Их «ничего» и «это» (Their "nothing" and "this")

— Neil's POV — Моё тело — осквернённый храм, уже не святыня. Моё тело — это целая карта войны, кровавого боя и невыносимой боли. По ней, словно по древнему пергаменту, можно разглядеть хронологию событий моей необычайно интересной, но полной печали жизни. Жизни Натаниэля, который во мне умер. Жизни Нила, который во мне родился и остался. Мои шрамы — это горькое напоминание, такой себе выжженный «отпечаток прошлого», который мне никогда не забыть. Запечатлённые моменты из моего детства, что были подарены мне моим отцом. Балтиморский Мясник. Натан Веснински. Это имя боялись произносить вслух. Обычно его произносили шёпотом, потому что одно лишь упоминание заставляло всех затаить дыхание от ужасов, которые этот монстр творил со своими жертвами. Он — не человек. Это монстр. Человек такого бы не смог совершить. Человек не способен на такое зверство. Одной из этих жертв был я. Если задуматься, получается, что именно я единственный, кому удалось выжить. Поэтому могу смело назвать себя довольно везучим. Изувеченная кожа — это вечное напоминание о моей истории, о пережитой мной смерти и удивительном возрождении. Словно феникс, восставший из пепла, я прошёл сквозь адский огонь. Меня ломало физически, но морально я остался несгибаемым. Иногда я удивляюсь, как мне удалось не потерять рассудок и кому из моих предков благодарить за эту невероятную стойкость? Однако... Удастся ли когда-нибудь забыть те ощущения, которые поглощали изнутри моё сознание и душу? Та ужасная боль, что рвала мои кости и мышцы изнутри. Вечный запах крови, сгоревшей плоти, куски мяса — всё до сих пор так ярко в моих воспоминаниях, словно это было вчера. Боль. Много боли. Ещё больше боли... С каждым днём слово «боль» приобретало новые, более глубокие значения в моей жизни. Казалось бы, что ещё можно придумать? Как ещё можно пытаться физически сломать человека так, чтобы у него уже не было ресурсов жить эту жизнь? Ощущения были настолько невыносимыми, что хотелось вылезти не только из своей кожи, но и из своей души. Куски воспоминаний до сих пор приходят мне в ночных кошмарах, показывая ещё большую изобретательность в издевательствах отца над моим телом. Хотелось просто в какой-то момент покончить жизнь самоубийством, потому что эти пытки были дьявольскими. Но это желание каждый раз останавливала мама. Я не мог её бросить одну. Если моя жизнь была ничего не стоящей, то жизнь моей матери такой не была. Она была для меня важной. Возможно, не самой лучшей мамой в мире. Зато единственной, кто всегда был на моей стороне. Она никогда не обнимала ласково. Не говорила, что любит меня. Она просто была рядом, и мы вместе убегали. От крови, от убийств, от кошмаров. От отца и его палачей. Неважно куда. Хоть на край света. Было бесчисленное множество новых городов, стран, перелётов, вымышленных фейковых имён, историй жизни. Но всё когда-то заканчивается. Он её подстрелил. Он её убил. Она умерла на моих глазах некоторое время после того, как нам удалось оторваться от преследования, на пляже в Калифорнии. Всё так ясно, но одновременно как в тумане. Её тело я кремировал собственноручно. Море, запах бензина, яркое пламя, кровавый закат, запах гари, сумерки, отдирание того, что осталось от моей матери, и закапывание её останков на пляже. Это были детали ещё одного ада в моём изувеченном болью и страданиями сознании. Я видел за свою жизнь смерть много раз. Но сгоревшее тело матери той ночью оставило в моём сердце бездну, которая, казалось бы, никогда ничем не наполнится. Я остался один. Затем было множество событий, которые закрутили мою жизнь во все стороны и всё в корне изменили. Изменили меня, моё восприятие мира, мою судьбу. Милпорт, ложь, новые люди, экси, снова новые люди, экси, Кевин Дэй, экси, ложь, экси, Пальметто, экси, «Лисы», экси, Колумбия, экси, сокрытие прошлого, экси, поиск своего места, экси, Морияма, экси, смерть, экси, Рико, экси, боль, экси, Миньярды, экси, «это», экси, выживание, экси, смерть отца, экси, новая семья, экси, реабилитация, экси, чемпионат, экси, победа. Хоть сейчас всё и наладилось, но я всё ещё не могу нормально воспринимать своё изувеченное тело. События, которые произошли в Эверморе с Рико и воронами в их так называемом «Гнезде», и последняя встреча с отцом и его приспешниками нанесли мне ещё больший физический урон. Они дополнили моё лицо и руки ещё большим количеством напоминаний об ужасном прошлом. Собственное отражение в зеркале иногда не на шутку ужасает. С каждым днём я учусь принимать свою внешность и свои недостатки. Цвет волос, глаза, черты моего лица. Всё очень сильно напоминает моего ныне уже, благодаря Стюарту, покойного отца. Я до сих пор безудержно радуюсь каждый раз мысли, что я теперь наконец могу быть там, где хочу. Без страха. Мне не нужно убегать ни от убийц, ни от семьи Морияма. Мой отец наконец мёртв, и мне не угрожает ничего. Я под защитой семьи Морияма. Таково было соглашение между нами с Ичиро. Нужно лишь закончить универ, стать профессиональным игроком в экси и платить за свою защиту 80% от годового дохода. И я считаю это довольно удачным развитием событий в моём случае. Это касается и Кевина с Жаном. Все мы разные люди. Каждый из нас пережил свои кошмары. Все мы чем-то или кем-то травмированы. Сложные. Главное — найти в толпе «своих» сложных людей. В этом мире есть ещё один такой же сложный человек, как я. Человек, который меня понимает без слов. Человек, который принял всего меня. Это был нелёгкий путь. Каждый шаг давался с болью, с сомнениями, с тенью прошлого, что не отпускала. Но я рад — нет, благодарен — что мы прошли его вместе. В нём столько боли. И внешней, и той, что прячется где-то глубоко под кожей — во взгляде, в молчании, в тех пустых ночах, когда сон так и не приходит. Я вижу это, потому что знаю это. Мы оба — сломленные. Его шрамы — зеркало моих. Его молчание — продолжение моей тишины. И, возможно, именно поэтому мы держимся вместе. Потому что когда боль живёт в обоих, появляется шанс, что она перестанет быть такой одинокой. Мы дополняем друг друга — не идеальные, не целые, но настоящие. В моей жизни было много скверного, непонятного, неопределённого, неизвестного, болезненного, но самым большим и поразительным открытием для меня стал именно он. Наше «ничего» и «это». Наша ненависть. Одна сигарета на двоих. Одна крыша на двоих. Молчаливые разговоры обо всём и ни о чём. Отпечаток ключей от его машины на моей ладони. 