайте это бармену в Кабаньей Голове.       Тонкс крепко-крепко цепляется в камень одной рукой и в волшебную палочку в другой, и вскакивает на ноги. Не размениваясь на то, чтобы произнести хоть слово, она почти бегом вылетает из кабинета Дамблдора, ураганом мчится по бесконечным лестницам и коридорам, быстрее, вперед, не обращая внимания на уже скоро запылавшие огнем легкие, на боль в горле от неправильного, судорожного дыхания, на вспыхнувшие болью мышцы.       Она останавливается, только оказавшись за воротами Хогвартса. Защита замка выпускает ее будто неохотно, но все же признает в ней ту, кому дозволено выйти наружу. Тонкс шагает за пределы барьера, ограничивающего аппарацию, и пытается ровно вздохнуть. Получается с трудом, но она пытается снова, идя вперед уже простым шагом, и только выровняв дыхание до приемлемого состояния, застывает наконец на месте. Сосредоточившись и прикрыв на секунду глаза, она проводит палочкой, удлиняя свою мантию, трансфигурируя капюшон, а потом накидывает его и, снова открыв глаза, аппарирует к дверям трактира.       Час достаточно поздний, чтобы сомнительного, но привычного контингента тут хватало. Тонкс запахивает мантию и сильнее натягивает капюшон, скрывая лицо в тени, перед тем, как войти внутрь. В нос бьет омерзительная смесь дешевого алкоголя и застоявшегося зловония. Она широкими шагами пересекает пространство первого этажа до барной стойки, и, подвинувшись так, чтобы ее спина по возможности закрыла обзор сидящим за ней пьянчугам, показывает бармену из-под рукава камешек. Тот, не изменившись в лице ни на секунду, все тем же неторопливым жестом ставит перед ней стакан, плеснув туда огневиски. В ту секунду, что он пододвигает его ближе, Тонкс кладет артефакт на стойку, сделав вид, что тянется за напитком. Бармен на секунду поднимает глаза наверх, указывая на второй этаж. Тонкс приглядывается к мутному стакану, и на поверхности янтарной жидкости на мгновение вырисовывается расплывчатая четверка.       Она очень старается унять дрожь в руках, а потом, плюнув, резко опрокидывает в себя огневиски и отталкивается от стойки, стараясь спокойно пройти к лестнице. Чтобы отыскать на втором этаже четвертую комнатку, требуется несколько секунд — номера на дверях едва узнаваемы, где-то покосившиеся, где-то слившиеся с плесенью и еще черт знает чем. Тонкс не позволяет себе задержаться перед тем, как толкнуть нужную дверь, и греющий грудь жар от ее судорожного бега или сомнительного качества алкоголь только утверждает этот порыв.       Он там. Стоит спиной к двери, едва прислонившись к подоконнику. Тонкс скидывает капюшон и вдруг чувствует, как на глаза наворачиваются злые слезы. Услышав скрип, Люпин разворачивается. Его ошарашенное лицо стало бы для Тонкс наградой, если бы она не заметила первым делом шрам на его лице, которого не было раньше. И ей больше всего на свете хочется подлететь к нему вплотную и дотронуться, убедиться, что это не мираж, но она стоит на месте, чуть не прижавшись к двери и молчит, лишь смотря на него во все глаза.       — Тонкс? — едва выдыхает Люпин. — Что ты здесь… — он мотает головой, будто пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Она наконец находит в себе силы разлепить губы, едва шевеля языком:       — Дамблдор на встрече с министром. Я была у него, когда… — нужно остановиться, чтобы вдохнуть побольше воздуха, но сделав это, Тонкс не продолжает, так и оставаясь на своем месте, практически не моргая — почти срывающиеся с ресниц слезы не дают глазам пересохнуть. «А ну не смей», — командует она сама себе. «Ты почти что на задании, а не на личной прогулке, здесь точно не время реветь».       Эти увещевания помогают, хоть и со скрипом. Тонкс все же делает крохотный шажок вперед. Вот так вот, одно мгновение — и нет той обжигающей обиды и злости, которая пожирала ее все это время. Тонкс думала, что когда в следующий раз увидит Люпина, а точнее будет иметь возможность с ним заговорить, то непременно закричит или начнет зло язвить, поэтому не стала даже появляться на Рождество в Норе, но, оказывается, эти полгода выжали из нее весь гнев по капле, оставив только липкий, тошнотворный страх. И несмотря на это, Тонкс упорно боролась с ним, справляясь вполне успешно — насколько это вообще было возможно. Но стоит увидеть Люпина сейчас… Он стоит в паре метров, в этой крохотной прокуренной и плесневелой комнатушке, и даже смотрит по другому — выражение его лица будто жестче того, к которому она привыкла, разве что его удивление, все еще никуда не пропавшее, сглаживает это ощущение. Новые шрамы — Тонкс уже успела заметить и другие, помимо того, самого заметного, что рассекал его щеку, идя параллельно уже привычному росчерку, перечеркивающему переносицу. И это сумасшествие, но Тонкс уверена, что помнит, как он чувствуется под пальцами, и это призрачное ощущение жжет кожу, так что она нервно сжимает и разжимает пальцы в кулак, пряча их в широком рукаве.       — У меня не так много времени, — наконец отмирает Люпин, мотнув головой. — Я должен рассказать, что узнал.       — Конечно, — Тонкс тоже согласно трясет головой, мелко-мелко кивая. И слушает его четкий, сухой доклад, сосредоточив на этом все свое внимание. Римус тоже быстро превращается в собранного и внимательного Люпина, и если на секунду забыть, что они говорят о Фенрире Сивом, о тех чудовищных вещах, которые он планирует совершить, повторяя прошлые зверства, можно представить, что это все просто очередное собрание Ордена, как год назад, и пусть даже уже тогда было понятно, что это не конец, все еще было хорошо. Не было открытого противостояния, в доме на Гриммо периодически звучал смех, а еще в этом доме был Сириус. Опрокинутый стакан дешевого огневиски все еще отдает горечью на языке, и Тонкс почему-то вспоминает, как все, кому не лень, указывали Блэку на его чрезмерное пристрастие к алкоголю, ставя ему это в упрек. Как глупо, ведь убила его вовсе не эта привязанность. Тонкс давит абсолютно неуместный смешок. Римус шагает ближе, протягивая ей пергамент с какой-то схемой:       — Тогда передай это Дамблдору, — он проводит рукой по лицу, убирая со лба отросшие волосы и выдыхает, бросая взгляд на часы. Тонкс забирает свернутый пергамент, и в какую-то секунду их руки соприкасаются. Она не двигается, и так же замирает он. А потом Нимфадора перехватывает свиток другой рукой, одним движением отправляя его в рукав, и хватается за его ладонь двумя руками, подняв голову. Если ее сердце будет продолжать так сильно колотиться, намереваясь, кажется, и вовсе пробить ребра, ей грозит сердечный приступ в двадцать три — сомнительное достижение для волшебницы.       