Первая и последняя, нечто в тенях
11 июля 2025 г., 13:56
Любовь Джуёна была похожа на взрыв. Яркий, полный ядовитых веществ. Ощущение, будто ты накачался таблеток, и мир постепенно покидал тебя – медленно, издеваясь над тобой и в последний миг обострившимися до непозволительного максимума чувствами.
Такое Чонсу испытывал, когда впервые попытался совершить самоубийство с помощью горы разноцветных таблеток из запасов в шкафчике над кулером.
Почему? Он хотел попробовать. Ощутить на себе то, что ощущал Гониль. Пять лет Чонсу преследовали эти мысли, рука сама тянулась за таблетками, но их всегда не хватало.
Десятое июля стало отправной точкой, когда у Чонсу получилось.
Жаль, врачи успели.
***
Чонсу с упоением вдыхает свежий воздух из открытого окна палаты. Впервые его без надзора подпустили к нему, что уже – достижение. Чонсу и правда лучше. Три месяца в закрытой псих больнице хоть и текут, как целая вечность, Чонсу с каждым днём понимает, как же хорошо, что он тогда не умер из-за спонтанного желания последовать за любовью детства. Гониль сам выбрал этот путь, почему я должен лишаться всего из-за его желания? Чонсу вдыхает последний раз и прикрывает окно так, чтобы ветер задувал не слишком сильно. В палате всегда холодно, всегда слишком просторно и неуютно, но Чонсу привык к маленькой кровати, тумбочке с блокнотом внутри. К детским каракулям на стенах коридоров; к усталым взглядам санитарок. Три месяца для Чонсу – целая вечность, так что всё это – привычно. Но не более. За тонкой дверцой – удар, крик, ещё один удар. Будто кому-то врезали кулаком по лицу со всей силой. Слышатся тихие переговоры остальных заключённых здесь психов. Слышится колебание этой неуравновешенной толпы. Чонсу делает несколько шагов к двери, когда в неё что-то влетает со всей силы. На этот раз кричит толпа, и Чонсу выбегает в коридор – хорошо, что на ночь дверь ещё не успели закрыть. Чонсу никогда в своей жизни ещё не встречал таких пугающих людей. Взлохмаченные блондинистые волосы, съехвашая на одно плечо белая рубашка, явно подобранная не по размеру. Это нечто – худое, вытянутое и совершенно озверевшее. Непонятно, откуда у него столько силы, но у нескольких санитаров из носа идёт кровь, несколько лежит на полу, явно без сознания. Наблюдающие подопечные лечебницы забились к окну в конце коридора – дышат и боятся двинуться. Потому что нечто может напасть. Чонсу замирает на месте, около входа в свою комнату, и смотрит-смотрит-смотрит, будто впитывает сумасшествие напротив. Нечто поднимает голову, и Чонсу видит в глазах напротив ужасную помесь сумасшествия и огня, сжигающего леса на своём пути. Чонсу неосознанно делает шаг назад, а Нечто склоняет голову набок. С этого расстояния можно разглядеть, что волосы у него не полностью белые – в некоторых местах прогладывают чёрные пряди; на пальцах у него белые пластыри, а по шее текут вытянутые шрамы. Жуть. Оно движется медленно, будто давая Чонсу шанс сбежать. Но Чонсу же знает, что надежда призрачная, и, стоит ему только двинуться, Нечто ринется наперерез и разорвёт его глотку зубами. Даже дышать становится страшно, когда оно подходит и ведёт костлявыми пальцами по его щеке. А Чонсу и взгляда отвести не может. Будто зачарованный, он видит, как зрачки расширяются, и на дне зрачков какая-то осознанность мелькает. В Чонсу резкое желание поддаться ближе мелькает – такое маленькое, что оно сразу же душится, не успев толком родиться. – Ты только что... – выдыхает Чонсу из последних сил, дрожащей рукой указывая на лежащих санитаров. – Ты... – Я, – совершенно обычно хмыкает Нечто. И голос у него человеческий, и весь ужас момента пропадает, будто Чонсу и правда думал, что перед ним не человек, а потусторонняя тварь. – Ещё увидимся, не скучай в этой белой стороннице обычности. Он машет Чонсу на прощание и вот так просто уходит. Скрывается за поворотом коридора. Санитары постепенно приходят в себя, некоторые бегут вслед за Нечто, а остальные больные, наконец, могут вдыхать полными лёгкими. Чонсу ноги не держат, и он оседает на холодный пол. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как только паника отступает, он спешит вернуться в палату. Этой ночью он не спит – с ужасом смотри на дверь, пока каждая из теней превращается в широко открытые глаза и кровь, стекающую по перепачканному лицу. И Чонсу снова страшно, как бывает перед самой смертью.***
– Ты же видел, что вчера произошло? – Если Джисок не начнёт болтать через секунду после встречи – это уже не Джисок. – Там в коридоре столько кровищи! Жаль, что я не в том секторе живу. Надо было после приступа ещё попытаться скончаться назло, чтобы к тебе поближе поместили. Джисок с грохотом подноса усаживается напротив Чонсу за стол. На часах над входом – ровно девять утра. Странно, что Чонсу вообще в себе силы нашёл с постели подняться и прийти на завтрак. – Ты же видел его? Видел? – понижая голос до зловещего шёпота, спрашивает Джисок. Он наклоняется над столом совсем низко, как можно ближе к Чонсу, чтобы высосать из него все ответы, которые ему будут нужны. – Ли Джуён. Сбежал из своей палаты. Страх-то какой! У Нечто, оказывается, есть имя – Ли Джуён. Даже звучит угрожающе. Или это Джисок просто в него какой-то особенный смысл вкладывает – Чонсу этим утром ни в чём не уверен. Он вяло перекатывает несколько горошин по большой тарелке; почти что физически чувствует насыщенность мешков под глазами. Периодически зевает, а Джисок всё болтает и болтает о загадочном Ли Джуёне. Кажется, он знает всю его биографию, значит, должен знать и Чонсу. Осмыслить прошедший вечер всё ещё сложно. Джуён всё ещё кажется монстром из хоррор-фильмов, которые любил смотреть Гониль на ночь. Чонсу тогда засыпал у него на плече под крики с экрана. Хорошо тогда было. Джисок попал сюда год назад из-за частых панических атак вперемешку с повышенной до предела тревожностью и попыток самоубийства во время них, – но о втором Джисок при виде санитаров и врачей предпочитает молчать, сколько бы он ни шутил на эту тему. Взгляд у Джисока острый и бегающий, нервный, а кожа запястий постоянно расцарапана до крови. Теперь на запястьях у него пропитанные красным бинты. Джисок говорит быстро, перебегает с темы на тему, будто ни одна из них не достойна его полноценного внимания. Когда говорит, он постукивает ложкой по тарелке или яростно жестикулирует. Чонсу с ним нравится. Джисок уходит только под самый конец завтрака – уже перевалило за десять утра, – ему срочно нужно рассказать знакомым из своего сектора про всё, что Чонсу успел ему выложить. За этот долгий монолог в пустоту Чонсу понял несколько вещей: Во-первых, Ли Джуён не зря находится в самом дальнем отделении для особо буйных персон. Насколько знает Джисок, – а значит, и вся больница, – попал он сюда благодаря найденному у него в холодильнике трупу. Его вина в убийстве всё же не была доказана, но он был признан абсолютно невменяемым. Во-вторых, такое нападение на врачей осуществлялось им уже не в первый раз, но все разы до этого он просто сбегал. И каждый раз его ловили. – Ты хоть знаешь, что после-то случилось? – Чонсу помотал головой. – Он просто спокойно зашёл к администрации и сказал, что он так не будет. Представляешь, какой наглый! Скорее поехавший.***