102%. «Да» или «нет»? Наше «ничего» и «это» — так мы называли ту невидимую нить, что связывала нас, хотя мы оба отчаянно отрицали её существование. Наша «ненависть» пылала ярче любого чувства, что я знал раньше. Она была настолько интенсивной, что граничила с одержимостью, заставляя нас искать друг друга, даже когда разум кричал остановиться. Помню первые разы, как мы делили одну сигарету на двоих, вдыхая дым, что смешивался с нашими скрытыми мыслями. Каждый вдох был словно признание, молчаливое понимание того, что мы застряли в этой странной ловушке. Но по-настоящему интимными были те моменты, когда мы прятались на крыше вдвоём. Лишь само небо и ночь становились свидетелями наших «разговоров» — взглядов, вздохов, едва заметных движений, что говорили больше, чем тысячи слов. Это всё было не просто так — мы говорили и молчали, ненавидели и привыкали. Звёзды безмолвно наблюдали за нами. Город внизу засыпал, а мы были пробуждены. Посиделки на крыше — до безобразия банальные, но, чёрт возьми, какие же романтичные. Часто его рука случайно или не совсем случайно касалась моей, и это прикосновение пронизывало меня электрическим током, рассеивая всю злость, всё притворное равнодушие. Я никогда первым не касался его. Даже когда очень хотелось. Это было молчаливое правило нашего «ничего». Ещё чаще между нами было не просто молчание. Это был язык душ, что говорили без слов. Взгляды, вздохи, едва заметные движения, которые рассказывали больше, чем тысячи сказанных слов. Иногда были разговоры. Разговоры абсолютно обо всём: о страхах, гнездившихся в душе, о надеждах, которые мы так тщательно скрывали, о обыденности и намёках на то наше «ничего», что каждый раз тянуло нас друг к другу. Под нашим общим небом, где единственным светом был скользящий по небу месяц, мы позволяли себе быть настоящими. Иногда, в той тишине, что дышала тайнами и секретами, его взгляд задерживался на моих губах. Секунда, минута, час, вечность. Его лицо наклонялось, медленно, почти невесомо, пока наши дыхания не смешивались. Поцелуи были разными: то несмелыми, словно какой-то эксперимент, исследование, вкус дыма и алкоголя на его языке, но всё такое знакомое; то наши поцелуи были требовательными, нуждающимися, глубокими, превращаясь во взрыв всех скрытых эмоций, что тлели между нами. В каждом движении его губ, в каждом нажатии его руки к моей израненной шрамами коже под одеждой я чувствовал смесь ненависти, влечения, отчаяния и понятия «это» между нами, которое крепло с каждой такой встречей. Его пальцы то скользили вверх по моей руке, то уже пробирались под край моей одежды. Лёгкое прикосновение его тёплой кожи к моей, израненной шрамами, более холодной от ночного воздуха, вызывало мурашки. Это были не просто прикосновения — это было вторжение, такое бесспорное, в моё личное пространство, в мои защитные барьеры. Каждая мышца напрягалась, а я и не отодвигался. Наоборот, подавался навстречу этому новому, запретному ощущению. Пальцы нежно касались кожи, вызывая дрожь, которая проходила сквозь всё тело. Я не знал такого. Это было для меня в новинку. Ощущения нарастали, как волны, медленно катящиеся к берегу, угрожая поглотить меня целиком. Его ладони ложились на мою талию, притягивая ближе, и я чувствовал тепло его тела сквозь ткань, что уже не казалась преградой, а лишь тонкой завесой. Мои пальцы бессознательно зарывались в его волосы, когда он это позволял, а дыхание становилось неровным. Никому не было позволено видеть мою обнажённую изувеченную кожу, но ему я позволил. Даже больше. Я позволил ему увидеть свою обнажённую душу. Каждое его движение было обещанием и вызовом одновременно. Ненависть растворялась в ночной прохладе, оставляя лишь пульсирующее напряжение, которое было сильнее любого слова «любовь». Мы просто были. Рядом. И этого было достаточно. Многочисленные поцелуи, «это», первый раз, ничего между нами, секс, нет никаких нас, «ничего». Всё было просто, всё было сложно. Всё было по-нашему. Отпечаток ключей от его машины на моей ладони был не просто следом металла на коже. Это был отпечаток его присутствия, его власти, его постоянного влияния на мою жизнь. Я чувствовал их тяжесть даже тогда, когда рядом не было ключей и не было его, будто они были приятным клеймом на моей ладони, на моей душе. 102% – это наша личная сложная математика, абсурдная, как и всё между нами. Она означало полное погружение, абсолютную отдачу, даже если это вело к разрушению. И постоянный вопрос, висевший в воздухе, как невидимая завеса, разделявшая нас: «да» или «нет»? «Да» на что-то, что меняло понемногу всё, или «нет», чтобы оставить нас в этом удобном, но изнуряющем небытии. Я до сих пор не знаю правильного ответа, но всегда отвечал и буду отвечать ему уверенное «да». Для него этот ответ никогда не изменится. Эндрю Джозеф Миньярд. Он является моим началом, он является моим концом. Он является моей болью и является моим исцелением. Никогда бы не подумал, что могу испытывать такой спектр чувств к одному человеку — от жгучей ненависти до безудержной, почти безумной привязанности. Своими устами он целовал мои так, словно следующей секунды уже не наступит, словно весь мир должен рассыпаться в пепел вместе с этим поцелуем. Безумно и неудержимо, горячо и