Шрамы не лгут

— С чего ты взял, что мне это интересно? Толчок был несильным, но обидным — тем более, что Иван этого не ожидал. — Вчера было... — пробормотал он, отступив на шаг. Иван растерялся, его собственное сопротивление было так велико, что наконец сломив его, он никак не ожидал отказа со стороны Тео. Он ему не верил: это казалось каким-то спектаклем, придуманным только затем, чтобы его, Ивана, позлить. — Хули ломаешься? — пробормотал он, не зная, как сказать то же по-английски. Ясно же, что Тео все равно девчонка или парень, так почему не он? Не Иван? Сам Ваня от присутствия француза дурел и, наверное, оттого не понимал, что для Тео может быть всё по-другому. И ещё Ваня спешил: сюда мог кто-то войти, например, мама, вечно сующая свой нос куда не надо, но без согласия Тео (согласия на что?) он уйти не мог. Тео что-то сказал, но Иван погруженный в себя и свои дикие, разнузданные чувства, не разобрал смысла. Он не решался больше его обнять, думая, что Тео его снова оттолкнет, ни сделать что-то ещё, поэтому просто стоял, сжимал кулаки и вдыхал его запах. — Ты как пёс, — рассмеялся Тео и потрепал Ивана по коротким растрепанным волосам, провел ладонью к затылку, коснулся задней части шеи, отчего Ваня ощутил, как по загривку побежали приятные мурашки. Злость мгновенно улеглась, вместо неё его затопило блаженство. «I wanna be your dog», — вспомнил Ваня слова из песни и поднял на Тео преданный взгляд. — Слушай, ты милый, но мне не очень интересно прятаться с тобой в темноте. — Тео, сам завороженный собственным действием или точнее производимым им эффектом, продолжал, едва касаясь пальцами, гладить Ивана по ключицам. Скользнул кончиками пальцев по горлу, на пробу обхватил его ладонью, как ошейником. Внутри образовался горький ком, так что Ивану захотелось его цапнуть, но он только сцепил крепче зубы. Черт его знает, что происходит, но Ивану было и страшно, и гадко, и хорошо так, что земля уходила из-под ног. — Я буду вечером на пляже, но прятаться не хочу. Ты меня понимаешь? Его голос стал тише. И ниже. Иван кивнул, потому что Тео ждал ответа, но едва ли на самом деле понимал, что тот говорит. Словно перестав быть собой, он потерся щекой о пальцы Тео, прижав их ладонью к себе. А когда Тео провел большим пальцем по его губам, раскрыл их и коснулся его кончиком языка. — Putain... qu'est-ce que tu fais?— Тео улыбнулся. — Скажи это на своем языке. — Что? — То, что сказал до этого. ”Wanna Be your dog”. Мне понравилось. Ваня удивился, что умудрился сказать это вслух. Вот дурак. — Это из песни, — он усмехнулся, тряхнул головой и сделал шаг назад. Почувствовал, как щеки заливает краска и неудержимо тянет поправить член. Требовалось усилие, чтобы не впечатать Тео в стену, чтобы потереться об него, как озабоченному псу. — Как знаешь, — пожал плечами Тео, вздыхая так, будто до этого задерживал дыхание. — Увидимся, mon petit moineau. Замешкавшись на пару секунд, Тео решительно толкнул дверь и вышел на крышу. «Ему придётся постараться, чтобы скрыть свой стояк в просторных пляжных шортах», — мстительно подумал Иван и пару раз весьма ощутимо приложился лбом о стену, пытаясь вправить себе мозги. Не помогло. Боль не отрезвляла, скорее, казалась приятной, а сам Иван улыбался, как идиот, чувствуя себя больным на всю голову и счастливым, как никогда. Эйфория не оставляла его и когда он спустился на террасу. На пляже уже играла легкая латиноамериканская музыка, по-вечернему мягкое солнце раскатывало по земле длинные ковры теней, и совсем не было ветра. Море вдали казалось гладким, как зеркало. Мама переоделась в белое с яркими цветами платье на тонких бретельках, а он был в том же в чем и с утра: джортсы, майка, сланцы. В номере мать уговаривала принять душ и переодеться, но Ваня не видел в этом смысла: он же не купался и не так уж сильно пропотел. Только нацепил купленные в Барселоне