Чонсу не представляет, какой человек в здравом уме будет доверять такому хаосу в душащей рубашке. И даже если они в псих больнице, присматривающие за ними врачи должны хоть как-то обеспечивать им безопасность, правда? Чонсу всё не может понять, каким образом Ли Джуёна переводят в соседнюю палату всего через два дня. Нечто поселилось совсем рядом, в трёх шагах от пространства, которое раньше было чем-то спасительным и утешительным. Тени деформируются. Нечто рядом, скребётся в дверь. Что ему вообще от меня нужно? Чем я зацепил этого монстра с обезумевшими глазами? Джуён всё ещё костлявый, всё ещё с длинными волосами. Единственное изменение – это взгляд. Встретившись с ним в коридоре, Чонсу не замечает ничего странного или подозрительного там, где оно по определению у такого человека, как Джуён, быть должно. И это страшнее в несколько раз. Если Джуён умеет искусно притворяться, что на самом деле происходит там, где никто не видит? Задаваться вопросами в потемневшей комнате с каждым днём становится всё привычнее для нервного Чонсу. А Джуён совершенно точно его преследует. Это не привычное, что встречается в обычном мире – Джуён будто присосался к нему в тот день, когда впервые увидел. Обвил своими щупальцами тьмы и образами навязанными. Жуть. Вообще всё, что происходит с Чонсу, – одна сплошная жуть вперемешку с неудачей. Потому что Джуён в нём дыру в столовой прожигает; потому что до самой комнаты по белым стенам следует. Это и пугает, и раздражает одновременно – он ходит почти что бесшумно, но достаточно близко, чтобы Чонсу мог чувствовать его постоянное присутствие. Стоит обернуться – никого нет. Но Чонсу же знает, что есть. И всё это вместе такое бессмысленное. Если начать жаловаться врачам, его точно закроют с повышенной нервозностью и беспричинной паникой на лишний год. Джисока же закрыли. И Нечто снова смотрит на него своими чёрными глазами из угла комнаты. И на этот раз Чонсу смотрит в ответ.***
Чонсу не помнит точной даты, когда Джуён не просто молча следовал – он впервые обогнал его и, переградив вход в комнату, заговорил. У него глаза блестят. – Ким Чонсу, двадцать четыре года, закрыли из-за попытки самоубийства после неудачной любви. Я прав? Джуён не кажется чем-то опасным и инородным. Обычный парень, примерно возраста Чонсу, высокий, наверное, где-то сто семьдесят шесть сантиметров. Сегодня на его запястьях трепещут тонкие браслеты из мелких бусин; на шее – несколько лесок с надетым бисером. Джуён не пытается скрыть шрамы, наоборот, будто хочет, чтобы все их видели. Будто они – не наказание, а трофей, полученный в ужасном состязании не на жизнь, а на смерть. И Чонсу кажется слишком сильно, что Джуён боролся с самой смертью и посмел выиграть. – Ты меня преследуешь, – не спрашивает, а только утверждает. Страха нет, значит, чувства такта тоже. – И ещё знаешь личную информацию. Джуён гордо кивает, с места не двигается, и спасательная белая комната оказывается отрезанной от Чонсу одним таким Джуёном. – Да. И преследую, и знаю, и даже в гости к тебе по ночам прихожу, Чонсу-хён, не знал? – И улыбка у него приторная, такая, которая бывает у маньяков, когда они совершают очередное убийство. Когда Джуён делает шаг вперёд, Чонсу на автомате делает несколько назад. Потом ещё один, и ещё, пока он не оказывается прижат к стене. Дыхание испуганным зверем забивается в раны на лёгких. И Джуён так близко-близко, что ключицы под рубашкой выступают; что глаза подведены чёрным карандашом – неизвестно, где он его нашёл. – Ты сюда не вписываешься, – шепчет Джуён, обжигая краснеющие щёки. Потому что он всё ещё слишком близко. – Ты будто... грёбаный покой в моём личном хаосе. Будто я несколько лет прицельно пачкал белые стены чёрной краской, а ты в один момент просто пришёл и закрасил мои труды. Понимаешь? – Чонсу сбивчиво кивает, хотя у него в голове – белый шум. Джуён говорит, но Чонсу просто перестаёт понимать смысл слов, перестаёт складывать буквы в этот самый заложенный смысл. Он слишком близко. Близко-близко и горячо, что кровь плавится. Джуён на несколько сантиметров ниже, он забирает воздух из лёгких одним взглядом. Он ведёт пальцем по щеке Чонсу, давит, продавливая кожу до самого мяса. Или Чонсу просто кажется – что палец слишком горячий, что сам он задыхается, что Джуёновы губы в опасной близости от его.***