пылко, каждое движение его губ и рук оставляло на мне отпечаток, проникающий глубоко под кожу. Руками, касаясь моих шрамов, он будто лечил их своими движениями пальцев. Щекотно и приятно, целительно и успокаивающе. Лёгкие, почти невесомые прикосновения вызывали приятное тепло, разливались по телу целительной волной, успокаивая не только физическую боль, но и давние, глубокие душевные раны. Зубами и устами он оставлял новые следы возле давно знакомых мне изгибов и огрубевших неровностей — тех, что когда-то были кровоточащим месивом на моей коже. Интимно и опасно. Возбуждающе и без вариантов на спасение. Очередной его укус, каждый поцелуй затягивал меня всё глубже в эту бездну под названием «это». В неё я готов нырять с головой и утонуть, в ней я готов себя убить и там же быть похороненным, если это будет означать быть рядом с ним. Моё сердце бьётся быстрее, разбивая обычный ритм. В нём заполняется пустота его ненавистью, его процентами — той неуловимой смесью, что делает его таким особенным для меня. Он никогда не морщился от моих шрамов, ему никогда не было противно от моего прошлого. Он никогда не смотрел на меня с жалостью или ужасом, как это делали другие. Он просто понимал, молча принимал каждую частичку меня. И я чувствую к нему то же самое — безусловное принятие, которое не требует слов. От раздумий меня отвлёк лёгкий шорох рядом на кровати. Один из наших пушистых котят, словно тень, запрыгнул на кровать и немного разбудил Эндрю, который сладко спал рядом. Через несколько секунд четырёх лап на кровати стало вдвое больше, и они, игриво суетясь, начали гоняться друг за другом у наших ног, создавая лёгкий беспорядок. Мы завели двух котиков совсем недавно. Это решение было довольно спонтанным, но одним из лучших. Мне никогда не надоест смотреть на лицо Миньярда, словно на тончайшее произведение искусства. Кажется, я с закрытыми глазами могу вспомнить мельчайшие его детали: каждую линию, каждый изгиб, каждый оттенок. Его светлые волосы в лучиках утреннего солнца делали его ещё более сияющим и ангельским, хотя нрав был далеко не таким. Его лицо и тело казались той статуей, которой восхищаешься, придя в музей, и засматриваешься на неё минутами, часами, днями, пытаясь найти истинный смысл, вложенный творцом в своё произведение искусства. Я чувствовал, как каждое дыхание молчит, потому что боялся разрушить эту иллюзию совершенства. Несколько секунд или минут спустя Эндрю распахнул свои глаза, которые на солнце казались вообще карамельными. Их взгляд был глубоким и проницательным, казалось, он видел сквозь меня, читая каждую мысль, каждое чувство. Он продолжил смотреть в мои, не моргая, и этот взгляд был словно магнит, притягивающий к себе всё моё внимание. В этот момент я забыл обо всём на свете, кроме его присутствия, его глаз, его лица, что так и манило прикоснуться. Рядом всё так же играли наши котики. Перепрыгивая то с него на меня, то с меня на него, не нарушая магию момента, они были словно свидетелями нашего тихого, но такого насыщенного общения. Не знаю, сколько мы так лежали и смотрели друг на друга, но без слов было понятно, что мир остановился, и в нём только мы — две отдельные вселенные, сошедшиеся в одну точку. Потом блондин потянулся, его мышцы напряглись, демонстрируя силу. Он достал правой рукой пачку сигарет, лежавшую на тумбе, взял одну и прикурил, подпирая голову рукой. Он сделал пару затяжек, всё так же пристально глядя в мои глаза, и дым тонкой струйкой поднимался в утренний воздух. Через мгновение он протянул сигарету мне. Я тоже сделал несколько затяжек, не нарушая зрительного контакта, словно мы говорили друг с другом через эти невесомые облачка дыма. Комната была наполнена мягкими отблесками солнечных лучей, проникающих сквозь полуоткрытые шторы. Из распахнутого окна слегка веяло свежестью — прохладный утренний ветерок качал занавеску, которая вяло колыхалась, то и дело вздыхая. Шум улиц сливался с шёпотом дыма. В воздухе смешались табак, утренняя влага и что-то ещё. Когда сигарета погасла, Эндрю стряхнул её остатки в пепельницу и произнёс, его голос был тихим, но решительным: — Да или нет, Джостен? — Утреннее да, Миньярд, — ответил я, чувствуя, как тепло разливается по моему телу. Он лениво пододвинулся ближе ко мне и коснулся рукой моего обнажённого живота. В этот момент мне показалось, я почувствовал целую стаю бабочек внутри, как бы это банально ни звучало. Блондин медленно провёл рукой по краю моих боксёров, точно дразнил, и каждое его движение было вызовом. Коты, словно поняв, что им здесь сейчас будет не место, переместились на пол и побежали в соседнюю комнату, продолжив играть между собой, оставляя нас с этим неотвратимым притяжением. — End of Neil's POV — — А если я отвечу «нет»? — голос Эндрю прозвучал немного хрипло, глаза смотрели спокойно, почти безэмоционально. Между ними повисло невидимое напряжение. — Тогда я сделаю всё законное и незаконное, чтобы превратить его в вечное «да». Ты от меня так просто не избавишься, — ответил рыжий, глядя прямо в его глаза, принимая этот вызов. — Оу... Аж так? Интересно, надо будет как-нибудь проверить, я это учту, — блондин самодовольно подметил, и в его взгляде мелькнула хищная искорка, пробираясь рукой к наполовину возбуждённому члену Джостена. Он начал едва заметно и лениво двигать рукой вверх и вниз, но долго это не продлилось. Вдруг Эндрю навис над ним. Тень его тела окутала Нила, зафиксировав его руки над головой и удерживая их одной своей, блондин начал неистово целовать, покусывая и облизывая губы рыжего парня. Другой рукой он продолжал исследовать тело под ним дальше. Каждое движение было требовательным, полным скрытой страсти. Однако Джостен в долгу не остался. Он так же настойчиво работал своим языком и периодически кусал губы Миньярда в ответ, чувствуя солёный привкус его кожи. Когда они отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание, рыжий не стал терять время и начал целовать его шею, нежно покусывать, а затем зализывать места укусов, оставляя засосы. Это было любимое запретное удовольствие, вызывающее мурашки по коже. В ответ Эндрю начал ощупывать и крутить соски Нила, его пальцы были словно разряд электричества, приговаривая что-то параллельно о том, что Кевин снова будет заглядываться с молчаливым вопросом на отметины на шее. В его голосе было равнодушие по мнению других, но огненно-волосый различал в нём лёгкий оттенок удовольствия от будущей реакции Дэя. Ведь тот всё-таки точно им немного завидовал. Нил лишь любезно улыбнулся и продолжил свою провокацию. Эта игра была привычной, почти ритуальной, и Нил чувствовал в ней своеобразное наслаждение — не только от прикосновений, но и от предвкушения лёгкого недовольства Кевина, он точно будет ворчать из-за того, что это привлекает излишнее внимание. Через некоторое время Миньярд переместился к самим соскам и начал оставлять пылкие засосы рядом, вызывая новый всплеск ощущений. Каждое прикосновение, каждый покрасневший след был отметкой, которая оставалась не только на коже, но и в воздухе между ними, наполняя комнату невидимым, но ощутимым напряжением и страстью. — Какая хорошая месть, Эндрю, буду делать так чаще ради этого, — прошептал рыжий, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. — Знал бы ты, как сильно я тебя иногда хочу прибить, ненавижу, — пробормотал он в ответ, но в его голосе тот слышал лишь едва заметную нежность. Блондин, казалось, имел свой собственный, только ему понятный «дизайн» для сосков Нила: он то легонько прикусывал их, то нежно потягивал, то прокручивал между пальцами, добиваясь идеальной реакции. Его язык скользнул по чувствительному кругу кожи вокруг соска, оставляя блестящую влажную полоску, что заставило Нила одновременно вздрогнуть от холода и тепла. Через мгновение он повторил движение и с другим, доводя Нила до тихого, приглушённого стона, вырвавшегося сквозь сжатые губы. Слюна Эндрю была обжигающей, и Джостен чувствовал, как она растекается по коже, оставляя за собой не только влажность, но и интенсивное жжение, которое обещало ещё большее. — Знаю, я прекрасно это знаю, — ответил рыжий, прижимаясь ближе, почувствовав пальцы своего парня, которые медленно скользнули вниз, оставляя горячий след по залитой слюной коже. Они остановились на одном из многочисленных шрамов, пересекавших живот Нила – рельефная, белёсая линия, которая когда-то была кричащей раной. Блондин коснулся её кончиком пальца, проведя вдоль, будто читал неизвестный текст. В его прикосновении не было ни жалости, ни отвращения, лишь сосредоточенность, почти научное любопытство. Он провёл по нему языком, словно пытался его залечить. Тут же он проследовал за другим шрамом, исчезавшим уже в районе рёбер, и Нил почувствовал, как по коже прошёл холодок, несмотря на горячие прикосновения Миньярда. Это был другой вид интимности – не только телесной, но и той, что обнажала прошлое, выставленное на обозрение в виде искорёженных линий. Эндрю склонился ниже, едва слышно вдохнув воздух над шрамом, будто пытаясь почувствовать историю, которую тот скрывал. Затем он поднял взгляд, и в его глазах, которые ещё мгновение назад были сосредоточены на теле, Нил увидел понимание. Миньярд знает много историй, связанных с его шрамами, но ещё до сих пор не все. Джостен вообще не любил об этом говорить. Только под определённый градус алкоголя. Тут Нил почувствовал, что ему в бедро упирается что-то твёрдое и горячее. Он сразу же понял, что проснулся не только Эндрю, но и то, что было у него в боксёрах. Блондин стал опускаться ниже, его поцелуи пылали следами по каждому дюйму неровной кожи, будто тот сейчас собирается съесть Джостена целиком. Эндрю добрался до пупка и принялся старательно его лизать, глядя на огненно-волосого парня очень одержимыми глазами, что обещали полное покорение. А это заводило не на шутку. Нил уже так нуждающе хотел ощутить горячий ротик блондина на своём члене, желание жгло изнутри. Молчаливая игра взглядов между ними затянулась, но в конце концов Миньярд спустился ниже и коснулся языком ткани трусов, медленно облизывая уже возбуждённый член сквозь ткань. Нил ахнул, воздух застрял в горле, а Эндрю лишь довольно хмыкнул, продолжив свою сладкую пытку. — Прекрати, я хочу почувствовать твой язык без этой чёртовой ткани, — выдохнул Нил страдальческим тоном. — А что мне с того, м? — его голос звучал тихо и провокационно. Глаза оставались нейтральными, не выдавая истинных эмоций. — Да что хочешь, только не дразни, — голос рыжего сорвался на едва слышный стон. — Я обязательно возьму своё, даже не сомневайся, услуга за услугу, — тот посмотрел нечитаемым взглядом из-под лба, скрывавшим целый водоворот эмоций, наконец снял боксёры с Джостена и подул на головку давно уже возбуждённого члена, который только и ждал случая покинуть наконец невыносимые оковы нижнего белья. Нил шумно вдохнул воздух через рот, чувствуя нарастающее напряжение. Блондин удобнее устроился между бёдер и лизнул головку, а затем взял член у основания. Он стал медленно посасывать, а Нил затаил дыхание, каждая клетка его тела напряглась в ожидании. Миньярд каждый раз брал его всё глубже в рот и медленно ласкал яички нежными, но властными прикосновениями. Эндрю проводил языком от мошонки до головки. Это делалось медленно, почти издевательски. Миньярд пытался смаковать момент, вытягивая из Нила каждый стон. Затем его язык стал проходить по отверстию уретры, вызов за вызовом, заставляя того корчиться от желания. — Боже... Кто бы мог подумать, что твой рот настолько невероятен, знаешь... — улыбка скользнула по губам рыжего, неудержимая, полувосхищённая, полусмущённая. Он выдохнул, теряясь в удовольствии. Его пальцы невольно сжали простыню, а спина немного выгнулась, отдаваясь