побрякушки на шею и запястья — что-то похожее он видел у Тео. А черная майка ему нравилась. — Ваня, ты взрослый парень! Сколько можно тебе объяснять? В таком климате нужно чаще мыться! Думаешь девушкам будет приятно с тобой танцевать, когда ты пахнешь потом?! — Хочешь сказать, что я воняю?! — Нет, но... это элементарные правила гигиены! Иван поднял руки поочередно, чтобы понюхать свои подмышки, ничего страшного не вынюхал и решил, что мама, как обычно, сильно преувеличивает. На всякий случай прошелся маминым дезодорантом, покрутился перед зеркалом, снова находя, что в общем-то он очень даже ничего, но хотелось чего-то большего. — Мам, а можно я ухо проколю? — Нет, ещё чего удумал? — А нос? — Нет! — Думаешь, это слишком по-пидорски? — Причем тут это? Просто зачем себя травмировать зря? — Мама появилась за его спиной в ванной, глядя на отражение через плечо. — Ты и так у меня красивый. — А ты зачем себя травмировала? — Я женщина, это другое. Меня даже никто не спрашивал, когда уши прокалывали. Они гноились ужасно, пришлось дать им зажить, а потом снова прокололи. И все по новой. Твоя бабка уж очень хотела мне свои серьги подарить, — мама прыснула. — На третий раз, я ей уже сказала: если на этот раз будут болеть, к черту твои сережки! Но ничего, зажили в итоге. А её серьги я и не носила почти. Очень уж громоздкие и страшненькие. Ваня слушал её вполуха, продолжая думать о своем. — А если я сам проколю, что сделаешь? — Скажу, что ты дурак, и повезу в больницу делать укол от столбняка. — А если я правое проколю? — Какая разница? — В правом серьги носят педики. — Ох, да что ты заладил! Танцы не танцуй, серьги не носи, слова доброго не скажи — вдруг за кого-то не того примут! Ты тот — кто ты есть, нормальный, здоровый парень, танцы и серьги не сделают из тебя кого-то другого. На тебя так мамки твоего друга влияют? Подумаешь, невидаль! — А что сделает? — спросил Иван, кинув на неё быстрый взгляд через зеркало. — Ничего не сделает! «Один раз не пидорас», — мелькнуло в воспаленном мозгу Ивана. А потом еще: «Лучше нет влагалища, чем очко товарища». — А что если я на самом деле не такой уж нормальный? — Ну что за глупости, Иван! — мама обняла его сзади. — У тебя нормальная семья, нормальные папа и мама, с чего бы тебе быть «ненормальным»? Серьезно, пропускай мимо ушей то, что говорит твой отец. Он слишком старомоден. А ты — добрый и хороший мальчик, я тебя очень люблю... Все с тобой хорошо!— она чмокнула его в щеку. — И заканчивай эти свои «а если», у меня от них уже голова кругом. — Почему ты от него не уйдешь, если он тебя бесит? Мама закатила глаза и опустила обнимавшие руки. — Это ты к чему вообще? Не поспеваю я за твоей мыслью что-то... Давай заканчивай тут, пойдём уже. Она поспешила в комнату, а Ваня продолжал смотреть в зеркало и строить себе рожи. Ему было восемь, когда она, схватив его, ещё совсем мелкого, в охапку, сбежала к бабушке. И бабушка, и он сам, и батя упросили её вернуться. Он сильно плакал и боялся переезда, разрыва, постоянных ссор. Боялся, что не увидит отца, к которому был тогда привязан, и ещё больше, что придётся жить с бабкой, которая сильно пила и иногда его поколачивала. И его, и мать. Отец, со всеми его минусами, маму никогда не бил, много не пил и оттого считался хорошим. Иван опустил голову и взглянул на себя исподлобья. Друзья его «полной» семье завидовали. Плюс батин автосервис и возможность погонять по бездорожью на развалюхах, сданных в утиль. Разбить их в хлам, а то и поджечь на свалке. Прибухнуть пивас, так что батя и слова не скажет. Даже похвалит и начнет свою юность вспоминать. А вот танцы, да, — проблема, как и манера болтаться перед зеркалом по часу, облегающие шмотки со стразами для тех же танцев, которые Ивану всегда втайне нравились. Внезапно вспомнилась сцена из детства, когда он нарядился в мамино платье для латины и туфли на высоком