Внимание Джуёна похоже на шторм, бурю. Это сшибает тебя с ног, ломает все твои кости и тут же сращивает, и ты честно думаешь, что сможешь продолжить жить так, как жил до этого. Но от этой сладкой боли появляется въедающаяся зависимость. И вот она разьёдает сросшиеся кости в один миг. Потому что Чонсу, кажется, сошёл с ума окончательно, раз ему из раза в раз хочется чувствовать взгляд Джуёна на своей спине, хочется и хочется чего-то большего, чем просто одно молчание на двоих. Я совсем сошёл с ума. Не может меня привлекать такой человек, как Ли Джуён, не может и всё. Гониль был не таким. Но Гониль с этой жизнью не справился, а Джуён... А Джуён тут, рядом, со мной, он прячется в тенях, он моё личное Нечто, которое я ненавижу, боюсь и желаю в одно время. Пока он смотрит в потолок, голова вновь и вновь взрывается от накатывающих мыслей и эмоций, идущих следом. Чонсу вновь и вновь вспоминает поцелуи Гониля, его самого и то, что он чувствовал раньше. – Как жаль, что ты больше ничего к нему не чувствуешь. Чонсу резко садится на кровати. На часах пол третьего ночи; дверь точно закрыта; галлюцинации никогда не проявлялись с такой чёткостью в передаче образов. Но Джуён сидит перед ним на полу, скрестив ноги по-турецки, с улыбкой на лице, с блестящим в лунном свете ножом в руках. Он похож на нереального призрака отомщения – жаль, Чонсу уверен, что Джуён вполне реален. – Я ведь прав, да? – Джуён рвано встаёт. Суставы отвратительно хрустят при каждом его движении, и Чонсу задаётся вопросом, сколько же Джуён здесь просидел, безмолвно наблюдая за ужасным осознанием напротив. Джуён прячет лезвие в карман расшитых красными нитями джинсов и садится на кровать. Чонсу как можно дальше отодвигается к железной спинке, чтобы с Джуёном кожей не соприкасаться, – он уже понял, что физический контакт с ним постепенно убивает изнутри постоянным желанием большего. – Дурацкая у тебя привычка доказывать всем, что ты в чём-то прав, – кажется, самое длинное предложение, которое может произнести Чонсу в его присутствии. – И всё я всегда оказываюсь прав, – хмыкает Джуён в ответ. Чонсу не замечает, как между его пальцами вновь что-то сверкает. – Чонсу-хён, почему ты хотел убиться? Из-за того парня, твоей любви, да? – Ты наглый. – Я предпочитаю считать это своим плюсом. Многое можно получить благодаря напористости. И с Джуёном на удивление... комфортно? Настолько, насколько это вообще возможно в окружении теневатых кошмаров и лезвий в памяти. До Чонсу смутно доходит, что Джуён откуда-то знает про Гониля, называет его хёном и сидит на его кровати в его комнате ночью. Как он сюда вообще попал? – Знаешь, когда ты смотришь на меня в ответ по-утрам в столовой, со своими заспанными глазами и взъерошенными волосами, с кровью на покусанных губах, мне хочется тебя поцеловать. – Привычка Джуёна – говорить неожиданные вещи совершенно спокойно, будто ничего такого и не произошло. Он встаёт и машет на прощание, входит в тень и Чонсу больше не видит его. Нечто снова играется с его сознанием. Или это от недосыпа. Хочется поцеловать. Он хочет меня поцеловать. На следующий день Чонсу держит взгляд Джуёна с особой остервенелостью.***