каждому прикосновению. Он взглянул вниз, глаза затуманены, тяжёлое дыхание сбивалось на каждом слове. — Заткнись, Джостен, а то передумаю, — на это блондин слегка прикусил его ниже головки, и медноволосый выгнулся, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. Эндрю был мастером этого, тонко ощущая грань между удовольствием и невыносимым ожиданием, и умело держал рыжего на этой грани, выжимая из него все соки. Миньярд однозначно знает, как это правильно делается. Движения были мастерски отточены, каждое прикосновение было выверено до совершенства, но всё это было невыносимо и медленно. Он хотел его грязно и вульгарно, без лишних церемоний. Нил не сдержал стона и почувствовал, как лицо Эндрю расплылось в едва заметной улыбке. Редкое зрелище. Он начал интенсивно двигать головой, а младший стал бессознательно толкаться к нему в влажный и такой тёплый ротик глубже, словно голодный погружался в бездну. Ощущения были невероятные. Вдруг, неожиданно для Нила, он выпустил член изо рта, на что получил недовольное «ох!», но немедленно взял в рот яички и начал их посасывать, компенсируя внезапное отстранение. Джостен чувствовал, как внутренний огонь разгорается, распространяясь по венам, заставляя кровь пульсировать сильнее. Он закрыл глаза, пытаясь удержать в себе этот вихрь ощущений, эту почти боль, обещавшую невыразимое наслаждение. Руки невольно сжались в кулаки, впиваясь в простыни, пока тело дрожало от напряжения. Эндрю же, казалось, наслаждался каждой его реакцией, его лицо было спокойным, но в глубине карамельных глаз пылал огонёк азарта. Он сделал ещё одно медленное, издевательское движение языком по всей длине, а затем ещё раз сосредоточился на головке, заставляя Джостена застонать громче. Этот стон был словно музыка для блондина, подтверждение того, что его «пытки» действуют, и Нил полностью отдался ему на милость. Через мгновение рот Миньярда наполнила тёплая горьковатая сперма. Похоже, ему не было противно, а наоборот, он проглотил всё, с выражением полной удовлетворённости. Огненно-волосый парень лежал, закатив глаза, тело бесстыдно дрожало от наслаждения освобождением и кайфом — это лучше любого наркотика. Вдруг, почувствовав, что его берут под колени, а ноги ложатся на плечи Эндрю, он едва сдержался, чтобы не пискнуть. Блондин прижался языком к входу и начал медленно облизывать края, помогая пальцами углубиться, методично растягивая Нила. Тот не сдерживал стонов и уже открыто толкался к Эндрю, нетерпеливо намекая, что хочет большего. Тем временем Миньярд дотянулся до подушки, под которой ещё с прошлой ночи так любезно лежала клубничная смазка, которая только и ждала своего звёздного выхода. Выдавив достаточное количество на пальцы, блондин продолжил углубляться внутрь влажного и горячего входа, который так и приглашал. Джостен очень сильно сжимал его пальцы, ещё больше возбуждая этим блондина. — Ты что-то хотел? — спросил Эндрю, его голос был бархатным, полный любопытства. — Да, чтобы ты заткнулся и выебал уже меня наконец, Миньярд. Я не могу терпеть! — Нил почти кричал, голос срывался на хрип. — Вот ты бесстыдный грубиян, фу, — блондин прикусил внутреннюю сторону бедра рыжего мальчишки, добавляя боль и наслаждение в один момент, продолжая растягивать вход, — неужели так сильно не терпится потрахаться? Умоляй меня лучше, Джостен. Забыл своё место? Иначе я сейчас оставлю тебя здесь так и пойду пить своё утреннее американо. Одно слово, шесть проклятых букв, а у Нила начинает кружиться голова. Он хотел услышать мольбы, хотел услышать его жалкое «умоляю». Мир размывается, оставляя лишь их с Эндрю. — Ай! Какое ещё, к чёрту, американо, куда ты намылился в такой момент? Перестань меня дразнить, сколько повторять... — дыхание Нила сбилось, весь словарный запас, словно кто-то забрал из головы. Хотелось только одного: полного, отчаянного освобождения. — Что, что ты там бормочешь? Не понимаю, что тебе нужно. Или я тебя просто плохо слышу? Обычно ты гораздо чётче и по делу разговорчивее, Джостен, — старший не унимался, его глаза сияли хитрым огоньком, ему нравились эти мольбы и беспомощность, что раскрывалась перед ним. Ему нравилось, что от него зависели. Пальцы проникали теперь глубже и медленнее, дразня. Нил начинал трястись от ощущений, которые дарили ему пальцы внутри, так мастерски зная, куда и как именно нужно двигаться. — Войди в меня. Эндрю, заставь меня стонать под тобой. Сильно хочу твой чёртов член в себе! Умоляю... — отчаянно просил тот, не имея сил терпеть больше. Это было выше его сил. — Оу... Совсем другое дело, Джостен, вот так бы сразу. Вот можешь, когда захочешь, — довольно произнёс блондин, погладив бедро рыжего. Он осторожно снял с своих плеч ноги парня и оставил по их бокам, располагаясь удобнее к входу в такое желанное тело. Нил сразу же скрестил ноги на его бёдрах, притягивая как можно ближе. Миньярд хотел ещё подразнить, но после слов младшего уже и сам едва мог терпеть, едва сдерживался, чтобы не войти по самые яйца и интенсивно трахать Нила. Эндрю прекрасно слышал, как под ним довольно стонут от наслаждения во время того, как пальцы двигались всё глубже. К влажному и пылающему от возбуждения входу теперь был приставлен массивный возбуждённый член, который до чёртиков медленно входил только пока головкой, снова будто издеваясь. Даже попытки Нила податься навстречу не увенчались успехом, потому что ему за это прилетел шлепок по члену, где совсем недавно блондин водил своим горячим языком. Тело сразу же вздрогнуло, а сам Джостен сжал Миньярда внутри себя, реагируя на удар, что подарило Эндрю новые ощущения. — М-м-м... Как ты меня сжимаешь, напоминает наш первый раз на крыше, помнишь? Аж яйца сводит, чёрт, — толчком Эндрю вошёл в рыжего полностью, касаясь простаты и этим заставляя тело Нила содрогаться от импульсов, тот в ответ крикнул не своим голосом. Джостен