каблуке и, кажется, даже сделал яркий мейкап, как для выступления, а батя, увидев, просто прошел через комнату, взял его за шиворот и оттащил в ванную. Больно и обидно тёр лицо, почти утопив в проточной воде, и содрал всю одежду, приговаривая: чтоб больше никогда, слышишь, никогда в моем доме. Затем голого и рыдающего швырнул в ванну, включил холодный душ и вышел, захлопнув дверь так, что она чуть не слетела с петель. После этого запретил матери брать его с собой на уроки. Но они все равно иногда нарушали этот запрет, сначала тайно, чтобы «отец не узнал», а потом жизнь снова вошла в колею, и всё стало как раньше. Иван, правда, не сразу пришёл в себя, а может и до сих пор не пришёл: как сейчас помнил то жгучее унижение и стыд, что чувствовал тогда, понимая, что сделал что-то из ряда вон, хотя и не зная толком что именно. Уже потом ему ещё раз доходчиво объяснили, что стразы, шпильки, танцы и вообще любые проявления мягкости и яркости — для баб и педиков. А педиков, как однажды сказал один крутой парень с его параллели: «надо резать». Так что, можно сказать, легко отделался. Продолжая смотреть на себя в зеркало, Иван улыбнулся: из-за взгляда исподлобья улыбка выглядела зловеще, как оскал, — да, так хорошо, так правильно. Таким ему и следовало бы быть. Это и значит: нормальный парень из нормальной семьи. Пусть «пёсик», но могу и покусать. — Ваня! Ну сколько можно собой любоваться? — Иду! Он бросил последний взгляд в зеркало: никакого оскала, никакого пса, один только взъерошенный воробей. На ум пришел зеленый волнистый попугайчик, скачущий среди воробьев по оставленной после завтрака тарелке. И несмотря на жгучее чувство стыда, каждый раз сопровождавшее давнее воспоминание, Иван впервые за долгое время вспомнил также и радость, которую испытывал тогда, наряжаясь и имитируя выступление перед живым рукоплещущим залом. Ожидая заказ за столом на террасе, Иван искал взглядом стаю воробьев, принявших в свою компанию попугая, но вместо этого увидел целую стаю зеленых попугайчиков. Они деловито скакали под финиковый пальмой и искали семена в тени между плит тротуара. Мамы Тео без детей сидели за соседним столиком и открыто флиртовали друг с другом. Это выглядело нелепо, смешно и даже мило. Странный, перевернутый мир, — подумал Иван не без удовольствия. Мама старалась на парочку не смотреть, закрываясь от них картонкой меню. — Я всё понимаю, но не среди бела дня же, — пробормотала она, почему-то краснея. — Не пялься, Ваня. — Почему нет? — Это неприлично. — Вчера в баре ты вела себя так же, — усмехнулся Иван, желая её поддеть. — Я видел. Мама открыла было рот, но покраснела ещё гуще и смешалась. — Ну что за глупости, Ванюш, просто поговорила с симпатичным человеком, — она наконец нашлась со словами и накрыла его руку своей. — Но всё-таки не говори отцу. Ты знаешь, какой он. — «То, что произошло в Ситжесе, остается в Ситжесе», — засмеялся Иван, понимая, что попал в точку. Ему не было никакого дела до того, с кем флиртует его мать. Дома он мог бы устроить скандал: мол, какого черта? Ты ж моя мать и замужем! Но сейчас Иван бы предпочел, чтобы она была занята и как можно меньше совала нос в его дела. Складывалось что-то вроде негласного договора: я закрываю глаза на твои заигрывания с незнакомцами, а ты не лезешь ко мне с нравоучениями. Нечистая совесть обоих скрепляла это соглашение лучше всяких слов и подписей. — Рада, что у тебя улучшилось настроение, — буркнула мама. Ване и правда хотелось смеяться и танцевать. Словно у закручиваемых с силой внутренних гаек сорвало резьбу, дамбу прорвало и хлынувший поток чувств и давно сдерживаемых желаний затопил высушенную землю — не вымыл и не уничтожил всё, как он боялся, а напитал жизнью и какой-то бесшабашной смелостью. Наверное, он мог бы даже рассказать матери всё, но промолчал, потому что не хотел, чтобы она чинила ему препятствия. После