Они застывают еще на несколько секунд, а потом Римус тянет ее на себя и обнимает. И Тонкс кидается к нему на шею, вжимаясь в его все ту же привычную рубашку, стискивает в мертвой хватке ткань на груди, и не издает ни звука, окаменев так, пока он гладит ее волосы, сжимает плечи и просто молчит.       «Я так боюсь потерять еще и тебя»       Она пытается сказать это молча, без слов, лишь разжимает одну руку и скользит ей вверх, очерчивая его подбородок. Римус сам накрывает ее ладонь, прижимая ее к своей щеке, сплетая их пальцы. Вот бы можно было замереть в этом моменте навсегда. Никуда не уходить самой, не отпускать его. Потому что наконец он здесь, рядом, настолько близко, что она чувствует тепло его тела, запах — что-то привычно лесное и травянистое, до невозможности теплое.       Но он все-таки отстраняется. Отступает на шаг, отрывая от нее свои руки. Поправляет мантию и выдыхает, прикрыв на мгновение глаза.       — Тебе стоит оставить свои надежды, Тонкс, — да как ему самому еще не опротивели эти пустые слова. Но Люпин, кажется, упрямее всех, кого она знает. — Такой, как ты, не нужно тратить свою жизнь на меня, — он болезненно щурится, метнувшись взглядом к ее блеклым волосам. Тонкс горбит плечи и даже не утруждает себя ответом. В этом клоповнике страшно сесть на кровать, но на шаткий столик она все-таки опирается бедром, складывая руки на груди.       — Что происходит здесь… во внешнем мире? — спрашивает наконец Римус, когда они оба молча оставляют прошлую тему. Тонкс пожимает плечами:       — Все тоже самое. Ничего хорошего, но ничего удивительного. Когда ты в последний раз о чем-то слышал? — в свои законные права начинает вступать март, а последнее появление Люпина, о котором она знает, было на Рождество. Он дергает головой в ответ, опираясь о стену напротив нее:       — На Рождество. После этого я не выбирался… оттуда.       — Ладно, — Тонкс закрывает глаза, пытаясь точнее восстановить в голове хронологию, и пересказывает новости о последних нападениях и успехах Ордена. Римус слушает внимательно, нахмурившись, смотря будто сквозь нее, и, кажется даже, вовсе не замечает, что она замолкает и лишь разглядывает его в ответ.       — Каково это? — вдруг выпаливает она, не успев, да и не пожелав остановить саму себя. Римус фокусирует на ней взгляд, медленно моргает и переспрашивает:       — Каково что?       — Находиться там. В стае.       Римус выглядит растерянным. Он молчит, задумчиво скребя пальцами по подбородку, не поднимает глаз от пола. И когда молчание достигает какой-то критической точки, давит из себя едва слышный хрип:       — Тяжело.       Тонкс приподнимает бровь, потому что он молчит, ничего не добавляя, зато на секунду поднимает голову, посмотрев ей в глаза, и от этого взгляда желание переспросить испаряется. На самом деле, даже это короткое слово можно считать тем еще признанием от Римуса, который, кажется, и вовсе никогда ни на что не жаловался на ее памяти. Тонкс растирает руками собственные плечи, внезапно ощутив, как же здесь сыро и неуютно. Римус вновь проверяет часы.       — Мне скоро пора возвращаться.       Тонкс проверяет свиток в рукаве и с ужасом ощущает, как сильно трясутся ее руки, да и губы начинают судорожно подрагивать, так что приходится крепко сжать их и кивнуть, сморгнув очередную порцию слез. Слова, которые можно было бы сказать, застревают в горле, разбухая там колючим комом. Да и что она могла бы сказать сейчас? Пожелать удачи? Просто смешно. «Умоляю, не возвращайся туда»? Это тоже вряд ли. Поэтому она еще раз кивает и выпрямляется, оттолкнувшись от стола и поморщившись от протяжного скрипа, который он издает в ответ.       Ноги будто наливаются свинцом, но она все же делает шаг в сторону выхода, потом еще один. И перед тем, как накинуть капюшон, оборачивается, чтобы снова, последний раз взглянуть в его лицо:       — Возвращайся оттуда. Пожалуйста, — шепот на самой грани слышимости, перед последним шажком за порог. Римус молча смотрит ей вслед и резко, дергано кивает.       Это все далеко не то же самое, что те отрывистые, отстраненные реплики и пощечина много месяцев назад. Это другое прощание. В нем меньше гнева, зато куда больше страха и впивающейся в ребра тоски.       Дверь захлопывается позади, и Тонкс кажется, что она похоронила за ней какую-то часть себя.       Сюда она бежала, оскальзываясь на сырой после дождей и не успевшего сойти снега земле, сбивая дыхание и до изнеможения изнуряя собственное тело. Теперь она едва переставляет ноги, пешком проделывая путь с окраины Хогсмида. На выходе из деревни ее встречает патронус Дамблдора, и Тонкс как в бреду продолжает свой путь уже к замку, все так же, пешком. И какой бы тягостный след не оставила эта встреча, она знает наверняка, что случись ей выбирать снова — все равно ни за что бы не отказалась от возможности просто увидеть его, отдав за это что угодно.       В конце концов, они оба пока что живы. Имя Сириуса отдается под ребрами обжигающим толчком. Пока они живы, все можно исправить. Все может стать лучше. Она крадучись шагает по ночному, спящему Хогвартсу и запечатывает внутри себя все лишнее, всю боль и слабость. Прошло время, когда можно было плакать на кухне в Норе и сползать по стене площади Гриммо. И она учится. Медленно, но упорно. Тонкс ведет кончиками пальцев по каменной стене коридора: близость школы навевает на мысли о знаменитых факультетских предрассудках, и она возвращает изначальный вид трансфигурированному до этого черно-желтому шарфу, подаренному Чарли на это Рождество, и сжимает на нем пальцы. Она всегда была упорной хаффлпаффкой, это точно. И как бы медленно ей это не давалось, за этот практически год она уже смогла оставить позади истерики и самый острый и тоскливый период своего горя, а значит, сможет перешагнуть и это тупое безразличие ко всему вокруг. Превратить его в пусть и слегка болезненную, но вдумчивую сосредоточенность и готовность к чему-то, что подкрадывалось к ним ко всем, превращая воздух в почти осязаемую густую тьму.       К тому времени, что она снова подходит к кабинету директора, ее лицо относительно спокойно. Она называет пароль, поднимается внутрь и четко, обстоятельно пересказывает Дамблдору все, что Люпин смог рассказать о планах Сивого, передает свиток со схемой и замолкает, складывая на коленях руки. Дамблдор сидит напротив в том же кресле, будто он вовсе никуда не уходил все это время.       — Благодарю, мисс Тонкс, за то что выручили старика, — его глаза блестят из-под очков-полумесяцев, и Тонкс вежливо и непроницаемо улыбается краем губ в ответ.       