Взаимность не требуется

— Хёнджин? Кто-то осторожно тронул его за плечо, и Хёнджин подскочил на месте. Он сам не заметил, как провалился в сон, и теперь щурился от света, не узнавая склонившееся над ним лицо. Обстановка вокруг тоже была незнакомой. Слепяще-белые стены, длинный коридор со множеством дверей, ни единой живой души... Это напоминало сцену из фильмов ужасов, которые он не выносил, где нарочито замершее спокойствие означало только одно. Сейчас что-то произойдёт.  Хёнджин осоловело заморгал. Его будто насильно вытянули из толщи воды на поверхность и сразу что-то потребовали, не давая шанса привыкнуть. Зрение сфокусировалось на отдельных чертах лица — крупном носе, полных бледно-красных губах, остром прищуре глаз — а затем собрало их воедино, как пазл. Это был Чан. Чан, который вглядывался в него с почти осязаемым беспокойством. Хёнджин резко пришёл в себя, осознавая, где находится и почему. В конце концов, больничный запах, всё та же хлорка и отчаяние, перепутать ни с чем было невозможно. Сначала он устыдился того, что так растерялся, но в следующую же секунду его прошибло ужасом, скрутившим желудок. Вот же чёрт, чёрт, чёрт. Сколько прошло времени? Что успело произойти, пока он был в отключке? Как он умудрился уснуть, пока ждал хоть каких-то новостей? — Минхо? Вообще он хотел назвать Чана по имени, задать нужные, более осмысленные вопросы, но с языка само собой сорвалось то, что занимало его рассудок, вытеснив прочие мысли. Сердце застучало отрывисто и быстро, почему-то в горле, а не в груди.  — Он жив, — сказал Чан. — И будет жить, но... Но. Последовавшая пауза была громче, пронзительнее любых слов. Хёнджин застыл, боясь пошевелиться, словно любое движение могло обрушить уязвимое зыбкое равновесие и расколотить его только что собранную жизнь на куски.  — … ему сделали снимок, и площадь поражения лёгких оказалась критической. Собственно говоря, они должны были отказать ещё пару часов назад, но он почему-то продолжал дышать. Не представляю, как он продержался всю дорогу до больницы. Сам понимаешь, надеяться на высшие силы не в моей сфере деятельности, но это действительно похоже на чудо. Хёнджин зажмурился. Прямо над головой у Чана висел потолочный светильник, и на него было больно смотреть. Ему в принципе было больно. Он тоже не верил в чудеса, давно уже нет. А если те и существовали, то не за просто так. За них всегда следовало платить, и конкретно это обошлось им по двойной цене. — И что теперь? — тихо спросил Хёнджин. Он уже знал ответ. Он знал его до того, как набрал номер скорой, назвал адрес Минхо, стараясь говорить спокойно и чётко, хотя его трясло. Оставалось только узнать — бабочки или цветы? Что в нём прорастёт, когда из Минхо вырежут все чувства?  — Хёнджин, тебе нехорошо? — Чан сильнее сжал руку на его плече. — Давай позову доктора Кима. Пусть тебя тоже осмотрят, несмотря на то, какие результаты пришли вчера. Хёнджин открыл глаза.  — И что теперь? — повторил он, пропуская предложение Чана мимо ушей.  Что останется в самом Минхо, кроме пустоты?  — К сожалению, другого выхода не было. Состояние слишком тяжёлое, — ответил Чан. — Ему сейчас делают операцию. — Сейчас? То есть… прямо сейчас? Хёнджин вскочил. Поясницу ломило от жёсткого сиденья, шею — от неудобной позы, в которой он провел, по-видимому, несколько часов. Так сколько прошло времени? Они приехали в больницу поздним вечером, Минхо сразу куда-то увезли, а ему пришлось остаться в коридоре и ждать, ждать, ждать, пока глаза не сомкнулись от мучительной, тревожной усталости. Почему-то Хёнджин надеялся, что им дадут возможность увидеть друг друга ещё один раз. Что он успеет увидеть прежнего Минхо, каким тот совсем скоро перестанет быть навсегда, и сказать ему...  Я люблю тебя. Люблю. — Доктор Пак, дежурный врач, который его осматривал, принял решение о неотложном хирургическом вмешательстве, — Чан неловко засунул руки в карманы джинсов. Он впервые был без белого халата, в котором Хёнджин привык видеть его в стенах больницы. — К сожалению, я не могу присутствовать на операции из-за конфликта интересов, но не сомневался, что ты будешь здесь… поэтому тоже приехал, когда узнал. Надеюсь, ты не против.  