Мимолётности

В комнате, разбросанном пустыми бутылками, сидел Дазай Осаму. В руке держал последнюю, в которой ещё был алкоголь. Фёдор Достоевский шагнул в эту комнату и оглянулся: ну и бардак. Неудивительно, пьяные люди и не на такое способны. Он присел на корточки перед Дазаем и задумчиво взял одну из пустых бутылок, оглядывая надпись и градус. Саке, шестнадцать градусов. Не сравнится, конечно, с водкой на его родине, но учитывая, сколько Осаму уже выпил за вечер... — Сколько тебе нужно прикончить бутылок, чтобы опьянеть? — спрашивает Достоевский, откладывая бутылку в руке в сторону. Он принялся убирать подальше все остальные, чтобы не мешались. — Хм, — задумчиво тянет Дазай и тоже смотрит на бутылку с надписями на ней, словно это могло ему дать какой-то ответ. — Парочка бутылок? — И ты всё это опрокинул в себя? — ответ Достоевскому не нужен, он итак видит всё прекрасно, понимая, что к чему. — Эх, а я ведь хотел расспросить тебя о некоторых вещах, но зная, что ты пьян и без каких-либо проблем выдашь мне всё... Думаю, будет нечестно, если я воспользуюсь твоим состоянием, так что, пожалуй, не стану. Достоевский встаёт, чтобы уйти, но за его одежду хватают, останавливая. Осаму не видит промелькнувшую довольную улыбку на лице Фёдора, которую тот поспешил спрятать. Последняя бутылка с алкоголем в руке оказывается опрокинута в сторону. — С каких пор ты стал таким честным? — хмыкает Осаму. Фёдор поворачивает голову в его сторону и видит пьяную улыбку. Интересно, в самом ли деле Дазай опьянел или хотел таковым казаться перед Достоевским, чтобы позволить прежде всего самому себе признаться в сокровенных вещах? Ими хотелось поделиться, рассказать хоть кому-то, но Осаму не мог допустить из-за собственных соображений. — Прошу, расспроси меня... Я так это люблю. Дазай готов поклясться, что видел, как на какое-то мгновение загорелись аметистами глаза в приглушённом свете. Фёдор повернулся всем корпусом к Осаму и вновь присел на корточки перед ним. Прохладная ладонь ощутила жар от горящих щёк, а улыбка сама по себе растянулась на губах, стоило увидеть на себе внимательный взгляд. Его глаза смотрели с замиранием сердца на Фёдора, а губы приоткрылись, не в силах сдержаться в выдохе. — Я хочу отвечать на все твои вопросы, — пьяный лепет. Достоевский это осознаёт, но ему так лестно в моменте. — Хочу позволить тебе блуждать руками под кожей, хоть в самые рёбра заберись... — Ох, какой ты милый, — улыбка на лице становится ощутимо шире. — Тебе так нравится, когда я с любопытством спрашиваю всё, что мне интересно? Дазаю нравится, когда его спрашивают, а Фёдор этим и занимается. Спрашивать и забираться под кожу к Дазаю ему тоже нравится. Нравятся его реакции, как возбуждается мозг, присущее напряжение на уровне эдак ниже живота, как раскрывается человек и позволяет творить с собой всё, что заблагорассудится, давая заглянуть глубже, чем кому-либо прежде. Достоевский оглаживает прохладными пальцами щеку Осаму, а тот и не прочь, льнёт, пади так, что скоро и вовсе замурчит, подобно кошке. Скоро рука согреется. — Для меня это отдельный вид интима с тобой, — отвечает Дазай, улыбаясь. — Я чувствую, как ты изучаешь меня изнутри, как устроены мои мозги, словно смотришь в микроскоп. Это неописуемое удовольствие... Фёдор хмыкает. Не столько из-за льстивых слов, сколько от покрасневших кончиков ушей у Дазая. — Прозвучало пошло, хах, — карие глаза отводят в сторону, будто в смущении. В самом ли деле Дазай смущён или хочет таким показаться в этот момент? — Меня всё устраивает, — Достоевский прикрывает глаза на какое-то время. — Это в самом деле возбуждающе. — И меня. — Славно. Они оба сейчас улыбаются и вновь смотрят друг другу в глаза. Дазай видит, как интересом загораются глаза Достоевского, а Фёдор, в свою очередь, ощущает возбуждение на дне карих. — Что ж, тогда займёмся нашим «интимом»?