был хорошо растянут, но возбуждённый член вратаря всё равно чувствовался слишком массивным. Он заполнял все его внутренности, даря звёзды своими толчками. — Сильнее... Какого ты там тормозишь... Нахрен, оттрахай меня, как последнюю суку. Не сдерживайся, прошу. Я сейчас взорвусь, если ты не... — не смог закончить предложение Джостен из-за вспышек в глазах на желанное резкое и грубое движение блондина в нём. Это рай? Или это ад? Это чистый наркотик, эйфория, наслаждение. Неважно, что это. Не хочется, чтобы этому когда-либо вообще наступал конец. Если с Эндрю, если именно так, то неважно где, Нил готов на всё ради этого, ради них, ради этих ощущений. Миньярд входил резко, по самые яички, заставляя выгнуться в спине и даря головокружение на грани с обмороком. Им обоим было жарко, мокро, невыносимо. Они словно выпали из этой вселенной, отдаваясь ощущениям и друг другу. Эндрю двигал бёдрами, не жалея стонущего парня под ним, который уже сорвал голос от частоты вбивания в него членом. Так ему было хорошо. Они «ненавидели» именно так, нежности были ни к чему обоим. Руки Миньярда нашли своё место на ягодицах рыжего. Он с силой то сжимал половинки, то просто периодически ударял по ним ладонями. Нил упал головой на собственную руку и просто подавался бёдрами вперёд, наблюдая за тем, как блондин в него вбивался. Чёрт, на это хочется смотреть вечно. Член Нила снова встал и хотел должного внимания. Его вторая рука уже тянулась к стояку, но она была остановлена ударом. Миньярд, продолжая трахать своего парня, сам положил руку на фаллос рыжего, начал ему дрочить и приносить двойное немыслимое удовольствие. Комната наполнилась вульгарными звуками. Стоны, шлепки тела о тело — они словно были рождены только для этого момента уединения. — Не смей себя касаться и кончать, я не позволял, понял? — из мыслей об оргазме Джостена вывел серьёзный предупреждающий тон Эндрю. Он хоть осознаёт, как это возбуждает? Полная задница. В ответ он мог только тихо скулить и продолжать стонать, не сдерживая свой голос, полностью отдаваясь ощущениям, моменту искушения и наслаждения. Миньярд стал резче толкаться в его тело, затем он поменял угол проникновения. Нил не сдержался и, сам того не ожидая, ярко застонал, как последняя шлюха, и начал ещё сильнее кричать от удовольствия. Услышав это, старший наклонился к нему и начал страстно целовать, облизывая и покусывая губы своего младшего. Рыжий парень не отвечал, слишком занятый ощущениями внизу и спереди. Его разрывало на части от удовольствия, он был на грани обморока. — Джостен, знаешь, сколько бы мы этим ни занимались, а ты всё так же узкий, как и в первый раз, чёрт, это словно лучший влажный сон, — прохрипел Эндрю, несколько раз ещё толкнувшись и с глубоким шумным выдохом обильно излился в него. Он вновь потянулся к члену огненно-волосого парня, который всё ещё стоял, и несколькими движениями руки попытался довести его до конца снова. Миньярд вышел из тела Нила, сперма начала вытекать из пульсирующей раскрасневшейся дырочки. Он вновь приблизился лицом к эрекции Джостена, очень порнушно высунув язык, продолжил дрочить рыжему своей рукой дальше. Тот от этой картины перед своими глазами Нил тут же кончает на лицо и язык блондина. Это произошло с громкими возгласами, его трясло от оргазма, от этих головокружительных ощущений и сокращений внутри. Долго же он этого ждал. Всё лицо Миньярда было покрыто белой жидкостью, которая тягуче стекала по коже вниз, а на языке был вкус спермы, он тут же начал её медленно смаковать с вызовом в глазах. Кажется, от этой картины сейчас снова кое-кто потеряет голову и кое-что встанет. Эндрю отстранился и ещё раз взглянул на пульсирующую дырочку рыжего, из которой всё ещё тягуче вытекала сперма Миньярда. Если бы он умел рисовать, он бы нарисовал сотни картин этого прекрасного вида, но никому и никогда бы не показал. Это только его. Это принадлежит только ему. Это никто больше не увидит. Он ещё немного полюбовался своей работой, а затем двумя пальцами щедро собрал сперму, соблазнительно вытекающую из отверстия. Когда его пальцы полностью были в собственной белой жидкости, он взял ими ещё часть спермы со своей правой щеки и протянул два грязных пальца младшему. Нил понял намёк сразу, приподнялся на локтях и покорно начал с причмокиванием облизывать фаланги с коктейлем их спермы, не отрывая взгляд от глаз Эндрю. На этот жест блондин немного пошевелил пальцами, углубившись в ротовую полость медноволосого, и начал тереть подушечками его горячий и влажный язык. Слюна и сперма вытекали из уголков рта. Он приоткрыл рот Нила и расположил два пальца так, чтобы высунутый язык оказался в центре. А эти его голубые глаза... Этот взгляд... Он выедает душу. Картина на миллион. Сцена из порно. Миньярд снова почувствовал приближение эрекции. Иногда его пугало то, какое влияние на него оказывает этот идиот. Это был очень интимный момент окончания их акта «ничего». На языке Джостена был сладко-горьковатый вкус, ведь на пальцах Эндрю остались ещё остатки клубничной смазки, которую он использовал для растяжения его дырочки пальцами раньше, поэтому смесь была клубнично-спермовая. Вкус невероятный. — В этот раз я выбрал вкусную смазку, я молодец, — гордо прокомментировал Нил, продолжив смаковать ладонь Эндрю, играя языком с его пальцами, облизывая каждый сантиметр и игриво стреляя глазами в своего парня. — Прекращай, а то ты больше сегодня не встанешь, если мне сейчас опять сорвёт крышу от твоих чёртовых соблазнов, — с темнотой и опасностью во взгляде прокомментировал действия рыжего Миньярд, ненадолго отведя взгляд. — Тогда не смотри, тоже мне угрозы нашёл. Может, ты просто сам этого хочешь повторно и не можешь признать? Я тебя не соблазняю, кому ты сдался, не вводи себя в заблуждение, — Нил как раз лизнул внутреннюю сторону указательного пальца, облизывая в следующее