ужина, который почти весь остался на тарелке, потому что Иван не мог есть из-за переполнявших его чувств, мама снова утащила его прогуляться, а когда они вернулись, вечеринка была уже в самом разгаре. Сразу, не откладывая, Иван втянул мать за руку в толпу, возвращая ей обещанный танец. Танцующие, как и в прошлый раз чуть потеснились, освобождая им место в центре, кто-то их узнал, раздались одобрительные выкрики. Краем глаза Иван увидел машущего ему Терека, о существовании которого почти забыл, нашел взглядом Тео и Алю — они стояли рядом, улыбались друг другу и о чем-то разговаривали. Сердце пропустило удар, но Ваня не удивился — он знал, что так будет: эти двое не могли не познакомиться. Сейчас ему хотелось, чтобы они по крайней мере смотрели на него, а не друг на друга, пока он сам делает вид, что ему нет до них никакого дела. Иван двигался свободно и легко, мешая технику сальсы с шагами бачаты. Мама улыбалась и восхищалась каждым новым поворотом и «волной», но Иван ловил себя на том, что танцевать с ней ему слишком легко и потому скучно. После танца с мамой, воодушевленный хлопками и выкриками из толпы, он поддался чужим обнявшим его рукам и прижался к какой-то бойкой испанке. Тело её было мягким и упругим, горячим от движения, алкоголя и внутренней свободы. Ему было хорошо с ней, они не произнесли ни слова, а когда музыка смолкла, девушка прижалась к нему всем телом и поцеловала его — пьяно и с языком, так что Иван не успел ничего толком понять. Отстранившись, она разразилась бурной и смешливой тирадой на испанском, указывая на кого-то в толпе, взяла его за руку. — Ноу. Грасиас. Май амигос зеар, — Иван наугад ткнул пальцем в противоположную сторону и высвободил руку. — Меня ждут друзья. Испанка пожала плечами и скрылась среди танцующих. А может, стоило согласиться? Набухаться, переспать с этой девчонкой? Судя по поцелую, она бы дала. Было бы о чем трепаться потом в гараже с друзьями, и батя бы гордился, но сам он хотел другого. Сердце предательски трепыхалось в горле от одной мысли об этом «другом» и не позволяло зайти дальше, чем объятия и взаимная дрочка, даже в воображении. Последние всполохи заката на небе уже отгорели. На пляж опустились густые безлунные сумерки, над пляжем зажглись гирлянды желтых лампочек. Людей было ещё больше, чем вчера, так что Иван потерял из виду и мать, и предполагаемых друзей, застыл на пару секунд в дезориентации среди пьяной, полуголой, танцующей толпы. Кто-то узнавал его и пытался вовлечь в танец, Иван поддавался, обнимал и кружил то одну, то другую девчонку, потом вдруг ощутил на лопатках мужскую руку, прижался и, ощутив в одно мгновение чужое возбуждение и терпкий мужской запах, отпрянул прочь. Незнакомый парень белозубо улыбнулся, поднимая руки, мол, извини, и закрыл глаза, танцуя в одиночестве, пока его шею не обвили ещё чьи-то руки. Кажется, этому парню не было дела до того, танцует ли он один, с девушкой или с парнем. Ему было хорошо и с самим собой. Разогнавшееся было от испуга сердцебиение наскочило на внезапную мысль, что и ему, Ивану, должно быть, хотелось бы так же, и вместо паники по телу разлилось облегчение и уже знакомая эйфория вседозволенности. Иван снова попытался выбраться из толпы, на этот раз не уступая попыткам вовлечь себя в танец. Очень хотелось пить, поэтому он подошел к бару. — Алкоголь не продам, — сказал знакомый бармен. — Сигареты тоже. — Стакан воды, — попросил Иван. Тот хмыкнул, налил в стакан воды из бутылки, кинул туда лёд и лимон. Обвел взглядом толпу и толкнул стакан к Ивану. — Спасибо. Ваня сделал глоток, наблюдая, как бармен наливает пиво. В его обыденных действиях было нечто успокаивающее. Он ведь поддержал его вчера. Наверное, и сам гей — знал, о чем говорил. — Сколько тебе лет? — спросил Иван, пытаясь прочесть, что написано на бейджике. — Джавьер? — Хавьер, — невозмутимо поправил