Конфликта интересов? Хёнджин чуть было не рассмеялся ему в лицо. Из всего, что с ними произошло, что Чан сам с ними сотворил, он посчитал конфликтом интересов это? Его бабочки будут опылять твои цветы. Твои цветы будут питать его бабочек. Твои цветы, его бабочки…  — Спасибо, — отозвался Хёнджин. Он мог бы поддаться вспышке злости, наговорить Чану всякого, но не стал. У него не было сил продолжать злиться. Это ничего бы не изменило, только продолжало бы гнуть ему хребет, давить, отравлять его и без того обезображенное нутро. Злость и обиду, из неё выращенную, следовало отпустить — как и самого Чана. Как и Минхо? — Пойдём, я отвезу тебя домой, — сказал Чан и, предвидя поток возражений, тут же продолжил. — Сейчас ты ничем ему не поможешь, даже если останешься в больнице. Операция будет длиться около четырёх часов. Вероятно, даже дольше, с учётом того, что в лёгких у Минхо не лепестки, а бабочки. Затем его переведут в реанимацию, а тебе даже ничего не сообщат о его состоянии, поскольку вы не родственники, и ты не являешься контактным лицом, указанным в его медицинской страховке. Чан глянул на наручные часы. — Сейчас половина шестого утра. Операция закончится, в лучшем случае, ближе к десяти. Тогда появится информация о том, как она прошла. Только к вечеру, после двенадцати-тринадцати часов наблюдений, станет ясно, в каком состоянии Минхо находится, стабилизировался он или нет. Очнётся он, если всё пройдёт хорошо, минимум, через сутки. В реанимацию к людям после такой операции никого не пускают, даже членов семьи, как, впрочем, и в общую палату, куда его переведут позже. Слишком высока вероятность инфекции, с которой его лёгкие не справятся. То есть придётся подождать около двух-трёх недель, прежде чем его можно будет навестить, — Чан излагал то, через что им придётся пройти, сухим бесстрастным тоном. — Хочешь сказать, что ты намерен всё это время провести здесь? Хёнджин растерянно глянул на ряд металлических стульев, предназначенных для чего угодно, кроме того, чтобы на них сидеть. Хотя, может, все они, те, кто выжил, не заслуживали ничего лучше.  — Не знаю, возможно… Я не могу просто взять и уйти. Что мне по-твоему делать дома? Уютно спать в своей кровати, валяться в ванной, заняться йогой, пока Минхо т-там... пока его... — Хёнджин сбился, задохнувшись, и решил не договаривать. И так было ясно, что он имел в виду. Да и кому он это объяснял? Чан видел такое — болезни и страдания, чужое горе, смерть — намного чаще него. — Ещё как можешь. Вообще, это самое правильное, что ты сейчас можешь сделать. Поехать домой, принять горячий душ, выпить горячий чай и лечь спать. Отдохнуть. Набраться сил и быть готовым… ко всему, — уверенно, с нажимом сказал Чан. — Кому какая от этого будет польза, если ты останешься? Никому. Ты и без того проведёшь множество непростых часов, а так сделаешь всё только труднее. Будешь торчать здесь и ненавидеть себя за то, что хочешь спать, хочешь есть, за то, что устал, что испытываешь самые обычные человеческие потребности, которые нормальны, даже если случилось что-то плохое. Даже если с кем-то очень близким. Хёнджин упёрто мотнул головой. Умом он понимал, что Чан прав, но не мог просто взять и уйти, оставив Минхо лежать на операционном столе. Может, даже умирать, как бы Чан ни уверял его в обратном.  