В апрельское воскресенье в Трех Метлах, как всегда, полно народу, и компания авроров, устроившись за столом на проходе, оживленно обсуждает последние новости волшебного мира. Тонкс лениво подпирает голову рукой, внимательно слушая, бегая цепким взглядом по лицам.       — Возьму чего-нибудь еще, — она отмахивается от последней реплики Праудфута и встает на ноги, пробираясь мимо бурлящей толпы к бару. Розмерта заторможено оборачивается к ней и с поблекшей по сравнению с присущей ей улыбкой принимает заказ. Тонкс облокачивается о стойку в ожидании и от нечего делать прислушивается к людям вокруг.       — Говорят, это из-за того, что она отказалась иметь дела с Пожирателями, — поймав этот шепоток, Тонкс будто невзначай разворачивается, кинув секундный взгляд на взволнованного волшебника, то и дело поглаживающего свою длинную бороду. Его собеседник качает головой, обхватив свой стакан.       — Несчастному мальчику было всего пять лет и он, кажется, не выжил.       Тонкс уже вся обращается в слух, не забывая принять при этом рассеянный, умиротворенный вид.       — Неудивительно, — качает второй волшебник головой. В его голосе отчетливо слышится брезгливое неодобрение. — Оборотни те еще твари, особенно под предводительством этого Сивого.       Розмерта ставит перед ней сливочное пиво, но Тонкс даже не замечает этого, крепче цепляясь пальцами в стойку бара. В глазах на секунду темнеет, а в ушах шумит так, что она уже не способна расслышать продолжение диалога, да и между ней и волшебниками втискивается кто-то нетерпеливый, шумно привлекая внимание Розмерты. Нимфадора усилием воли отрывает локти от деревянной поверхности и резко отталкивается от нее, разворачиваясь, так и не забрав кружку.       Она старается мыслить трезво, да и на самом то деле, помочь здесь в любом случае уже нечем, но это не мешает тревоге холодом разливаться где-то в животе, отравляя каждый вздох. Едва пробормотав что-то оправдательное, она сразу же прощается и вылетает из паба. Ясный апрельский день ощущается на редкость искусственным. Тонкс щурится от солнца, и даже мысль еще не успевает оформиться в ее голове в полной мере, когда ноги уже несут ее в сторону Хогвартса.       О новых нападениях оборотней в последнее время еще никто не сообщал. Скорее всего, это произошло совсем недавно. Она ускоряет шаг. Если кто-то и знает самые последние новости, так это Дамблдор. И Тонкс плевать, насколько отчаянно она будет выглядеть, являясь под дверь директору со своим вопросом. Летя по пустующей в воскресный день школе, она вообще об этом не думает, пока не подбирается наконец к коридору перед его кабинетом, но разворачиваться и уходить назад в этот момент уже поздно, так что она решительно подходит к каменной горгулье.       Правда, спустя десять минут приходится признать, что Дамблдора в школе — ну или в своем кабинете — нет. Тонкс раздосадованно бредет обратно, не в силах утихомирить водопад мыслей в своей голове. Каково Римусу было знать об этом пятилетнем мальчике? Находиться в непосредственной близости от Сивого, молча наблюдать за тем, что не можешь предотвратить, чтобы не выдать себя? Сердце болезненно сжимается, и она резко стискивает зубы, беспорядочно прыгая взглядом по каменным стенам, пытаясь зацепиться за что-то еще, любую другую мысль, деталь.       В какой-то момент она сворачивает в коридор восьмого этажа, и едва успевает пройти половину, как вдруг перед ней, как черт из табакерки, появляется явно раздосадованный чем-то Поттер.       — Гарри? — все еще отвлеченно зовет она, и тот, оборачиваясь, неуклюже валится на пол. Тонкс вяло отмахивается от его вопросов, и в который раз ловит его почти испуганный взгляд на себе. Да уж, выглядит она наверняка жутко. Тонкс бы усмехнулась про себя, если бы тревога хоть на секунду выпустила бы ее внутренности из своих когтистых лап.       — Ты в последнее время ни от кого из Ордена писем не получал? — все-таки спрашивает она почти невпопад, плотнее запахивая мантию, но Гарри мотает головой, а потом зачем-то добавляет:       — Никто из Ордена мне больше не пишет. С тех пор, как Сириус...       Твою же мать, ну вот кто тебя сейчас просил?       Это упоминание выходит настолько неожиданным, что Тонкс абсолютно не успевает к нему подготовиться, и, смешиваясь с беспокойством за Люпина, обжигает глаза подступившими слезами. А ведь она почти пообещала себе больше не плакать.       — Простите, — голос Гарри тоже будто выцветает на мгновение, и он отводит взгляд и бормочет что-то еще про Сириуса и свою тоску по нему. Тонкс не находит в себе силы осознать смысл его слов в полной мере.       — Ещё увидимся, Гарри, — она резко разворачивается, решив найти другой путь к выходу.       На следующей неделе в Пророке все-таки упоминают нападение Сивого, но это не успокаивает. Тонкс мнет в руках газетную бумагу, пытаясь понять, чего она вообще ожидала. Очевидно, что из газетных статей и обрывков информации ей не станет понятно, что сейчас творится в голове у Люпина. Ей не стало бы понятно это, даже если бы удалось найти Дамблдора. Она роняет голову на руки, сжимая тусклые серые волосы у самых корней. Значит, остается только продолжать выполнять свою работу, делать все, что хоть как-то может предотвратить или хотя бы отсрочить наступающий на пятки ад. Хорошо это или нет, но за последние месяцы она неплохо наловчилась подниматься и идти дальше, как бы плохо тебе не было.       Даже если пока не знаешь, куда.       На улице стремительно теплеет, и если до этого ей казалось, что зимняя серость и холод опротивели ей до смерти, то сейчас солнце и возвращающиеся яркие краски приносят только глухое раздражение. Она без конца патрулирует улицы и окраины Хогвартса, продирается через толпы людей в Хогсмиде, и их довольные голоса и оживленность вызывают желание только оскалиться в ответ. Она берет все смены, которые только можно, пропускает несколько ужинов у Уизли подряд, даже не каждый раз появляется на собраниях Ордена. Все, лишь бы загнать себя до предела, и ни за что не останавливаться, не иметь ни секундочки на лишние размышления.       