тот. — Двадцать три. — А мне шестнадцать. Бармен кивнул и улыбнулся краем губ. Не зная, что ещё сказать, Иван, уперся предплечьями о стойку, в одной руке сжимая холодный стакан, и оглянулся назад. Увидев Тео и Алю, поднял руку и помахал им, как будто это не он страстно вымаливал у Тео свидания всего пару часов назад. В обществе флегматичного бармена он и сам чувствовал себя увереннее и спокойнее. Заметив его, Тео направился к бару, а Иван с гулко стучащим сердцем уставился на свой стакан. Бармен Хавьер, налив очередному гостю напиток, скользнул взглядом по вечеринке, посмотрел на нервно переступающего у стойки Ивана и усмехнулся. — Что? — с вызовом бросил Иван и не к месту вспомнил, как вчера, еще до того как обосрался с Тео и истерикой, курил из его рук. Это предстало в воображении так живо, что он застонал в голос и треснулся лбом о стойку. — Два бокала шабли, — сказал подошедший к бару Тео. — Привет, Ваня, — раздался голос Али с другой стороны, и Ивану пришлось поднять голову, чтобы ей кивнуть. Она была все также ослепительно красива в своем простом желтом сарафане, почти без макияжа, с прямыми русыми волосами, свободно струящимися по спине. Насколько всё было бы проще, будь я ею, подумалось вдруг. В паре метров от Али он заметил Терека, подающего ему какие-то странные знаки. Точно, он же и ему много чего вчера наобещал. — Я не понимаю, ты меня преследуешь или избегаешь? — шепот Тео обжег Ивану загривок. — Скажи честно, ты со мной играешь? — Нет, — Ивану было на удивление приятно слышать раздражение в голосе Тео. Чувствуя бегущие по спине мурашки и разливающуюся по телу слабость, он повернулся к Тео, посмотрел ему в глаза, на губы, снова поднял взгляд и отчетливо произнес: «Гав!» — и для верности повторил на английском:«Вуф, вуф». Тео застыл в недоумении, потом рассмеялся и, игнорируя поставленные перед ним бокалы, Алю и бармена, притянул Ивана к себе. Ваня не сопротивлялся, наоборот, он разомлел от поцелуя, пытался его углубить, запустив пальцы в густые кудри Тео. Краем сознания он понимал, что целуется с парнем посреди толпы, но сейчас это только заставляло сердце биться ещё чаще. Когда довольный Тео отстранился и подхватил бокал, Иван ещё несколько секунд смотрел на него влюбленными глазами, потом перевел взгляд на бармена, который нарочито невозмутимо протирал полотенцем стаканы, на Алю, которая, тихо усмехаясь сама себе, болтала в бокале вино, держа его за тонкую ножку, и на Терека за её спиной, застывшего с по-детски раскрытым ртом. «Зачем тебе так много?» — вспомнил Иван его вчерашний вопрос. Страшно подумать, что малой думает о нём теперь, когда стал свидетелем еще и поцелуя с Тео. Рука француза всё ещё лежала на его бедре, и Ивану было приятно её тепло. — Аля, это Терек, — сказал Иван, надеясь отвлечь внимание мелкого приятеля от себя, а заодно избавиться от докучавшего обещания. Тот мгновенно покраснел, вытер ладонь о бриджи и шагнул к стойке, протягивая Але руку. Девушка посмотрела на Терека, потом на Ивана и спросила по-русски: — Ты издеваешься? — Он хотел с тобой познакомиться, я обещал, вот и всё. Она смотрела на Ивана несколько секунд, на него и всё ещё обнимающего его Тео, который с любопытством прислушивался к диалогу, в котором ни слова не понимал, потом протянула ладонь отчаявшемуся было Тереку. — О чем вы говорили? — спросил Тео, пока Аля объясняла Тереку, что тому ничего не светит. Терек бросал на Ваню полные мольбы взгляды, но Иван решил, что он свою часть договора выполнил, а остальное — не его дело. Сейчас Терек казался ему чересчур маленьким и навязчивым, его дружба и расположение заставляли чувствовать себя в компании Али и Тео самозванцем, и хотелось, чтобы он куда-нибудь исчез, желательно вместе с Алей, баром, вечеринкой и мамой. Но едва ли это было возможно. — Неважно. Давай уйдем отсюда? — Куда? Иван пожал плечами. — Туда, где нет людей. Тео