мгновение медленно свои губы и высунув язык в конце. Дразнился. На это Эндрю схватил его за подбородок и приблизился к лицу, оставив несколько сантиметров. Кажется, рыжий мог слышать, как быстро бьются их сердца. — Не нарывайся, болван, а то я слов на ветер не бросаю. Ты же прекрасно знаешь меня, — с вызовом кивнул вратарь и смачно чмокнул Нила в нос, лизнув его губы, а потом прижался своей левой щекой к его и начал тереться, оставляя часть спермы на его коже. — Как же это грязно и противно, прекрати, — хихикая, Джостен начал от него отстраняться, пытаясь отдалиться, потому что действо действительно не из гигиеничных. — Ты смотри, какой чистюля стал, а пару минут назад тебя ничего не смущало и ты кричал от удовольствия, когда мой член долбился в твою простату, а сперма брызгала фонтаном, или это не грязно и противно, а? — злорадно констатировал факт блондин и потянул рыжего за собой на кровать. Они вместе упали, как неживые, на скомканное постельное бельё. — Фух, тихо, Миньярд, не разрушай момент, потому что это было очень мощно. Я словно отбегал несколько таймов в экси без перерыва против сильной команды, — прохрипел младший, пытаясь найти удачную позу, в которой не так будет болеть поясница из-за их, очевидно, интенсивной утренней «зарядки». Его голос был глухим от усталости, но в то же время полным странной нежности. — А нечего было на меня так пялиться с самого утра. Сам виноват со своими глазищами, — Эндрю, не открывая глаз, лишь откинул голову на подушку, потирая шею и лениво вытягивая левую руку вверх. Его голос был ровным, как всегда, но в нём чувствовалось необычное удовольствие. — Я вообще просто лежал и тебя не трогал! Ты первый начал со своими «да»-ками и «нет»-ками, я теперь ещё и провокатор, оказывается. Знал бы ты, что я сейчас чувствую! Меня бесстыдно обвинили! — вскрикнул Нил, зарываясь лицом в подушку, продолжая пыхтеть уже в неё. Его рыжие волосы рассыпались по белой ткани, создавая яркий контраст. Блондин наконец открыл глаза, его взгляд был расслабленным и красноречивым. Он вытянул ногу и легонько толкнул рыжего, заставляя того перевернуться на спину. Но тот лениво перевернулся обратно. — И я тебя ненавижу на все сто два процента, Джостен. Давай подумаем о чём-нибудь вроде завтрака... Я так голоден, что сейчас начну есть тебя снова. И меня точно хватит ещё не на один раз — чего не скажешь о твоей тушке. Пойдём в душ, смоем это всё, мы грязные, — предложил он, протягивая руку и касаясь кожи Нила. В ответ он не услышал ни слова — тот молчал, лишь недовольно сопел. Несколько секунд комнату окутывала тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Миньярд внезапно, но игриво, напал на Нила, прижимаясь к его спине сзади, и едва ощутимо укусил за плечо. От неожиданности тот вскрикнул и начал брыкаться, пытаясь вывернуться из его хватки. — Да или нет, идиот? Я же с тобой разговариваю, а в ответ тишина. У тебя язык отняло или после бешеных оргазмов мозг отключился? — вратарь продолжал удерживать своего парня на месте. — Та ну тебя с твоими вопросами, Миньярд! Да! Сколько раз повторять, дурачок?! — наконец воскликнул Нил, освобождаясь из рук Эндрю. Он молниеносно вскочил с кровати и бросился в ванную комнату, в чём его покойная матушка родила, оставив за собой лёгкий шлейф клубничного запаха смазки. Вслед за своим рыжим «чудом» с кровати поднялся и блондин, лениво поплёлся следом, его шаги были размеренными, а движения — привычными. Прихватив с тумбочки пачку сигарет и зажигалку, он скрылся за дверьми. Где-то в соседней комнате двое котов синхронно переглянулись. Они всё никак не могли привыкнуть к такому бурному проявлению «ненависти» своих хозяев. Но в этом были свои бесспорные плюсы: им никогда не было скучно, однозначно нет. Ежедневно их ждало новое «шоу». — • — • — Нил влетел в ванную комнату, лихорадочно закрывая за собой дверь, хотя прекрасно знал, что это не остановит Миньярда. Он опёрся спиной о прохладное дерево, пытаясь восстановить дыхание, пока лёгкая дрожь пробегала по его телу. Наконец он смог взглянуть в зеркало. Его растрёпанные рыжие волосы торчали во все стороны, глаза сияли хищным блеском, а на щеке виднелось лёгкое покраснение от подушки и следы собственной спермы, которые оставил ему своей щекой Эндрю. Он провёл пальцами по своим шрамам, выделявшимся на коже, вспоминая каждую историю, стоявшую за ними. Иронично, как его тело, изувеченное прошлым, теперь могло быть настолько живым и чувствительным к чьему-то прикосновению. Через несколько секунд дверь отворилась, Нил быстро переместился в душ. Блондин вошёл, его лицо было таким же каменным, как всегда, но во взгляде читалась какая-то непонятная мягкость. Он прошёл к раковине, открутил кран, чтобы набрать холодной воды в стакан, стоявший рядом, и сделал глоток, а затем, не спеша, закурил. Тонкий клубок дыма поднялся в воздух, смешиваясь с паром, начинавшим заполнять небольшое помещение. Огненно-волосый парень тем временем включил воду в душе. Горячая вода мгновенно окутала его, смывая усталость и остатки утренней интенсивности. Он позволил каплям стекать по его волосам, по лицу, по телу, которое когда-то считал разрушенным. Сейчас, стоя под душем, он чувствовал странную свободу. Каждый шрам, каждый рубец рассказывал историю выживания, а не поражения. А новые засосы и покрасневшие следы от зубов по всему телу свидетельствовали о том, что он желанный. Эндрю стоял у раковины, смотря на отражение Нила сквозь завесу дыма и пара. Он молчал, но его присутствие было таким же ощутимым, как и сама вода или дым сигарет. Они не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга. Их молчание было насыщенным, наполненным общим прошлым, настоящим и намёками на будущее. Вдруг Нил почувствовал, как блондин подходит к душевой кабине. Миньярда не интересовал ответ «да» или «нет» на этот раз. На самом деле он всегда знал