Кое-как, но это помогает держать лицо. Наверняка только до поры до времени, но Тонкс не считает, что ей сейчас стоит загадывать надолго. Новая стадия в собственном состоянии ей самой не очень нравится. Это злое безразличие, дерганое и язвительно-грубое. Безразличие ко всем вокруг и себе тоже. После того, как однажды они напарываются на Пожирателей и ввязываются с ними в короткую, но яростную схватку, Грюм буквально за руку оттаскивает ее в отдельную комнатку на Гриммо и битый час настойчиво ругает за все те рискованные решения, которые она успела принять в этом сражении. Тонкс даже не старается сделать заинтересованное лицо, ковыряя обивку кресла и отвлекаясь от нее только на яркий плакат за спиной Грюма — ужасно неподходящий обстановке. Почему-то это напоминание о Сириусе тоже отзывается чем-то кричаще-радостным внутри, будто стоит протянуть руку и увидишь его совсем рядом. Тонкс почему-то вспоминает, что сегодня убивающее пролетело в считанных сантиметрах от нее, не задев. Может, именно от того, что она прошлась по самому краю, образ Блэка кажется почти осязаемым. Может, она была близка к тому, чтобы с ним встретиться. Надо же, эта мысль даже не вызывает страха, и только от этого осознания становится немного тревожно за саму себя, но лишь на короткое мгновение.       — Еще раз, и я не допущу тебя к заданиям, — о, а вот эта фраза Грюма почему-то достигает ее ушей, и Тонкс кидает на него цепкий взгляд исподлобья, крепко сжав губы, но это не производит на него никакого впечатления — он сам смотрит не менее выразительно, так что Тонкс сдается наставнику первая, медленно кивнув.       — Это все? — уже делает она шаг в сторону выхода. Взгляд Грюма почему-то смягчается:       — Хочу, чтобы ты пришла на следующее собрание, — Тонкс закатывает глаза:       — У меня дежурство.       — У тебя дополнительно взятое дежурство, так что будь добра, на этот день верни его туда, откуда набрала, — почти ласково напоминает Грюм, и Тонкс даже в своем нынешнем состоянии вздыхает чуть шумнее от этого предостерегающего тона, опасливо покосившись на него. И откуда только узнал, спрашивается.       На собрание она все-таки приходит, и тут же едва заметно морщится от громкого восклицания Молли Уизли. Та всплескивает руками, причитая, как сильно Тонкс похудела с их последней встречи, а судя по ее взгляду, обеспокоена она еще сильнее, чем говорит вслух.       — Прошу, Тонкс, оставайся на обед, — Молли сжимает руку на ее предплечье, и Тонкс неловко отводит взгляд:       — Не знаю, Молли, я не уверена.       — Дорогая, тебе точно нужно хорошо поесть. Аластор упоминал, ты совсем загоняла себя на работе.       Тонкс хмуро косится в сторону Грозного Глаза, но тот не испытывает ни капли раскаяния, даже наоборот — растягивает губы в достаточно жутко выглядящей улыбке и добавляет:       — Точно. Хорошо, что сегодня у нее свободный день, — она возмущенно вскидывается, гневно раздувая ноздри, но тот и бровью не ведет.       — Пообещай, что останешься.       — Да, Молли. Хорошо, — наконец бормочет она, прикрыв глаза и гадая, чего им так вздумалось прицепиться к ней именно сегодня.       Люди подтягиваются постепенно, заполняя свободные места. Тонкс, нахохлившись, горбится на своем и чувствует только желание зажмуриться и закрыть руками уши. Ворот собственной одежды душит, а в горле почему-то пересыхает, будто тело посылает ей какой-то сигнал. Тонкс одергивает себя в очередной раз, когда рука тянется к собственной шее в попытке выскрести ногтями собственную тревогу, и спешно выпрямляется.       Удивительно, насколько точными иногда бывают собственные предчувствия.       Когда она вскидывает голову, обращая внимание на только что вошедшего человека, то в первую секунду отстраненно думает, что, возможно, Грюм и Молли были правы, и стоит брать поменьше дополнительных дежурств. Потому что подходящий к столу Римус Люпин больше походит на ее галлюцинацию, чем на правду. Да и выглядит так же — бледный и осунувшийся, еще больше седины в волосах и сильнее потрепанная мантия, он мало напоминает самого себя год назад. А потом глотку все же резко сдавливает, будто кто-то со всей силы схватил ее за горло. Тонкс пустым взглядом смотрит на то, как он садится практически напротив, как некоторые люди радостно приветствуют его, кто-то похлопывает по плечам и что-то спрашивает, а он лишь отмахивается, ссылаясь на то, что все расскажет на собрании.       Он почти не улыбается. А это всегда было его отличительной чертой — неизменно мягкая и уверенная улыбка. Тонкс отметила это еще задолго до того, как эта улыбка начала занимать ее больше положенного. А сейчас он болезненно серьезный. Тонкс вспоминает, как дышать, почти полностью закрыв глаза и вцепившись в собственные коленки под столом. И лишь приобретенная в последнее время привычка вкладывать все, что еще осталось в ней, в работу не дает пропускать слова Дамблдора мимо ушей. На самом деле, это даже помогает успокоиться и прийти в себя. Тонкс ловит себя на том, что не хочет, чтобы собрание заканчивалось. Не хочет, потому что не знает, что делать потом.       К счастью, есть время подумать об этом за ужином, на который Молли на пару с Грюмом почти вынудили ее остаться до этого. Аппетита, правда, нет уже давно, а сегодня — особенно. И даже когда они правда остаются с Люпином одни, а за вышедшей последней Молли плотно закрывается дверь, Тонкс все еще не успевает решить, что должно сейчас произойти. Поэтому она позволяет себе молча и въедливо изучать его взглядом, не упуская ни одной детали. Римус тоже смотрит в ответ не менее жадно, он смотрит так, что она даже решается нарушить наконец молчание:       — И как тебе долгожданное возвращение?       Его горло резко дергается, и он на мгновение прикрывает глаза, будто ему слишком больно от яркого света.       — Хотел бы я сделать больше, — наконец тихо замечает он, и Тонкс сухо усмехается. Как поведал Дамблдор, опасность нахождения около Сивого стала в последнее время слишком критической, чтобы продолжать. Римус и так сделал за эти месяцы слишком многое, и его абсолютно истощенный вид явно на это намекал. Но единственное, кажется, что невозможно было вытравить из него никакими лишениями — его непередаваемое тупое упрямство. Становится по злому весело, в голову ударяет ровно то чувство, которое недавно толкало ее напролом нестись вперед в неравный бой с опасными противниками, не обращая внимания на грозящую ей опасность.       — О, конечно, ты, видимо, мечтаешь вернуться туда снова и окончательно геройски помереть, ведь ты у нас свято уверен, что здесь никому не станет от этого грустно! — уголок его губ резко дергается, но Тонкс даже сожаления от своего восклицания почти не чувствует.       — Я полагал, что вполне ясно донес до тебя: грустить по мне не стоит, — он складывает руки на груди, и Тонкс понимает, что ненавидит этот жест всей душой, потому что он всегда идет вместе с каким-то ужасно равнодушными словами, от которых остается ощущение, будто тебе с размаху влепили пощечину.       — Вот бы я правда могла последовать твоему совету, — почти выплевывает она, запрокинув к потолку голову. — К сожалению, все это время у меня не получается, так что знай, Люпин, что я просто пиздец как рада, что ты вернулся обратно живой и здоровый, пусть тебе хоть сто раз плевать на меня и то, что я чувствую, и если бы мне пришлось еще раз пережить все то, что происходило со мной все это время, лишь бы ты вернулся снова и был жив, я бы так и сделала, несмотря на то, насколько сильно это меня уничтожило, — к концу фразы голос начинает явно подрагивать, и она едва заканчивает ее онемевшими губами, со злостью утирая рукавом выступившие слезы, не замечая за этим действием, как резко на мгновение дергается рука Римуса по направлению к ней. Когда она убирает от лица руки, он по прежнему неподвижен, только болезненно хмурится, вытянувшись почти по струнке.       — Вот именно, Нимфадора, — замечает он с горьким смешком. — От меня рядом только хуже. Я делаю тебе только хуже уже сейчас.       — Но мне было легче во Франции, — Тонкс моргает, осторожно подступая ближе. — Мне было так тошно все то время, но когда ты был рядом, мне становилось легче. Я правда не могла даже заснуть спокойно одна, — ей так жарко от накатывающих по очереди волн злости, растерянности и страха, смешивающихся в одно сплошное безумное месиво. Тонкс упорно старается поймать его взгляд, и когда он позволяет наконец это сделать, она замирает, пропуская через себя всю ту лавину промелькнувших в его глазах чувств. — Мне было легче, пока ты не ушел.       Римус смотрит на то, как она оказывается в паре шагов от него. И его показное безразличие дает трещину, когда он опускает плечи и устало трет ладонью лицо.       — Я так боюсь испортить тебе жизнь, Дора, — от этого сокращения что-то вздрагивает внутри, растекаясь по телу болезненно-сладкой смесью. — Ты работаешь в министерстве. Ты такая еще молодая, ты заслуживаешь чего-то большего, чем нищий оборотень рядом. Твоя жизнь превратится в ад, если о том, что между нами что-то есть, узнают люди вокруг.       — Я живу в аду последний год, — Тонкс тянет к нему руку, неуверенно, несмело, потому что так страшно, что он вновь отстранится. Но Римус ловит ее подрагивающие пальцы, греет своим прикосновением, хоть все еще не делает ни шагу ближе. Он пробирается чуть выше, обхватывая ее ладонь, а большой палец осторожно поглаживает так заметно выпирающую косточку на ее запястье. Тонкс всхлипывает от этого ощущения, подняв на него глаза. — Вместе с Сириусом я потеряла еще и тебя.       Может быть, не надо было об этом вспоминать, но невозможно прятаться вечно. Сириус был дорог им обоим, и оба утратили вместе с ним что-то важное: обретенного вновь после стольких лет друга или такого нужного старшего, но понимающего родственника, того, кто был им близок. Римус судорожно вдыхает, чуть крепче сжав ее запястье на мгновение, и не отвечает. Зато не сопротивляется, когда она все так же на удивление робко подается вперед. Ладонь ложится на грудь, стискивая ткань под пальцами — не так резко и судорожно, как тогда, в Кабаньей Голове, но не менее крепко.       «Ты нужен мне все так же»       Его ладонь гладит серые волосы уже почти привычным жестом.       И Тонкс позволяет себе просто отключиться от реальности. Просто на пару минут забыть, что она здесь делает, и кто она вообще такая. Сердце под ее щекой бьется размеренно и гулко. У нее же оно колотится, заходясь от сотни охватывающих ее и за секунды угасающих импульсов, но постепенно успокаивается, подчиняясь его степенным движениям. Нечестно, что ей не хватило и года, чтобы научиться успокаиваться так быстро и качественно, как это делал с ней он за считанные минуты. Потому что сейчас она снова почти в порядке и ощущает, что может наконец вдохнуть полной грудью. Словно почувствовав это, он отклоняется, выпрямляясь. Будто сделал то, что от него требовалось, и снова, как всегда, намерен уйти обратно в тень. Тонкс держится за мантию на его плечах, но и она с шорохом выскальзывает из рук, подчиняясь Люпину, сделавшему шаг назад.       — Я не могу, Тонкс. Я просто не имею на это права, — он мотает головой и отступает дальше. Но в его взгляде, который он бросает на нее напоследок, все еще сидит что-то, что она заметила в самом начале этого разговора: что-то болезненно-честное, искреннее, вспарывающее кожу. Она снова думает, что нужна ему не меньше, чем он нужен ей.       Все равно становится легче, чем было до этого. Или, может, это время незаметно, по миллиметру отшлифовало за эти месяцы все самые острые края. Настолько, что быстро становится недостаточно того, что он просто есть где-то недалеко. Он нужен рядом. Он нужен ей, целиком и полностью, потому что другого уже не хватает. Тусклое воспоминание о маггловском отеле больше не греет, вместо него нужно что-то другое. Что-то большее, чем короткие минуты его успокаивающих прикосновений в спешке. Это ощущение разгорается в груди ярким пламенем, сжигая все пережитое в прошлом: и тоску, и апатию, и боль. И Тонкс знает почти наверняка, что либо она получит желаемое…       Либо это пламя выжжет ее дотла.       Краски мира вокруг сгущаются соответственно ее ощущениям. В последнее время все тревожны и молчаливы больше обычного, и когда Дамблдор предупреждает, что покинет школу на несколько часов, и просит их подежурить в коридорах, Тонкс вновь оказывается под сводами древнего замка. Они с Биллом кивают друг другу. Римус вежливо приветствует профессора Макгонагалл. Вокруг так тихо, что каждый шаг отдается эхом в ушах. Тонкс медленно идет вперед, на всякий случай сжав в руке палочку. Мертвая тишина, едва нарушаемая шорохом мантий. Это даже немного неправильно для Хогвартса, будто здесь всегда должно быть что-то, что делает замок живым. И стоит только подумать об этом, как Люпин, вышедший только что ей навстречу из другого коридора, резко вскидывает голову, прислушиваясь, а спустя пару мучительно-долгих мгновений она и сама слышит топот сразу нескольких пар ног.       Она оба замирают, выставив палочки в сторону темноты коридора, и из-за поворота на них вылетают запыхавшиеся ученики.       — Рон? — хмурится Люпин, шагнув в нему ближе. За ним тут же мелькает еще один росчерк ярко-рыжих волос, и Джинни врезается в брата, не успев вовремя затормозить. Невилл замыкает их процессию. Тонкс настороженно переводит взгляд за их спины, но там по прежнему тихо.       — Что вы здесь делаете?       — Там… Малфой, — Рон хрипит, махнув рукой куда-то назад и, едва переведя дыхание, начинает частить, пересказывая все о просьбе Гарри и об их слежке за Драко Малфоем. Тонкс с Римусом обеспокоенно переглядываются.       — Нужно предупредить Минерву и Билла, — отрывисто кидает Римус, вскинув голову и будто прислушиваясь к происходящему. Тонкс согласно кивает и вскидывает палочку, сотворив патронуса. Когда серебристый волк приземляется на ноги и хищно крадется прочь, Люпин провожает его долгим, ошарашенным взглядом, перебегая глазами с уже опустевшего коридора на ее лицо. Их взгляды на секунду пересекаются, будто два скрестившихся меча, но дольше нескольких секунд на эти переглядки у них все равно нет.       Мучительно долгие минуты уходят на поспешный бег по лестницам, во время которого к ним присоединяются Билл и Макгонагалл. Недалеко от Астрономической башни они находят Пожирателей. В первый миг, когда фигура в темном плаще разворачивается перед ней и вскидывает палочку, внутренности будто ошпаривает ужасом, но так же быстро он сменяется злой решимостью. С десяток заклятий в первую секунду вспыхивают, озаряя площадку перед входом в башню так ярко, будто все происходит не глубокой ночью. Тонкс кидает оглушающее, но в попытке избежать другой летевшей в нее вспышки слегка подается в сторону и промахивается. Пожирателей много. Нет времени сосчитать, но даже когда один из них ускользает по лестнице в башню, противников хватает всем. Тонкс старается найти взглядом детей, не отвлекаясь от своей битвы. В коридоре мало места, здесь сложно развернуться в полную силу, не рискуя задеть своих же. Она едва успевает выставить щит, в который ударяются сразу два заклинания, и швыряет в ответ оглушающее.       Постепенно ей даже удается перейти в нападение, заставляя противника медленно отступать к винтовой лестнице. Но вдруг всех их оглушает воющий дикий вопль. Тонкс оступается, оглядываясь в попытке найти источник этого звука. В полумраке плохо видно происходящее, но кто-то посылает к потолку шар света. На полу возятся, сцепившись, два тела. Навалившийся сверху Пожиратель издает победный рык, пока его противник, обмякнув, уже не сопротивляется. И когда этот нечеловеческий звук утробного, рычащего хохота достигает ее ушей, Тонкс кричит в голос почти до хрипа.       Потому что это Фенрир Сивый. А под ним разметались рыжие волосы Билла, и он, залитый кровью, не шевелится.       Она делает резкий пас палочкой в его сторону, и оборотня отбрасывает с тела Уизли. Это отвлечение стоит ей пропущенного заклятья, и левую руку обжигает болью, но даже так Тонкс не может отвести взгляда от Сивого, лишь автоматически выставив щит от ближайшего к ней Пожирателя. Сивый поднимает голову и на мгновение Тонкс встречает его горящий в полумраке взгляд. Он смотрит прямо на нее, на ее рассеченную руку, кровь из которой быстро просачивается на рукав, и облизывается почти с предвкушением.       Но потом что-то его отвлекает, и он и еще несколько Пожирателей резко, как по команде бросаются наверх, в башню, перекрыв за собой вход. Стоящий ближе всех к лестнице Невилл пытается броситься следом, но лишь отлетает в воздух. Попытки остальных так же тщетны.       Когда Тонкс удается отбросить своего противника в сторону, она пытается пробраться вперед, к Биллу, но его даже не видно за сражающимися, а ей навстречу уже выступает другой Пожиратель. Громадный мужчина с обезображенным тупой злобой лицом, он раскидывается заклинаниями направо и налево, и магия его такая же — тупая и концентрированная, так, что стены дрожат от попадающих на них вспышек, а Тонкс приходится сосредоточить на этой схватке все внимание. Ей помогает ее легкость и подвижность — грузному Пожирателю не удается подловить ее, потому что Тонкс все время уворачивается, хоть от этой пляски тело, уже истощенное продолжительной и эмоциональной битвой, быстро начинает уставать.       Вспышка там, где был барьер, преграждающий вход на лестницу. Тонкс перемещает туда взгляд на секунду: Пожиратели спешат обратно с башни. Снова Фенрир, оглядывает сражение с лестницы и — сердце пропускает удар — направляется точно в ее сторону. Пожирателей больше, чем их, да и судьба Билла все еще остается неясной, так что у оборотня есть время на выбор противника. Кажется, он выбрал.       Страх сжимает все внутренние органы. Сивый выглядит как самая жуткая тварь, с которой только она встречалась за всю свою жизнь. И одновременно с этим она думает о том, что Римус просуществовал рядом с ним несколько месяцев. От этой мысли страх выгорает дотла, мгновенно переплавляясь в чистую ярость. Оборотень, уже спустившись со ступенек, рывком пробирается вперед, целенаправленно к ней, ловко огибая сражающихся. Тонкс крепче сжимает палочку, ускорившись, кидает одно за другим заклинания в светловолосого здоровяка, с которым ей никак не удается расправиться, и каждую секунду возвращается взглядом к Сивому.       А в момент, когда он уже пересек половину площадки, одно из взрывающих заклинаний, что в изобилии разбрасывает идиот, с которым она сражается, рикошетит от ее щита. В следующую секунду их оглушает грохот — часть потолка обваливается, погребая самых неудачливых под обломками. Тонкс, пригнувшая голову в попытке спастись, выпрямляется, обшаривая взглядом уцелевших. Сивого среди них не видно, да и оставшиеся Пожиратели быстро сбегают прочь, подгоняемые яростными выкриками и пущенными вдогонку цветными вспышками.       Собственное дыхание шумное, затмевает все прочие звуки и даже мысли, но тело помнит, что ему нужно было куда-то туда, вперед, и Тонкс как в бреду шагает, спотыкаясь о каменные обломки, подскальзываясь на пролитой крови. Минерва и Люпин уже склонились над телом Билла. Тонкс подлетает к ним, и от одного взгляда на то, в какое месиво превратилось его лицо, желудок резко сжимается, подкатывая к самому горлу. Она отшатывается, покачнувшись, и инстинктивно цепляется за чье-то плечо рядом, чтобы удержать равновесие. Римус твердой рукой подхватывает ее, но лицо его абсолютно серое, а взгляд неподвижно останавливается на изуродованном лице молодого парня.       — Он жив, — отрывисто кидает Макгонагалл, не опуская палочки. — Он жив, ему срочно нужна помощь!       После этого восклицания будто спадает пелена замедляющего заклинания, и все разом начинают что-то делать, поднимать раненых и левитировать их в больничное крыло. Нимфадора вспоминает о своей руке только когда мадам Помфри всплескивает руками, усадив ее на соседнюю койку.       — Там… Билл… — шепчет она одними губами. — Помогите ему.       Мадам Помфри поджимает губы, но все же окидывает ее плечо взглядом и манит к себе какой-то пузырек.       — Мистер Люпин, будьте добры, — ворчит она, сунув пузырек ему в руку и уже отвернувшись к растянувшемуся на больничной койке у входа Невиллу, и колдует над ним, пока за ее спиной летают ингредиенты, смешиваясь в остро пахнущую мазь.       