бросил взгляд на Алю, допил вино и кивнул. Расплатившись с барменом, который, убирая посуду, неожиданно подмигнул Ивану, Тео взял его за руку. Поцелуй в щеку и его многозначительное «увидимся» Але больно кольнули, так что Иван в отместку сердечно распрощался с барменом, называя его Хавьер, будто они знакомы уже тысячу лет. Ване было смешно и противно от себя самого, от глупой ревности, которая вспыхивала каждый раз, когда Тео смотрел на Алю, и злобного удовлетворения от того, как Тео стиснул его руку, тоже ревнуя его к бармену. Но несмотря на зеркальность реакций, Ваня не был уверен, что чувства действительно взаимны. Для него бармен был только способом позлить Тео, но Тео действительно нравилась Аля, Ваня был в этом почти уверен. И тем сильнее ему хотелось отсюда уйти. Целоваться они начали уже в лобби отеля, продолжили в лифте, вывалившись из него на ночную крышу, которая, как ни странно, была незаперта. Погруженные в вязкую темноту, бассейн и бар пустовали, с пляжа доносились крики, смех и густые басы ночной дискотеки. Стягивая на ходу одежду друг с друга, целуясь и смеясь, они пытались столкнуть один другого в воду, пока не свалились туда оба, поднимая тучи брызг. Пока наконец, устав от борьбы и сняв с себя последние мокрые, облепившие тело тряпки, не приникли друг к другу, ощущая кожей каждый мускул другого. Иван чувствовал, как у него дрожат ноги — до того ему хотелось, чтобы Тео на этот раз сам сжал его член. В голову лезла сентиментальная чушь, и он едва сдерживался, чтобы её не озвучить. «Же тэм» — откуда это вообще взялось в его голове? — У тебя же не было ничего до этого с парнем? — спросил Тео ему в губы, скользя ладонью по пояснице к ягодицам. — Было. С тобой. — сжав зубы, ответил Иван, хотя понимал, что Тео спрашивает не о вчерашней дрочке. Он невольно подался вперед, подальше от его пальцев на своем анусе, наткнулся обнаженным членом на пенис Тео и едва от этого не кончил. От поглаживаний Тео хотелось выть, и Иван понял, что рано или поздно даст ему: не сегодня, так завтра, в любом случае — скоро, потому что времени у них оставалось в обрез. Нужно только нагуглить всю возможную инфу и порно по этому поводу. — Перестань. Не так. Не сегодня, — взмолился он наконец, вцепившись в плечи Тео и приподнимаясь на носочки, избегая сомнительной, но на удивление приятной ласки. — Как насчет завтра? После завтрака? Мои матери и сестры уедут гулять по Барсе. Придешь ко мне, воробушек? — Тео улыбался, но выглядел очень заинтересованным. — Я очень хочу тебя трахнуть. Он произнес это Ване на самое ухо, прикусив и оттянув мочку, одновременно, накрывая его член своей рукой. И хотя Ваня понимал, что его тупо разводят на секс, как какую-то тупую телку, — он слышал миллионы историй о подобных подкатах от приятелей, но вряд ли когда-либо сможет рассказать свою хоть кому-либо, — он всё же проблеял: «Окей, туморроу» и, обхватив шею Тео, принялся вколачиваться в его кулак. В воде было неудобно, естественная смазка смывалась, трение норовило стать болезненным, к тому же Ивану хотелось оградить свой зад от дальнейших приключений хотя бы до завтрашнего утра, поэтому он попятился к кромке бассейна и, подтянувшись на руках, уселся на бортик. Тео расценил его действия по-своему. Подошел ближе, притянул Ваню за шею для поцелуя, а потом наклонился и взял его хуй в рот. Наверное, даже признайся Тео ему в любви, это не произвело бы на Ивана такого эффекта, как обычный среди опытных любовников минет. У Вани не было опыта, зато было много внутренней гомофобии, из-за которой отсос Тео преисполнился для него символизма и значения: ему казалось, что взять в рот можно только у горячо любимого существа, поэтому наряду с восхитительными физическими ощущениями он вдруг ощутил такой восторг и признательность, что наконец поверил во взаимность и сдался своей любви окончательно и бесповоротно.