Чонсу отмечает пять месяцев в псих больнице одиночеством в маленькой комнате и ужасным чувством в груди. Ли Джуён успевает поселиться в его жизни слишком прочно, так, что больше и не выдворить. Нечто приходит к нему каждый вечер по теням, ложится на колени и позволяет Чонсу перебирать его отросшие волосы. С Джуёном хорошо, но он всё ещё убиваюший яд. Просто Чонсу успел выработать противоядие из собственной крови. – Откуда у тебя эти шрамы? – Чонсу ведёт пальцами по шее Джуёна. Тонкая кожа тут же покрывается мурашками, но Джуён не подаёт виду. Он чуть хмурится, будто пытается вспомнить что-то, произошедшее не меньше десятка лет назад. – Расцарапал себе кожу. – И снова слишком легко. – Почему? – Потому что плохо было. – А сейчас? – А сейчас у меня есть ты. В лёгкие заливают бензин, а Джуён подносит к ним горящую спичку. Джуён приподнимается на локтях и впервые целует Чонсу. Он бросает спичку, и всё тело Чонсу тут же охватывает огонь. Делать больно любой вздох, мелкое движение, и Чонсу застывает на месте, пока Джуён с упоением сминает его губы своими. Любовь Джуёна убийственная и для меня слишком губительная. Но, насколько я понял, мне не привыкать жертвовать собой ради любви. В окно ударяют крупные капли дождя, но в комнате резко слишком жарко и душно; футболка, служащая пижамой, липнет к спине. Джуён садится на кровати, а в глазах то безумие, что преследовало его при первой встрече. У него мелко трясутся руки, волосы взъерошены сильно; Чонсу напротив лучше не выглядит. Покрасневшие от напора губы, щёки и даже шея. И действительное желания чего-то большего в тонких стенах чёртовой псих больницы. И Джуён это что-то с радостью отдаёт. Он седлает бёдра Чонсу, заставляя лечь на спину, наклоняется, чтобы провести языком по шее. Чонсу откидывает голову, а к самым ключицам стекает яд, следом – поцелуи, перетекающие в укусы, а после и в засосы. Джуён эгоистично использует его, как свой личный холст для искусства. И Чонсу с каждым поцелуем умирает, но Джуён отнимает его душу у самой Смерти – раз за разом, и всё это по кругу. Чонсу пьян новыми чувствами, пьян Джуёном и тем, что тот готов отдавать. Сумасшествие в крови. Фирменный яд Джуёна. И моё понимание, что я зависим от нового наркотика. – Превратил меня в психа, – Чонсу слышит, что Джуён задыхается словами, – немного ненормального, – Джуён шепчет с зловещей радостью на кончиках пальцев, – в своего рода психопата, я это видел.***
Я не хочу вдаваться в подробности моей жизни после того, как я потерял Ли Джуёна. На самом деле, я не совсем помню тот день, но, ради памяти о нём, мне хотелось бы рассказать это здесь. Десятого октября Ли Джуён отрезал себе волосы и напал с ножом на санитара, который принёс ему таблетки. Джуён всё кричал и кричал, он разбил окно и в забвении повторял моё имя. Чонсу. Чонсу. Чонсу, не бросай меня, я без тебя не выживу. Можешь сколько угодно закрашивать мою чёрную краску, только не покидай меня, слышишь? Чувствуешь? Я стоял под его окном с тонкой бумажкой о выписке. Я видел его, но ничего не мог сделать. Я будто заново умер, как это всегда бывает с Джуёном, но на этот раз всегда было не так. Потому что через секунду Джуёну вкололи слишком большую дозу транквилизатора, и он умер с моим именем на губах. Да, это произошло десятого октября, ровно год назад. Я всё ещё вижу моё личное Нечто в каждой тени, я вижу его улыбку и шрамы на шее. Я не успел так много у него спросить, мне жаль, что я не смог его спасти. Джуён, я так много тебе должен. Я так тебе благодарен, ты даже не представляешь! И сейчас я плачу, размазывая чернила по бумаге, потому что то, что я могу сказать – это лишь малая часть того, что я смог бы передать тебе вживую. Двух месяцев с тобой было слишком мало. Пусть это будет моей предсмертной запиской. Пусть память о тебе живёт вечно.Ким Чонсу, двадцать пять лет, закрыли из-за попытки самоубийства после неудачной любви.
Ужасающее нечто.
Прощай, мой милый хаос.
