Мимолётности

Она прекрасна. Боги, как же она восхитительна. Её бледная кожа, глаза – точно чароит, неровное дыхание, которое нельзя определить по шумному вздоху, а лишь по неестественно увеличивающейся порою грудной клетке. Ощущать её вес на себе потрясающе, пусть поначалу она и пыталась держаться сама, но Дазай вовремя предотвратил эти жалкие потуги неудобства: достаточно было одной рукой схватить за бедро, сжать, а прижаться к своему лицу помочь второй за поясницу. Достоевская смирилась и позволила себе полностью опуститься на его губы. А ведь всё начиналось с его простой, но игривой фразы: — «Феодора, я умираю, как хочу ощутить твои бёдра на своём лице». И он ощутил ведь, нет? Достоевской нравилось давать людям то, что они хотят, так что вот тебе сполна, держи, получай, не пророни ни капли. Дазай не ронял, он смотрел с вызовом на неё, пока язык проходился снизу вверх, слизывая вытекающие выделения. Язык, прошедший вверх, остановился вновь на клиторе, а губы сомкнулись и Феодора не может назвать это никак иначе, кроме как кормление голодного оборванца. До чего жадный, словно перед ним стакан с водой, а он шёл весь день в пустыне и мучился от жажды. Возможно, если об этом сказать Осаму, то он бы в самом деле согласился, признавшись в жажде. В жажде по отношению к ней. — Быстрее. — выдыхает Достоевская и смотрит вниз. Она выглядит величественно, требовательно и отчасти прохладно – до чего прекрасна, в своём репертуаре. — Ты ведь этого так хотел. Феодора ощущает, как на короткий миг уголки губ Дазая расползаются в попытке улыбнуться, но полностью расцвести ей не позволяют – Осаму вовремя опомнился, чтобы продолжить работать языком. Причём, гораздо старательнее и быстрее. Какой послушный. Одна рука Дазая обнимает Феодору за ногу, сжимает за внутреннюю сторону бедра, словно в порыве разорвать, но не делает этого, ведь вся страсть сосредоточена совершенно в другом месте. Хотя кто знает, может, синяки от пальцев на бледной коже и останутся, ведь она так чувствительна в этом нежном месте. Вторая рука проявляет свою любовь на талии Феодоры, порою нетерпеливо оглаживая, как будто ощупывая, взаправду ли происходящее не сон, а явь. Не мечта и не фантазия, а реальность. Язык терзает клитор. Осаму хочется зацепиться зубами и потянуть, но нельзя, это место слишком нежное и сокровенное, чтобы проворачивать такие дела и может не выдержать всей его страсти, а жаль. Остаётся только целоваться так, что кажется, ещё чуть-чуть, и здесь останутся багровые засосы. — Мф... — тихий выдох, а затем прохладные пальчики невесомо касаются лба, но лишь для того, чтобы зарыться в дальнейшем в волосы. Сжать их. — Да, вот здесь... Хороший мальчик, Осаму, ещё... Хаа... Умница. В какой-то момент Достоевская улавливает нарастающие волны удовольствия внизу живота и прикрывает глаза – наконец-то Осаму может слышать тихие стоны, но хотелось большего. Она и сама начинает прижиматься к лицу Дазая в попытках создать трения, но ей не позволяют, крепко вцепившись в тело. Фиксируют на месте с помощью рук и крепких объятий, не дают двигаться и это лучшее решение, потому что Дазай слышит тихий скулёж, то ли от невозможности получить большего, то ли от невозможности настроить собственный темп. Благо, недолго длилась фиксация, потому что Дазаю это нужно было, дабы изменить позу и теперь Феодора вжата в мягкие простыни. — Извини, я на грани. — шёпот в самые губы, прежде чем впиться в них и дать почувствовать собственный вкус. Дазай расправляется с брюками быстро, следом идёт бельё. Руки придерживают Достоевскую за колени, чтобы позволить себе войти в разгорячённое лоно. Горячее, тёплое, влажное. Явно ожидающее и желающее Дазая. — Хаа... В комнате слышатся тихие, сплетающиеся между собой, дыхания, редкие поцелуи и чвокающие шлепки о двух тел. Рука в волосах уже давно согрелась, но сжимать их не перестала, а Дазай и не против, это только сильнее подбадривает его мазохистскую жилку на более порывистые толчки от перевозбуждения. — Я хочу... Я уже хочу... — тихо просит Осаму и смотрит в глаза Феодоры. — Ещё чуть-чуть... Потерпи ещё немного... Я ещё не... И Дазай терпит, кусает нижнюю губу и сдерживается, чтобы не закончить первым. Достоевская в такие моменты всегда колко шутила о том, что он, более молодой, свежий и юный – заканчивает быстрее, а ей нужно больше времени. Однако Дазай, как истинный ухажёр, умел подстраиваться и был достаточно выносливым, чтобы удовлетворять такую восхитительную женщину, как Феодору, иначе он ей и не нужен. — Я скоро... Ах... Дазай видит эти закаты фиалковых глаз, жадные попытки добраться до воздуха, но ещё больше о наступающем оргазме свидетельствуют ощущения на члене. То, как его затягивает, словно Достоевская вот-вот проглотит его целиком и полностью, без остатка, а Осаму и не против, он поддаётся этим импульсам, изливаясь внутрь и как же хорошо себя ощущает в этот момент. Эйфория, достигшая обоих, пропитав комнату запахом соития и жара, ощущается ещё некоторое время, заканчиваясь вместе с последними толчками, следующими на спад. Замедление. Усталость, но приятная, наваливается на обоих и Дазай падает на Феодору. Он даже не слышит ворчания о том, что ей, вообще-то, тяжело и хочет из-за этого лишь больше задавить Достоевскую, однако не позволяет себе, перевалившись наконец на местечко рядом. — Это было прекрасно, — довольно выдыхает Дазай. — ты великолепна. — Ты хотел отлизать, — цедит наконец сквозь зубы Феодора, но уставшим голосом. — а не трахнуть меня. — Просто кое-кто слишком горячая, я не смог удержаться.~ — Просто кое-кто не может довести женщину до оргазма, используя один лишь язык. — Что-о? Ты бросаешь мне вызов?~ — В другой раз, я устала. — Идёт.~