ответ. Эндрю протянул руку — его пальцы коснулись влажной кожи рыжего, а затем без лишних слов он отодвинул шторку. Тёплый пар моментально окутал его тело, но он не вздрогнул. Нил, взглянув на него, увидел, как Миньярд потушил сигарету и оставил её на краю раковины, после чего ступил под струи воды. Они стояли рядом, позволяя воде смывать всё лишнее. Руки Эндрю скользнули по плечам рыжего, словно проверяя, здесь ли тот ещё, не призрак ли. Нил лишь тихо спросил: «Могу ли я?» — и получил в ответ кивок от блондина. Он тоже кивнул, коснувшись одной рукой его щеки, смывая остатки собственной спермы с кожи Миньярда, а другой — спины, ощущая горячую кожу под ладонями. Ни единого слова — лишь глубокие вдохи и шёпот воды. В этом общем пространстве, под струями, сливавшимися в один поток, их шрамы — физические и душевные, прошлое и боль казались менее значимыми. Оставалась лишь простая, чистая присутствие друг друга. Было странно, как в таком обыденном моменте, как общий душ, они могли найти такой глубокий покой и взаимопонимание. Через несколько минут Джостен потянулся за мылом, намыливая мочалку. Эндрю молча взял её из его рук и начал осторожно, но уверенно, наносить пену на спину Нила. Он тщательно вымывал всё тело, проводя пальцами по каждому изгибу, по каждому шраму, словно читая их историю. Это было молчаливое разрешение, молчаливое принятие. Нил прикрыл глаза, наслаждаясь этим знакомым прикосновением, которое было одновременно нежным и властным. Он почувствовал, как мышцы расслабляются под умелыми руками. На мгновение мир сузился до этих двух фигур под душем, до запаха мыла и тёплого пара. Когда Миньярд закончил, Нил повернулся лицом к нему, и теперь уже его руки начали нежно намыливать грудь и плечи вратаря. Их взгляды встретились сквозь струи воды, и на какое-то короткое, но вечное мгновение, в глазах Эндрю промелькнула та редкая, почти невидимая улыбка, которую видел только Нил. Это было их личное, секретное «да», тихое подтверждение, которое не требовало никаких слов. Выйдя из ванной, где воздух ещё был влажным от пара, они оделись в привычные спортивные штаны и футболки. Волосы Джостена, всё ещё влажные, курчавились вокруг лица, а блондин просто вытер их полотенцем, не заботясь об идеальной причёске. Они вошли на кухню, залитую мягким утренним светом, проникавшим сквозь окно. Эндрю, как всегда, занял своё место у кофеварки, его движения были чёткими и привычными. Вскоре запах свежесваренного кофе уже витал в воздухе. Он наполнил две кружки крепким чёрным кофе, добавив в свою ещё и несколько кубиков льда – неизменная привычка, которая всегда вызывала у Нила лёгкое удивление. Пока кофе заваривался, Нил достал из холодильника яйца и бекон. Их роли на кухне были давно распределены: Миньярд отвечал за кофе, Джостен – за еду, если это, конечно, не были хлопья с молоком. Иногда было лень что-то готовить. Как только они сели за стол, из-под него сразу же появились две пушистые тени. Котики, почувствовав запах еды, уже ждали свою порцию внимания и завтрака. Один из котов мяукал настойчивее, теревшись о ноги Нила, тогда как другой спокойно сидел рядом, выжидая, но его взгляд, направленный на миски, был не менее красноречивым. Нил, улыбаясь уголком губ, поднялся. Он наполнил их миски сухим кормом и водой, и коты сразу же набросились на еду, забыв о всей своей кошачьей гордости. Джостен начал их ласково гладить. Это была их ежедневная, милая традиция, которая добавляла немного тепла и хаоса в, казалось бы, суровую жизнь. Эндрю, бросив короткий взгляд на эту картину, лишь едва заметно вздохнул, но ничего не сказал. Он никогда не признался бы, что привык к этому рыжему дурачку и двум шерстяным комочкам, которые жили с ними. Завтрак прошёл в относительной тишине, нарушаемой лишь стуком вилок о тарелки и звоном кружек. Каждый был погружён в свои мысли, но эта тишина не была напряжённой или неловкой. Она была комфортной, наполненной невидимыми нитями взаимопонимания, которое они культивировали месяцами. Нил наблюдал, как Эндрю ест, его лицо было задумчивым, а глаза – сосредоточенными на тарелке. Иногда их взгляды встречались, и тогда Нил видел в этих золотистых зрачках всю сложность их мира, всю глубину их чувств, которые они так тщательно скрывали от других взглядов, но все и так всё давно знали, каждый раз выспрашивая подробности. Когда тарелки были пусты, а кофе выпит, блондин отодвинул стул. — Пойдём? — коротко спросил он, вставая. Это «пойдём» означало их привычный путь к стадиону на утреннюю тренировку. Огненно-волосый парень кивнул, поднимаясь следом. Они снова были готовы к вызовам дня, к крикам тренера, к боли на поле. Однако, несмотря на всю внешнюю суровость их дней, они несли в себе тихое, невидимое для других обещание. Это обещание выпестовалось в утренних привычках, в их интимностях в постели и не только, в молчаливых целительных прикосновениях в душе, в спокойном присутствии, и даже в обыденном кормлении своих пушистых компаньонов. В этом и заключалось их «это», их «ничего» — их собственное, ненавистное счастье и скрытая любовь, о которых они не собирались никому признаваться вслух. Никогда. Это была их общая тайна, выпестованная из боли и найденная в хаосе. В этом причудливом «ничего» — в этих утренних постельных играх и перепалках, укусах и сквозь ненависть просоченных словах — и заключалось их «это». Их общая согласие. И так, день за днём, они жили этим. Их обоих это вполне устраивало. Их «ничего» и «это». Их ненависть. Одно жилище на двоих. Одна сигарета на двоих. Одна крыша с небом на двоих. Молчаливые разговоры обо всём и ни о чём. Двое котов. Отпечаток ключей от машины Эндрю на ладони Нила. Отпечатки присутствия друг друга на телах и в душе обоих. 102%. «Да» или «нет»? С тобой всегда «да». День за днём они жили этой сложной, но такой настоящей истиной, шаг за шагом двигаясь вместе.