Чан помолчал, будто готов был сдаться, но вдруг снова заговорил. — Знаешь, пациенты в кабинете, на процедурном или операционном столе, они для меня… как бы это объяснить… будто не совсем люди. В первую очередь, они — проблема, которую я обязан решить, они — болезнь, которую я обязан вылечить. Только потом, много позже, они обретают черты, характеры, лица и становятся настоящими, — он посмотрел куда-то вдаль, где никого не было. — А вот их родители, супруги, дети, братья, сёстры... Все те, кто ждёт в коридоре, с другой стороны двери. Относиться к ним так же не получается. Я постоянно вижу их лица, обращённые ко мне. Они смотрят с ожиданием, с ненавистью, со страхом. Смотрят с надеждой, как на божество, в которое начинают верить, когда ничего другого не остаётся. Им тоже надо как-то помочь. Не когда-нибудь потом, а в тот самый момент, пока они сидят здесь и ждут. И порой единственное, что я могу для них сделать — это отпустить их домой. Когда люди сталкиваются с тем, что страдает их родной человек, им начинает казаться, что они тоже должны страдать, что теперь они не заслуживают ни покоя, ни счастья, ни даже подушки под головой. Но это не так работает, слышишь? Ты ничем не поможешь Минхо, если тебе тоже будет плохо. И он, я уверен, не хочет, чтобы ты поступал так с собой ради него. Поэтому, если ты не можешь разрешить себе уйти сам, то позволь мне разрешить тебе.  Хёнджин слушал, не перебивая. Никакие слова, тем более, возражения, не шли. Дыхание перехватило, подбородок дрожал. Он так скучал по Чану, своему другу, которого не надеялся больше повстречать. И вот почти прежний Чан, несокрушимый в том, во что верил, снова был перед ним. Хёнджин тоже позволил себе поверить. Ненадолго, лишь чтобы перевести дух. — Обещаешь написать сразу, как только что-то узнаешь? — спросил он. — Неважно… что именно.  — Обещаю, — кивнул Чан. — Сразу, как только узнаю. Они спустились на парковку и сели в машину. Уже рассвело, но это было едва ли заметно. Небо оставалось безразлично серым, готовым вот-вот затянуться тучами и пролить на землю дождь, который не прекратится несколько следующих дней.  — Тебе лучше не оставаться сейчас одному, — Чан завёл двигатель. — Ко мне, я так понимаю, ты вряд ли захочешь. Может, тогда отвезти тебя к Чанбину или Джисону? Хёнджин задумался. Желание ни к кому не ехать, остаться в одиночестве и предаться разрушительной по силе тоске, привычно встрепенулся, но на самом деле он больше этого не хотел. Он нуждался в ком-то рядом. Оставалось только признаться себе самому и себе же это позволить. — К Джисону.  Город уже проснулся. Машин на улицах было больше, чем ожидалось для столь раннего часа. Люди шли на учёбу или работу, либо с неё возвращались, поднимали повыше воротники, несли в руках зонты, периодически поглядывая вверх, чтобы не пропустить момент, когда их нужно будет раскрыть. Мир не замер в ожидании, хотя Минхо вскрыли грудную клетку и прямо сейчас вынимали из него бабочек одну за другой, но Хёнджин на такое и не рассчитывал. Он ждал сам, за всех, гулко отсчитывая секунды ударами сердца — и этого было достаточно.  Джисон ждал его на пороге, теребя край огромной поношенной толстовки, которая свисала ниже середины бедра. Из-под неё забавно торчали тощие голые коленки.  — Я без штанов, — вместо приветствия заявил он.  — А я без трусов, — отозвался Хёнджин в той же манере. Торопясь вызвать скорую, он успел натянуть только джинсы и толстовку. Потом, когда приехала бригада, Хёнджину было уже не до нижнего белья. Оно так и осталось лежать где-то на полу в спальне Минхо.  — Я мог бы уравнять наши шансы, но, ради всеобщего блага, оставлю этот раунд за тобой, — Джисон потёр покрасневший сонный глаз. Наверное, он только ложился спать, когда ему позвонил Чан и в нескольких сдержанных предложениях описал то, что произошло, избавив Хёнджина от необходимости объясняться.  Впрочем, он и не знал, как обо всём рассказать и при этом не разрыдаться. Горло стянуло спазмом. Почему-то, после самого нелепого разговора, который только можно было вообразить в подобной ситуации, Хёнджину вдруг захотелось. Словно внутри него ослабили какой-то клапан, позволявший ему держаться, пока он находился в больнице, и более не нужный сейчас. Перед Джисоном можно было показаться в самом неприглядном виде. — Ну, как ты, бро? — неуверенно спросил Джисон и тут же ответил сам себе. — Хотя, очевидно, что хуёво, чего это я… Давай проходи. Хёнджин стянул кроссовки за задники и снял куртку. Горло стянуло ещё сильнее.  «Помоги мне, — чуть было не сказал он, — понеси эту тяжесть со мной».  — Понятия не имею, что правильно говорить в таких ситуациях. Типа… всё будет хорошо? Но я не могу этого обещать, ведь я не знаю, как всё будет. Но сказать, что я не знаю, как всё будет, тоже как-то тупо, — Джисон наморщил лоб.  — Но ты же прямо сейчас это сказал. Что не знаешь, как всё будет, — возразил Хёнджин.  Хотя к глазам подступили слёзы, он не смог сдержать улыбку.  — Бля, реально. Вот те раз, — вытаращился Джисон и потёр другой, не менее сонный глаз. — В общем так. Подходящих слов у меня нет, зато есть пак пива на кухне, две новые видеоигры и обнимашки. В неограниченном, кстати, количестве. Закажем еды, напьёмся и можем вообще не разговаривать. И плевать, что сейчас шесть утра.  Хёнджин молча шагнул вперёд и обнял его. *** Телефон зазвонил, и сердце Хёнджина привычно ухнуло вниз. Стоило бы уже привыкнуть, но ему никак не удавалось. С того самого звонка, когда Чан сказал, что операция завершилась, и с Минхо всё будет в порядке, прошло около трёх недель. Чан продолжал сообщать новости. Минхо очнулся. Минхо начал сам передвигаться по палате. Минхо дышит. Минхо жив. Хёнджин благодарил его за звонок, а потом гипнотизировал глазами экран, надеясь получить ещё один, от другого человека, который ждал сильнее всего. Или хотя бы сообщение. Но Минхо ему не писал.  Это были тяжёлые три недели. Первое время Хёнджин провёл у Джисона, пару раз оставался с ночёвкой у Чанбина, так и не решился принять приглашение Чана, но был за него признателен — ему и Джен. Друзья помогали отвлечься от гнетущих мыслей, которые назойливо гудели на периферии сознания, иногда почти затихая, иногда выкручиваясь на максимум, так, что хотелось зажать уши. Только это было бесполезно. Звук шёл изнутри. Минхо был жив — Хёнджин старался больше думать об этом и меньше обо всём остальном.  Цветы или бабочки? Вернувшись к себе домой, Хёнджин пытался выстроить свой график так, чтобы у него не оставалось ни единой свободной минуты, которые он всё равно растратил бы зря. Тогда к полуночи он оказывался достаточно уставшим, чтобы просто лечь в кровать и уснуть. Он снова начал бегать по утрам, жадно вдыхая свежий, уже стянутый первым морозом воздух, пока ещё мог. Его подключили к нескольким проектам, ради которых приходилось засиживаться после окончания рабочего дня. Иногда Хёнджин даже приезжал в офис, ходил с Чонином на обед, не обращая внимания на чужие любопытные взгляды и шепотки за спиной. Да, он был тем, кто умирал от невзаимных чувств, и совсем скоро должен был стать им вновь. Бабочки или цветы? Один раз, когда Минхо перевели в общую палату, потому что ему больше ничего не угрожало, и лишь предстояло долгое восстановление, Хёнджин встретился с друзьями в баре. Он позволил себе выпить вина, смеяться, не чувствуя вины, и честно ответить на вопрос о том, как у него дела. Плохо, хорошо, иногда легче, иногда совсем-совсем невыносимо. Но разве не все в мире испытывали то же самое? У всех бывали и хорошие, и плохие дни. Хёнджину не хотелось отсчитывать их до того рубежа, где он снова начнёт задыхаться. Он просто хотел жить. Бабочки или цветы. Каждый вечер Хёнджин приходил в больницу. К Минхо его не пускали, хотя медсёстры давно начали узнавать его в лицо и сочувственно кивали, завидев, как он снова подпирает стену перед входом в отделение ханахаки, словно так мог отдать Минхо больше, чем уже дал. Иногда Хёнджин просто стоял под окнами, кутаясь от кусачего ветра, и гадал, которое из них принадлежит Минхо. Смотрел ли Минхо сквозь него на улицу, любуясь рассветом или закатом, либо ему теперь всё было безразлично? Даже он. Даже они.  Телефон продолжал жужжать. Хёнджин призвал себя успокоиться и посмотрел на экран. Это был Чан. — Хёнджин, привет, — поздоровался он. — Не занят? Хотел сказать тебе кое-что. Хотя его голос звучал спокойно, Хёнджин напрягся. Днём ранее он сделал снимок лёгких и теперь ждал результатов. На предыдущем, сделанном ещё до того, как Минхо забрали в больницу, почти не осталось лепестков. Что было на этом, Хёнджин не знал и мог лишь предполагать. Цветы или бабочки? Цветы или бабочки? В висках застучало. Хёнджин стиснул телефон и заставил себя ответить, пусть даже на какую-то секунду ему хотелось сбросить звонок и ничего не слышать, но бегство, как ему пришлось убедиться многократно, распадаясь на части и собираясь обратно, никогда ничего не решало.  — Привет. Нет, что такое?  — Мне пришли твои результаты. Прямо сейчас на них смотрю и решил сразу позвонить, чтобы тебе не пришлось сегодня зря ехать в больницу. Так вот, я полагаю, необходимости в дальнейшем лечении нет. Вообще никаком, — сказал Чан. Что это означало? Очевидно, продолжать терапию с Минхо он больше не смог бы, но неужели и другие методы лечения были для него бесполезны? Хёнджин затаил дыхание в ожидании, но Чан молчал.  — То есть… мне придётся делать операцию? — спросил Хёнджин. Не то чтобы он не был готов к такому исходу. Он понимал, что его ожидает, просто не думал, что это случится так скоро. Несмотря на постоянную тревогу, нервное истощение и страх, физически он чувствовал себя лучше, чем какой-то месяц назад. Почти чувствовал себя собой. Может, ему это лишь казалось, а в действительности организм работал на адреналине, выжигая последние силы?  — Операцию? Зачем она тебе? — удивился Чан. — Твои лёгкие в полном порядке, снимок хоть студентам демонстрируй, как эталонный. Все показатели тоже в пределах нормы. Конечно, не мешало бы кое над чем поработать, но это поправимо. Ты вылечился, Хёни. Хёнджин застыл. Он понял, что сказал Чан, но не мог в полной мере осознать. Когда-то он бы отдал всё, чтобы это услышать. Впрочем, может, именно это ему и пришлось сделать. — Ты слышишь меня? — переспросил Чан. — Да… — поспешил отозваться Хёнджин, хотя всё ещё пребывал в замешательстве.   Может, ещё не прошло достаточно времени, чтобы в нём вызрели новые лепестки? Или бабочки распускали крылья позднее, когда отчаяние от невзаимности становилось совсем уж нестерпимым? — Кстати, Минхо сегодня выписали, поэтому приезжать сюда тебе точно смысла нет. Он сказал, что пока побудет у себя, закончит кое-какие дела, — сказал Чан и неуверенно добавил. — Хотя, вероятно, он сам тебе написал. Минхо ничего ему не писал. Названное имя, которое Хёнджин и сам произносил столько раз, что оно приплавилось к губам, заставило сердце сжаться. Он любил его. Всё равно любил. Почему же Минхо ни разу не написал? — Как он? Думаешь, он теперь тоже чувствует… только пустоту? — спросил Хёнджин.  — Не знаю, сложно сказать сейчас. Да и он не особо делился с кем-либо своим эмоциональным состоянием. Сейчас операции становятся всё более щадящими по сравнению с началом пандемии, поэтому таких последствий может и не быть. Но ему нужно время, чтобы во всём разобраться. Хёнджин ловил каждое слово, до рези впечатав в ухо телефон. Этой иллюзии хотелось держаться, пока у него самого было время. — И, Хёнджин, я тоже хотел спросить... — Чан смущённо кашлянул. — Как думаешь, терапия тебе помогла? Мне всё же нужно понимать, что именно с тобой произошло… и могу ли я применять в дальнейшем твой результат. Всё просто. Я разлюбил тебя и полюбил его. — Думаю, что помогла, — сказал Хёнджин. — Но никому не нужно это повторять. ***  Он мог бы добраться до дома Минхо с закрытыми глазами. Хотя на подступах зимы его двор смотрелся иначе, это был всё тот же двор. Та же детская площадка, где закутанные до самых бровей малыши упорно играли в мёрзлой песочнице. Та же скамейка, выцветшая от солнца и летних дождей. Те же кусты, где Минхо подзывал кота, чтобы накормить, от которых остались лишь голые ветви. Скоро их должно было укрыть снегом, пушистым, белым, затмевающим все печали до того момента, как придётся встретиться с ними снова. Хёнджин зашёл в подъезд и вызвал лифт. Он не предупредил Минхо о своём визите и теперь не знал, чего ему ожидать. Не знал, кого встретит, когда незнакомец с внешностью Минхо и его именем откроет дверь. Он не знал, что будет делать потом. Наверное, просто жить. Лифт остановился на тринадцатом этаже. Хёнджин