Глеб и его открытия

Внимание В этой главе фигурирует тема суицида. Если у вас возникают суицидальные мысли попрошу позвонить в горячую службу поддержки. Телефон поддержки. +78612213133. Ты не один, помни об этом. Всё решается, всё можно исправить. Попаданец в тело интерна Глеба Викторовича Романенко, сериал Интерны. События происходят когда Алиса Андреевна Быков, уходит от него сбежав. Ну та серия когда Андрей чуть не сбежал из больницы. Лично моё мнение сценаристы скорее всего думали насчёт этого сценария в третьем сезоне, но скорее всего не пришло цензоров телеканала ТНТ. Хотя жаль если честно потому что был бы интересный сюжет и сюжетный поворот. Но имеем то что имеем. Я с помощью двух ИИ, смоделировал, самый вероятный сценарий, возможного суицида Глеба Романенко. Данные препараты действительно существуют и они действительно могут такие воздействия на организм, возыметь. Поэтому я вас предупреждаю не нужно страдать фигнёй и подобное делать со своим телом и судьбой. Ибо я как смотрел если не будет предоставлена помощь или она будет предоставлена слишком поздно то велика вероятность, получить необратимые последствия в качестве инвалидности и прочих "прелестей". А оно вам надо ? Поэтому, телефон поддержки, хорошей клиники, где вам помогут —. +78612213133. Ладно, с вводной частью, разобрались. А вообще ИИ, очень интересный и очень полезный инструмент для написания книги — очень советую. Ну если будут какие-то ошибки, в тексте, медицинские неточности, и если вы их заметили, если у вас есть медицинское образование то пишите мне, я с удовольствием прочитаю и буду вас с вами сотрудничать в этом плане потому что я не медик меня нет медицинского образования. Я это пишу опираюсь на открытые данные и на помощь искусственного интеллекта. Но вы сами понимаете что ИИ он не всегда точен мягко говоря, и делает довольно много ошибок, но я буду стараться, чтобы не совершить ошибки. Так как создатели сериала сделали это всё вымышленной больнице, я решил использовать реально существующую больницу, а именно — Городская клиническая больница № 1 им. Н.И. Пирогова (ГКБ №1, Пироговка). Как по мне она подходит просто идеально для сюжета. Это объясняет и разные выкрутасы Романенко и прочее. И почему например депутаты с Госдумы решил лечиться в больнице этой. Так как больница одна из старейших и уважаемых в российской федерации. Всем приятного чтения. Глава 1 Дети и их решения Дым сигареты струился в тишине кабинета. Настя затягивалась глубоко, одной рукой нервно сжимая стакан с двенадцатилетним виски. Другая рука бесцельно теребила край халата. Мысли, мрачные и неотвязные, роились в голове, накатывая фрагментами воспоминаний. Перед глазами все стоял сын на каталке – бледный, с капельницей в правой руке. Его еле спасли. Всплывали картинки: первоклассник Глеб с дневником, их совместный отдых на Кипре, выпускной в медицинском университете... Как она купала его в детстве в ванне. Поездка в парижский Диснейленд, когда ему было девять, и ее собственный испуг на американских горках. *Эх, Глеб... Сыночек... За что?* – пронеслось в голове, перехватывая дыхание. Тяжелые думы прервал резкий скрип двери. Настя вздрогнула, обернулась. В кабинет вошел Андрей Евгеньевич. Он выглядел смертельно усталым, лицо осунулось, под глазами – глубокие тени. – Андрей, не томи! – нервно выдохнула Настя, поставив стакан на стол так, что виски расплескалось. – Как он? Очнется? Выкарабкается? Андрей тяжело опустился в кресло напротив. Протер переносицу, потом медленно снял очки и принялся начищать линзы платком. Все это его измотало. Сутки без сна – и все из-за этого... этого балбеса, этого несостоявшегося врачишки и его идиотского жеста отчаяния из-за девчонки! – Настя... – начал он, но голос сорвался. Он сделал глубокий