Римус, снова с трудом оторвав взгляд от Билла, поворачивается к ней. Тонкс сидит, не шелохнувшись, еще пару секунд, а потом отмирает и все-таки стягивает с плеча верхнюю мантию, морщась от каждого неосторожного движения. От не до конца схлынувшего после битвы адреналина ее до сих пор потряхивает, и она резко вздрагивает, когда Люпин, очистив рану, капает на нее зелье. Его рука замирает, но она, выдохнув, качает головой, безмолвно прося его продолжить и поднимает голову, не испытывая желания наблюдать, как медленно затягивается кожа. Вместо этого она смотрит на него. На то, как напряженно он щурится, а ноздри судорожно подергиваются, когда запах мази, которую Помфри наносит на раны от зубов оборотня, долетает до них слишком отчетливо.       Дергаться хочется от любого движения и возгласа, и Тонкс едва ли помнит потом половину своих же реплик и пересказа произошедшего Гарри, который почти сразу появляется в больничном крыле вслед за всеми. Зато лицо Билла стоит перед глазами очень отчетливо, даже когда его загораживают спины Молли и Артура. Тонкс со все нарастающим зудом в ладонях наблюдает отрешенным взглядом за тем, как гордо Флер вскидывает голову и отвечает Молли, как вырывает из ее рук мазь, и как обе они наконец начинают плакать друг у друга на плече.       Слезы наворачиваются и на ее собственные глаза, и, наверное, это они, смешавшись с болезненной остаточной тревогой, толкают ее на то, чтобы начать почти кричать прямо на виду у всех собравшихся людей, не обращая внимания на изумленные или сочувственные взгляды. Римус отводит глаза, бормоча что-то едва ли вразумительное, да и вся эта сцена быстро сейчас растворяется в торопливой суете при появлении Хагрида и дальнейшем ожидании прибытия министерских.       Они оба выходят из больничного крыла, и Тонкс, повернувшись на секунду, едва переставляет ноги, бредет по коридору, пытаясь найти незапертую дверь. Римус молча шагает следом, заходит в заброшенный класс за ней и они разворачиваются друг к другу во все том же растерянном молчании. Тонкс ловит взгляд его карих глаз, почти неразличимых в полумраке. Римус сам делает шаг, подступая к ней ближе.       — Останови меня, — он неверяще оглядывает ее, будто уверен, что все, что он видит, растает в предрассветном полумраке в любой момент. Тонкс отрицательно мотает головой и выдыхает едва ли не быстрее, чем он успевает договорить:       — Нет.       Римус подается вперед, почти падая ей на руки, и Тонкс едва успевает шагнуть ближе, покачнувшись от ощутимого веса мужчины. Кажется, если прислушаться, можно уловить хруст, с которым какая-то непреодолимая до этого преграда ломается где-то у него внутри. Тонкс обхватывает его руками, готовая стоять так столько, сколько ему будет нужно.       — Все это время, — глухо шепчет он, наконец слегка выпрямляясь и обхватывая ладонями ее лицо. — Я жил только на воспоминаниях о тебе. Каждый день в этой проклятой стае, — Тонкс сильно прикусывает щеку, на секунду крепко-крепко зажмурив глаза, а потом подается вперед, касаясь своим лбом его, и запускает пальцы в его волосы, успокаивающе поглаживая.       — Я здесь. Не воспоминание, а настоящая. Мы справимся с этим всем, вместе, только…. Только, пожалуйста, не уходи больше. Пожалуйста, Римус, останься со мной.       На этот раз сердце не успевает даже замереть в ожидании ответа, потому что Римус тут же мелко-мелко кивает, соглашаясь, и его руки перемещаются куда-то на плечи, спину, обхватывают ее крепче, притягивая к себе.       И Тонкс всхлипывает и тут же смеется, пытаясь вытереть выступившие на глазах слезы, но Римус все еще не выпускает ее из своих объятий, зато сам начинает покрывать ее щеки поцелуями, и Тонкс продолжает смеяться в голос, почти истерически, но впервые за этот год так громко и искренне. Потому что перед ощущением того, что он — рядом, и на этот раз надолго, навсегда с ней, отступает все, что было важно, что отравляло каждую мысль эти месяцы и не давало спокойно спать.       — Я так тебя люблю, — вырывается у нее полузадушенным шепотом, и ее солоноватые от слез губы находят его, и Римус отвечает — привычно мягко и вместе с тем поспешно, будто боясь проснуться в любой момент.       Оказывается, когда в поцелуе нет почти осязаемого отчаяния, нет чувства вины и немого прощания, он ощущается куда лучше, чем все, что было до. Он ощущается наконец чем-то настоящим.       Они покидают Хогвартс, крепко сцепив руки, и после того, как граница аппарации остается позади, Тонкс просто позволяет Римусу утянуть ее за собой. Закончился этот день, а вместе с ним, хочется верить, закончилась одна из самых отвратительных частей всей ее жизни. Она стоит под душем и пытается вместе со следами сражения смыть с себя все душащее ожидание, обиду и ужас. Пытаясь остаться, наконец, просто собой. И когда Римус обнимает ее, с трепетной сосредоточенностью обрабатывая бадьяном все мельчайшие царапинки, то, кажется, начинает получаться, поэтому Тонкс решает попробовать кое-что еще.       Она высвобождается из кольца его рук, садится на кровати и громко выдыхает. И она настолько отвыкла, что где-то в глубине души ядовитой змейкой скользит мысль, что ничего не получится, но Тонкс хватает Римуса за ладони и, закусив губу, смотрит ему в глаза, сосредоточившись. И когда его брови ошарашенно поднимаются, а сам он неверяще подается ближе, Тонкс смеется, потому что знает, что он увидел. Знает, что невнятно-серые последний год глаза теперь теплого карего оттенка, который в точности повторяет цвет его глаз. И теперь уже совсем не страшно — магия подчиняется ей легко, привычно, как делала это всю жизнь, стоит лишь чуть-чуть задуматься, поэтому она зажмуривается на мгновение и этот проклятый мышиный цвет волос отступает, сменившись ярко-розовым. Римус смотрит на это не моргая, будто бы вообще не шевелясь, а потом снова тянет ее к себе, крепко-крепко сжимая, будто она может исчезнуть.       — Дора, — он едва выдыхает это, беспорядочно касаясь ее кожи, сжимая в своей ладони ее пальцы и все никак не открывая крепко зажмуренных глаз. — Я люблю тебя, — Тонкс сжимает в ладонях его лицо, поглаживая кожу большими пальцами и ждет, пока он посмотрит на нее. Римус открывает глаза и тянет руку, заправляя ей за ухо прядь ярко-розовых волос. — Я бы никогда себя не простил, если бы навсегда лишилась этого из-за меня.       