вдох. – Варвара успела. Еще чуть-чуть – и твой дорогой сыночек стал бы навсегда "овощем". Как минимум. – Андрей! – предостерегающе, с металлом в голосе, остановила его главврач. – Не до твоих колкостей. Отвечай по существу. Андрей взглянул на нее устало, водрузив очки на нос. – Ладно, Насть. У него тяжелая комбинированная интоксикация. Алкоголь, снотворное... Возможны следы чего-то еще. Плюс – умеренная гипоксия головного мозга. Но... стабилизировали. Держится. – Прогнозы? – спросила Настя, не отрывая от него взгляда, пальцы вцепились в подлокотники кресла. – Зият Рафисович, – Андрей кивнул в сторону реанимации, – говорит, что данных за необратимые повреждения мозга или жизненно важных органов пока нет. Организм молодой, крепкий. Шансы есть. Сейчас он лежит в коме, но прогнозы положительные. Нет угрозы для головного мозга и других органов. — Что... что он говорит, когда очнется? – спросила Настя с надломленным голосом. Андрей с тоской взглянул на нее. Он любил эту женщину. Безумно любил. И ему было невыносимо больно видеть ее страдания, чувствовать эту боль и осознавать свое бессилие. В этот момент он ненавидел себя – и еще сильнее ненавидел ее сына, Глеба Романенко. Ее каштановые кудри, красивая блузка темно-сиреневого цвета, юбка до колен темно-зеленого оттенка... С ужасом он заметил несколько седых прядей. Все из-за ее "сынульки", который столько крови у нее выпил! — Настя, успокойся, – сказал Андрей, стараясь звучать тверже, чем чувствовал. – Все будет хорошо. За твоим... за этим змеенышем присматривают лучшие медсестры. Зият Рафисович дежурит по моей просьбе лично. Так что не волнуйся. Он выкарабкается. Ничего с ним не случится. ...и раз уж Бог не наделил этого недоврачениша мозгами, то хотя бы наделил его здоровым телом», – пробормотал Андрей под нос, но так, чтобы Настя услышала. — Андрей, перестань, – устало сказала Настя, делая глоток виски. – Не такой уж он и плохой. — А что говорит Зият? Сколько он еще пробудет в коме? Какие прогнозы? – спросила она, не поднимая глаз. — Ну, ты же сама врач, Насть, – устало ответил Андрей, разводя руками. – Скорее всего, дней восемь-десять. Может, чуть меньше, или чуть больше. Настя сгорбилась еще сильнее. Для Андрея это было как ножом по сердцу. Он никогда не видел ее такой разбитой и подавленной. В дверь постучали. Андрей и Настя резко обернулись на звук. — Войдите, – глухо сказала главврач. В кабинет зашли Варвара Черноус и Семен Лобанов. Варя выглядела испуганной, Семен – серьезным, без своей обычной беззаботной улыбки. — Ну? – резковато спросил Андрей Евгеньевич. – Зачем пожаловали? — Андрей Евгеньевич, – робко начала Варвара, – как там Глеб? Все ли... с ним в порядке? Мы очень волнуемся. — Да, Андрей Евгеньевич, – добавил Лобанов, неожиданно опуская взгляд. – Что с Романычем? Выкарабкается? Что Зият то говорит? – Я не понял, что у вас – своей работы нет? Или вам еще добавить? – зашипел Андрей Евгеньевич, его взгляд метнулся от Вари к Семену. – Черноус, ты что, все дела переделала? Документы заполнила? Истории болезни? Направления? – Он резко повернулся к Лобанову. – А ты, выхухоль медицины, по ночным дежурствам соскучился? Хочешь опять судно утки мыть со скипидаром? Так я тебе это с удовольствием устрою! Разве не видите, Анастасии Константиновне плохо? А ну, брысь отсюда! — Андрей, хватит язвить! – резко остановила его Настя. – Они его коллеги и друзья. Они имеют право знать. — Какие они друзья?! – взорвался Андрей, его лицо побагровело от негодования, и начал размахивать руками – Эти выхухоли медицины! Не уследили за Глебом! Довели его – вашего товарища, между прочим! Поднял палец к небу – чуть не довели до суицида! — Андрей Евгеньевич, я не знал! – искренне выпалил Лобанов. – Я не видел его весь день тогда ! Если бы мог, я бы его остановил, конечно же! Я был занят с пациентами... — Сеня, не зли меня! – Быков резко встал, и сделал шаг к нему, нависая над ним, а голос его обрёл угрожающие нотки. – «Работал»? «Сидел с пациентами»? Ага, как же! Опять играл в карты с Ивановым и Тищенко из пятой палаты! – Семен невольно отвел взгляд. – Что, глаза отводишь? Думаешь, я не знаю? Всевидящее око начальства не дремлет, мой дорогой друг! Сказал с кривой ухмылкой Быков. — Да не играл я в карты! – попытался отмазаться Лобанов, но голос дрогнул. – Я работал! Весь день с пациентами! Даже не присел... — А пациентка Калинина, которой ты должен был прописать МРТ и назначить лечение? – холодно вставил Быков. — Это... это в процессе, – начал оправдываться Лобанов. — В каком еще «процессе»?! – завелся Быков, его кулаки сжались. — Андрей, хватит! – Настя с силой стукнула ладонью по столу, заставив всех вздрогнуть. – Прекрати паясничать! Ребята не виноваты! Это моя вина! В этот момент её голос надломился. Я не уследила за ним! – Она перевела дух, глядя прямо на Быкова. – Ты вообще должен Вареньке спасибо сказать. Если бы не она... не ее вовремя подоспевшая помощь... с Глебом могло бы быть... — Настя, эти недоросли! Эти опухоли на теле медицины... – начал заводиться Андрей, но Настя резко подняла руку, останавливая его на полуслове. Он замолчал, только зло сверкал глазами на двух незадачливых интернов. — Ребята, – Настя с усилием заставила себя говорить спокойно, – с Глебом сейчас все хорошо. Он отдыхает. Зият сказал, что состояние стабильное, и скоро он должен очнуться. Сейчас главное – не тревожить его. Ему нужны покой, внимание и забота. Так что не волнуйтесь. Все будет хорошо. – Она попыталась грустно улыбнуться, но получилось натянуто. — Мы можем ему как-то... чем-то помочь? – почти хором спросили интерны, все еще опасливо поглядывая на Быкова. — Лучшая помощь, которую вы можете предоставить, – язвительно отрезал Андрей Евгеньевич, – это немедленно вернуться к своим прямымдолжностнымобязанностям. И чтобы я больше не видел вас тут без должного повода! — Андрей Евгеньевич! – громко, с металлом в голосе, окликнула Анастасия Константиновна своего заведующего терапевтическим отделением. Слезы наворачивались на глаза, но она сжимала кулаки, стараясь держаться. – Выражаю вам устный выговор за несоблюдение врачебной этики и внутреннего устава больницы! – зло сверкнув глазами, добавила главврач. — Настя, я... – начал было Быков, но она его перебила. — Ты во всем виноват! – голос Насти сорвался на крик. – Ты и твоя садистская «педагогическая концепция», и твои методы! Сколько раз я тебе говорила – будь помягче с Глебом! С другими интернами! И вот результат! – Она тряхнула головой, и слезы наконец хлынули из ее глаз, оставляя темные дорожки на щеках. — Настя, послушай... – снова попытался заговорить Быков, делая шаг к столу. — Уйди с глаз моих! – продолжала кричать Настя, отчаянно вытирая лицо ладонью. – Уйдите! Уйдите все! Оставьте меня одну! Мне нужно побыть одной! – Она закрыла лицо руками, ее плечи содрогнулись. — Анастасия... – Быков снова попытался приблизиться, голос потерял привычную язвительность, в нем слышалась растерянность. Главврач резко выставила вперед ладонь, словно отгораживаясь от него. — Быков, не начинай! – прошипела она сквозь пальцы. – Уйди. Оставь меня одну. Просто уйди. Андрей, окончательно растерявшись, замер на месте. Он зло посмотрел на интернов, все еще стоявших у двери как вкопанные, и резко махнул рукой: *Убирайтесь!