Нимфадора склоняет голову на бок, подчиняясь его касанию, и подается чуть вперед, побуждая его скользнуть ладонью по шее, вызывая этим касанием разбегающиеся по ее коже мурашки. Римус тяжело вздыхает снова, и как бы его все еще подавленный вид не отзывался внутри остаточным призраком боли, Тонкс знает, что заслужила эти извинения, поэтому молчит, лишь продолжая успокаивающе поглаживать его лицо. Люпин отрывает одну ее руку от себя и мягко сжимает в своей.       — Прости. Прости меня за все это. Я никогда не смогу исправить всю так глупо причиненную тебе боль, но я бы сделал ради этого все что угодно.       Тонкс чувствует, как подрагивают его пальцы и хрипит от волнения голос. Она глубоко вздыхает всей грудью и даже прикрывает глаза, прогоняя туманящие зрение слезы.       — Тогда пообещай мне кое-что, — она крепче сжимает пальцы, привлекая его внимание. Римус смотрит на нее, словно утопающий на спасательный круг, будто все еще боится следующих слов, но согласно кивает, забывая моргать и дышать.       — Я хочу, чтобы ты перестал винить себя за эту ошибку. Оставь это решение и этот выбор мне. И я прощаю тебя за все, что ты сделал, Римус Люпин, понятно?       Люпин кивает ее словам, выдержав внимательный взгляд точно таких же сейчас, как и у него, глаз. Тонкс устало приваливается к его плечу и сама не замечает, как тело, едва выдержавшее все напряжение этого долгого дня, постепенно отключается, проваливаясь в глубокий, крепкий сон.       Все еще сложно поверить, что за пробуждением больше нет наступающей на пятки разлуки и бега от самой себя. Но Тонкс научится помнить и об этом. Уставший Римус крепко, но спокойно спит рядом, а спутавшиеся во сне волосы все еще ярко-розовые. Плевать сто раз, что там творится во внешнем мире — огромную часть своей внутренней войны она уже пережила.       И за эти пару дней до похорон Дамблдора, что они проводят вместе, практически не разлучаясь, Тонкс меняет внешность по куче раз в день, не в силах насытиться вернувшейся к ней способностью. Римус, наблюдая за ней, потихоньку начинает улыбаться так же часто, как делал это всегда. И в очередной раз, когда она сидит за столом и возвращает волосам самый любимый розовый оттенок, он разворачивается к ней на своем стуле, отставляя в сторону кружку, которую держал до этого в руках, и тянет ее на себя. Тонкс поднимается, шагая ближе, и случайно выпускает из рук наколдованное зеркало. Римус успевает шепнуть заклинание быстрее, чем оно разобьется об пол, и Тонкс облегченно выдыхает, сдувая со лба челку. Он, все еще сидя, обнимает ее, а потом и вовсе соскальзывает на пол, обвивая руками ее ноги, прижимаясь лбом к ее животу. И Тонкс уже привычно запускает пальцы в его волосы, ласково поглаживая, наслаждаясь этим ощущением и тем, как он иногда задевает кончиками пальцев чувствительную кожу под коленками, посылая по телу горячие мурашки, греющие, будто маленькие разряды тока.       — Спасибо тебе, — шепчет он в ее кожу, через одежду обжигая живот горячим дыханием. — Я так благодарен тебе, Дора.       Интересно, она когда-нибудь привыкнет к тому, как особенно, по сокровенному это сокращение звучит от него? Хотя, пожалуй, она согласна каждый раз ощущать это заново.       На похоронах людей нескончаемо много — удивительно только, как им удается разместиться на берегу озера. Негромкий гул голосов, плотно опутывающий берег, вдруг перебивает странная, но при этом необычайно прекрасная музыка мертвенно-бледных водяных певцов, которой за считанные секунды удивительным образом удается усмирить все самые горькие мысли. Тонкс прижимается к плечу Римуса и ей кажется, будто в хор неземного языка вплетается хриплый, лающий смех и шорох иглы по поверхности пластинки, мелькает где-то среди полупрозрачных лиц взгляд ярко-голубых глаз и слышится: «Мисс Тонкс, не окажете мне услугу?». И наверняка должно быть страшно, потому сейчас они зашли за порог открытой войны дальше, чем когда либо до этого. Но Римус переплетает их пальцы крепче, не отводя печально взгляда от мраморного стола с телом Дамблдора, и ее собственный страх вновь утихает, подчиняясь одному его уверенному прикосновению.       Тонкс ищет в толпе Грюма, Молли, Билла, думает о том, смогла бы пережить этот год без них. Без травяного чая на кухне Норы. Без подарка Чарли на Рождество и без резкого, но не лишенного своего рода заботы нагоняя Грозного Глаза. Без той встречи в Кабаньей Голове, куда ей так просто и будто невзначай предложил пойти Дамблдор.       Когда они возвращаются домой, Римус чуть задерживается в прихожей, так что Тонкс успевает подойти к окну и опирается на подоконник, провожая взглядом маггловские автомобили, и когда он почти неслышно подходит, оказываясь прямо у нее за спиной, она запрокидывает голову назад, устало опираясь на его плечо. Его пальцы смыкаются в замок на ее животе, подтянув ближе к себе. Этот и подобные жесты стали такими привычными за несколько дней, будто так было всегда. Тонкс признается быстрее, чем успевает подумать:       — Сегодня во время этой музыки… я вспомнила Сириуса, — пальцы Римуса сжимаются чуть крепче, и Тонкс затихает, незаметно для себя ссутулившись, а потом разворачивается, утыкаясь носом в ворот его мантии и поглаживая напряженные плечи. Римус дышит тяжелее, чем обычно, прижимается к ее макушке, вдыхая запах ее волос, а потом глухо говорит:       — Я тоже.       Его руки подрагивают с каждой секундой все отчетливее, да и Тонкс кусает губы, часто моргая, а потом, будто очнувшись, опускается на пол, потянув его за собой, и опирается спиной о кресло. Римус сжимает голову руками, а потом вдруг говорит:       — Он бы наверняка был рад сейчас. За тебя… за нас, — Тонкс представляет довольную ухмылку Блэка и сама усмехается.       — Это точно.       Они снова смотрят друг на друга со слабыми улыбками и блестящими от слез глазами. Пока не становится проще вспоминать о нем, но по крайней мере, они оба впервые делают это с улыбками, немного дергано, но искренне посмеиваясь над историями, которые начинают вспоминаться одна за другой.       Когда звезда гаснет так близко от тебя, забирая с собой весь кислород, ослепляя и обжигая напоследок, важно помнить, что вокруг еще осталась вселенная.       И сегодня они вновь оказываются вдвоем на полу, объединенные общим горем. Но завтра Молли, ожившая от предстоящих хлопот, пригласит их на ужин в Норе. Билл, постепенно свыкающийся с приобретенными шрамами, передаст приглашение на свадьбу. Занятый больше обычного Грюм, взявший на себя управление Орденом после Дамблдора, попросит Римуса проверить перевод древних рун.       На этот раз Тонкс знает, что подняться с пола и пойти дальше им обоим удастся гораздо меньшей ценой.       Потому что теперь точно всегда есть, куда идти.