* Варвара и Семен переглянулись, и, не дожидаясь повторного приказа, поспешно ретировались из кабинета, стараясь не шуметь. Дверь тихо прикрылась. Дверь тихо прикрылась, щёлкнув замком. В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистыми, сдавленными всхлипами Насти. Она стояла посреди комнаты, спина все еще сгорблена, пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Слезы текли по щекам беззвучным потоком, оставляя темные пятна на дорогом костюме. Горе и вина душили ее, как удавка. Ее мальчик... ее Глебка... там, в реанимации, между жизнью и смертью... И она не смогла его защитить. Не смогла разглядеть боль. За дверью, в полумраке коридора, Андрей Евгеньевич прислонился к холодной стене. Его привычная маска цинизма и язвительности треснула, обнажив растерянность и непривычную усталость. Он слышал глухие рыдания Насти сквозь дверь, и каждый звук, каждый всхлип, был для него ножом по сердцу. Его кулак сжался и с силой, но бесшумно, ударил по шершавой штукатурке. "Довел... Садистская концепция..." Слова Насти жгли словно калёным железом по коже. Он всегда считал свои методы необходимыми – фильтром, отсеивающим слабых. Но Глеб... Глеб не просто сломался. Он — почти ушел. И Быков, как ни старался загнать эту мысль подальше, не мог отрицать своей доли ответственности. Впервые за долгие годы его уверенность пошатнулась. Варвара и Семен Лобанов отбежали подальше от кабинета главврача, к окну в конце коридора. Варя бессильно опустилась на подоконник, закрыв лицо руками. Ее тонкие плечики вздрагивали. — Сень... – всхлипнула она. – Это же ужас... Глеб... и они... как же так... Лобанов стоял рядом, необычно бледный, без тени привычного образа шутника и балагура. Он смотрел в мутное больничное окно напротив, не видя ничего. — Да, Варечка... – пробормотал он хрипло. – Романыч... дурак. И мы... мы же рядом были. Профукали. – Он сглотнул ком в горле. Даже его обычно гибкая совесть проснулась под гнетом случившегося. Шутки кончились. – А Быков... он прав, черт возьми. Про карты... про Калинину... Я – дрянь последняя. Он потянулся, чтобы похлопать Варю по плечу, но рука повисла в воздухе. Утешать было нечем, Анастасия Константиновна права, это их вина. В кабинете Настя наконец подняла голову. Ее глаза были красными, опухшими, но слезы словно выжгли дотла, оставив пустоту и холодную решимость. Она медленно подошла к сейфу, ввела код. Рука дрожала. Внутри, среди папок, лежала фоторамка. Старое фото: она, молодая, улыбающаяся, и маленький Глеб, лет пяти, в матросском костюмчике, взятов на прокат для фотосессии, смеется во весь рот на пляже в Крыму фотографу. Она провела пальцем по стеклу, по лицу сына. — Выкарабкаешься, сынок. Выкарабкаешься. Костьми лягу, но тебя вытяну. Клянусь всеми существующими богами! Она поставила рамку на стол, прямо перед собой. Она сильная женщина. Она справится. Не впервой. Внезапно резко зазвонил телефон на столе. Настя вздрогнула, сердце бешено заколотилось. На дисплее – номер реанимации. Она схватила трубку так быстро, что чуть не уронила. — Да? Зият Рафисович? – голос сорвался на шепот, полный немого ужаса и надежды. Голос в трубке звучал спокойно, профессионально: — Анастасия Константиновна. Состояние стабильное. Только что зафиксировали движение век. Нейрофизиолог подтверждает – признаки восстановления корковой активности. Он выходит из комы. Пробуждение может начаться в ближайшие часы. Настя не произнесла ни слова. Она крепко прижала трубку к уху, другой рукой схватившись за край стола, чтобы не упасть. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы облегчения. Она посмотрела на фото. Маленький Глеб улыбался ей. — Спасибо... – прошептала она в трубку. – Я... я сейчас. Иду. Она бросила трубку, не дожидаясь ответа. Быстро, почти бегом, направилась к двери, смахивая остатки слез тыльной стороной ладони. Горе сменилось лихорадочной решимостью. Он просыпается. Сын. Ей нужно быть там. Сейчас!! Открыв дверь, она чуть не столкнулась с Андреем Евгеньевичем. Он все еще стоял там, в тени коридора, словно пригвожденный. Их взгляды встретились. В его глазах она прочла тот же вопрос, ту же смесь страха и надежды, что бушевала в ней секунду назад. Никаких слов не было нужно. Настя лишь резко кивнула в сторону реанимации и пошла, не оглядываясь. Через мгновение ее быстрые шаги, отдаваясь эхом по коридору, затихли вдалеке. Быков остался стоять один. Он посмотрел вслед Насте, потом его взгляд упал на полуоткрытую дверь ее кабинета. На столе, ярко освещенная настольной лампой, стояла та самая фотография. Улыбающийся малыш, полосатой матроске на фоне закатного пляжа в Крыму. Глеб, такой маленький и беззаботный. С такой красивой детской улыбкой. Андрей Евгеньевич сжал кулаки, глубоко, с усилием вдохнул и медленно пошел за Настей. Он как как Мужчина, должен быть со своей женщиной несмотря ни на что. Должен поддерживать в трудную минуту. Его шаги были тяжелыми, непривычно неуверенными. Бастионы его цинизма дали первую серьезную трещину. ------------ Холодный свет неоновых ламп реанимации резал глаза после полумрака кабинета. Автоматические двери шипя раздвинулись, впуская Настю. Воздух был стерилен, пахло антисептиком и... страхом. За стеклянной стеной палаты, в окружении тихо попискивающей аппаратуры, лежал Глеб. Бледный, неподвижный, с трубкой ИВЛ в трахее и капельницами, впившимися в вены. Но теперь он не казался статуей. Под тонкими веками заметно двигались глазные яблоки. Быстро, хаотично. Как будто он смотрит страшный сон. Настя прижалась лбом к прохладному стеклу, ее дыхание затуманило его. "Двигается... Значит, правда... выходит..." Сердце бешено колотилось, смешивая облегчение с новой волной тревоги. Что он увидит, когда откроет глаза? Каким он проснется? Эх, лишь бы всё обошлось... Зият Рафисович, невозмутимый и точный в движениях, как швейцарский хронометр, вышел к ней. Его темные, внимательные глаза встретились с ее полными немого вопроса. – Анастасия Константиновна. Видите? Быстрая фаза сна. Мозг активизируется. Это хороший знак, это чудо. Вегетативные функции стабильны. ИВЛ скоро сможем убрать. Но пробуждение... – он чуть помедлил, – оно может быть трудным. Дезориентация, возбуждение, возможно, агрессия также не исключаю частичную потерю памяти. Будьте готовы к этому. Настя нервно закивала на эти слова.  – Я готова, – прошептала Настя, не отрывая взгляда от сына. Я должна быть готова. Сказала она себе.  – Спасибо, Зият Рафисович. За все. Я навеки перед вами в долгу.  Врач только нервно кивнул, улыбаюсь, неотрывно следя за мониторами и их показаниями.  Тяжелые шаги позади заставили ее обернуться. Андрей Евгеньевич остановился в двух шагах. Он не смотрел на Глеба. Его взгляд был прикован к Насте – измученной, с красными от слез глазами, но собранной, как струна. В его глазах не было привычной язвительности. Была усталость, растерянность и... что-то еще. Что-то глубокое, давно запрятанное под слоями цинизма. – Насть... – начал он глухо, но слова застряли в горле. Он просто стоял, огромный и вдруг какой-то неуклюжий, не зная, что сказать, куда деть руки. Его "педагогическая концепция" лежала в руинах здесь же, у ног реанимационной койки. Настя молчала. Гнев на него все еще клокотал где-то внутри, смешанный с горьким осознанием, что ее слова – "ты во всем виноват" – попали в самую точку. Но видеть его таким... сломленным... было непривычно и больно. Она отвернулась обратно к стеклу. Не простила. Не могла. Но его присутствие... сейчас, здесь... оно было так ей нужно, жизненно необходимо. Как якорь в этом шторме, в этом океане состоящем из переживаний, страхов и горя. – Он... двигается, – тихо сказала она, скорее для себя, но Андрей услышал. Он сделал шаг вперед, наконец посмотрел на Глеба. Увидел те самые едва заметные движения под веками. Его челюсть напряглась. Никаких колкостей. Никаких недовраченишей и прочих так его любимых колкостей и оскорблений. Только сжатые кулаки и глубокий вдох, и попытка изобразить подбадривающую улыбку. – Да... – выдохнул он. – Вижу. Молодец... что выкарабкивается. – Слово "молодец" прозвучало непривычно, почти неловко. Тишина повисла снова, наполненная только мерным гудеж аппаратуры и их собственным тяжелым дыханием. Настя чувствовала его близость, его немой вопрос, его желание помочь и полное непонимание *как*. Бастионы действительно дали трещину. Глубже, чем он мог предположить. Вдруг Глеб резко дернул головой. Несильно, но явственно. Его пальцы на руке, свободной от капельницы, сжались в кулак. Настя вжалась в стекло. – Глебушка? Сынок? – ее голос сорвался на шепот, полный мольбы. Глаза под веками задвигались быстрее. Веки дрогнули... и медленно, мучительно медленно, приподнялись. Всего на миллиметр. Сквозь слипшиеся ресницы блеснул тусклый, невидящий, но *живой* белок глаза. Настя вскрикнула, зажав рот ладонью, чтобы не разрыдаться снова. Слезы хлынули градом, но теперь это были слезы невыразимого, жгучего облегчения. *Он здесь! Он смотрит!* Андрей невольно шагнул вперед, его рука инстинктивно потянулась к Насте, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. Он смотрел на этот узкий просвет открытого глаза с немым потрясением. В его взгляде не было ненависти. Было что-то вроде... изумления перед чудом жизни, которое он едва не уничтожил своей жестокостью. – Зият... – позвала Настя, не отрываясь от сына, голос дрожал. – Он... он открыл глаза! Зият Рафисович уже был рядом, наблюдая за мониторами и самим пациентом. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз появились легкие морщинки – подобие улыбки. – Первый сознательный контакт с реальностью, Анастасия Константиновна. Пусть пока не фокусирует. Это начало. Долгий путь, но начало. – Он сделал знак медсестре. – Готовьте седацию на случай возбуждения. И снимите трубку ИВЛ при первой возможности самостоятельного дыхания. Настя кивнула, не в силах говорить. Она положила ладонь на стекло прямо напротив лица сына, словно пытаясь коснуться его через преграду. *Я здесь, сынок. Мама здесь.* Глеб снова дёрнулся. Его полуоткрытый глаз медленно, с неимоверным усилием, пополз в сторону стекла. Туда, где стояла тень с прижатой к прозрачной стене ладонью. Взгляд был мутным, неосознанным, полным животного страха и боли. Но он *видел*. Видел ее. Он слабо пошевелил губами за трубкой. Ни звука. Но Настя прочла движение губ. Одно слово. Два слога, вырванные из самой глубины тьмы, в которую он уходил. — Ма... ма... Настя рухнула на колени перед стеклянной стеной, рыдания сотрясали ее тело, смешиваясь с хриплым смехом облегчения. Она не могла оторвать глаз от этого мутного, но такого родного взгляда. От этого немого зова. Андрей Евгеньевич стоял за ее спиной, как каменное изваяние. Он видел этот взгляд Глеба, видел немое "мама". Видел, как Настя, сильная, несгибаемая Настя, рыдает на коленях. Что-то окончательно рухнуло внутри него. Он отвернулся, резко смахнув тыльной стороной ладони предательскую влагу, выступившую на глазах. Его цинизм, его броня, его фильтр – все это вдруг показалось мелким, ничтожным и страшно жестоким перед лицом этого простого, животрепещущего слова: Мама. Он сделал шаг назад, в тень коридора, дав Насте эту минуту абсолютной, неразделенной связи между матерью и сыном. Его роль здесь, сейчас, была незначительна и второстепенна. Он был лишним в этом священнодействии возвращения к жизни. Но он не ушел. Он остался стоять в тени, наблюдая, чувствуя груз своей вины тяжелее, чем когда-либо. Ведь он мужчина, и он должен принимать ответственность за свои действия. Послесловия главы.  Комментарий автора.  Ну как вам моя первая глава. Жду от вас комментариев. Ставим лайки🤗😌  не забываем это ☺️☺️🤗