вдавил пальцем звонок, предупреждая, а потом сам ввёл код и распахнул дверь, позволив себе на один короткий миг представить, что возвращается домой. Из кухни ему навстречу выбежал знакомый кот. Он уже не выглядел таким заброшенным и одиноким. Бело-рыжая шерсть лоснилась, в глазах появился блеск, который возникает лишь от сытости — любовью, а не едой. Значит, Минхо всё же забрал его себе. Повезло. Кот глянул настороженно, повёл бледно-розовым носом, а потом мяукнул, словно признавая. Хёнджин почти мяукнул ему в ответ, но следом из кухни вышел Минхо. Хёнджин вздрогнул, хотя, конечно, ожидал его увидеть и именно за этим пришёл. Спустя недели ожиданий и выжигающих нутро тревог Минхо начал казаться ему чем-то эфемерным, придуманным в час полночного вымученного одиночества. Героем до боли реалистичного сна, который ускользает, стоит открыть глаза. И вот он был здесь. Прямо перед ним. Хёнджин смотрел, стараясь вобрать его взглядом, впитать недостающие части и добавить к тем, что уже и так находились в нём. Пальцы зудели желанием прикоснуться, просто чтобы убедиться, что это он. Настоящий, красивый. Живой. Такого его выдумать было бы невозможно. Минхо похудел. Его скулы стали очерченнее, глаза — больше, тени под ними — темнее. Через тонкую ткань футболки проступала обмотка бинтов. И всё же в нём виделась жизненная сила, отныне ничем не сдерживаемая, упорная и несокрушимая. Виделась возможность дышать. — Суни, это Хёнджин, — голос Минхо прозвучал немного иначе, либо Хёнджин успел чуть-чуть отвыкнуть. — Хёнджин, это Суни.  Хёнджин глянул на кота, у которого теперь было имя.  — Привет, Суни, — вежливо поздоровался он, снова перевёл глаза к Минхо и произнёс почему-то шёпотом. — И тебе привет... — Я хотел сегодня написать, — сказал Минхо. — Хорошо, что ты пришёл. Будет лучше поговорить так. Хёнджин силился распознать в чужом обращённом к нему взгляде хоть что-то, но тот оставался спокойным, как озеро в безветренный день.  — То есть ты не ненавидишь меня? — осторожно спросил он, сам выставляя себя под возможный шквальный огонь. Это было самым простым объяснением, почему Минхо ему не писал, до которого он однажды дошёл в своих размышлениях. Их невозможно было вытравить, как бы Хёнджин ни старался, каким бы количеством работы себя ни загружал. Если Минхо очнулся и осознал — из него вырезали то последнее, что он испытывал к любимому человеку, которого и так потерял… Кого он мог винить? Кого наказывать, не приближая к себе ни на шаг от приемлемой социальной дистанции? Видимо, по той же причине Минхо больше не собирался пускать его в свой дом дальше прихожей, где они стояли. Брови Минхо сдвинулись вверх. Теперь он выглядел удивлённым. — Хёнджин, ты же не всерьёз? Как я могу тебя ненавидеть? Я же тебя… — он замялся. — Ты спас мне жизнь.  — Может, ты не хотел никакую жизнь, а я отвез тебя на операцию, позволил им сделать с тобой такое, — залепетал Хёнджин. Он будто пытался убедить Минхо в обратном и в то же время испытывал такое сокрушительное по силе облегчение, что едва удержался на ногах. — Но я не знал, как ещё поступить. Ты умирал, а я… я не мог… я просто не мог смотреть… — Ты спас мне жизнь, — повторил Минхо.  Его ладонь дрогнула, словно инстинктивно потянулась вперёд. Хёнджин почти ощутил её прикосновение к своей щеке и зажмурился от выдуманной ласки.  — Ладно, — прошептал он, не желая больше спорить. Протянувшаяся между ними связь, о которой они оба не просили, и без того слабела, едва удерживая их друг с другом. Если замолчать, можно было услышать её жалобный треск, потому Хёнджин, пытаясь его заглушить, спросил первое, что пришло ему на ум. — Как ты себя чувствуешь? Вопрос вышел дурацкий. Слишком банальный, чтобы воспринять его всерьёз, слишком честный, если это сделать.  Минхо нахмурился и мотнул головой, смахивая что-то незримое. Протянутая ладонь сжалась в кулак и опустилась. — В этом-то всё дело, Хёнджин. Я не совсем… понимаю. Я точно чувствую боль в груди, там, где швы, и внутри. Иногда у меня раскалывается голова. Мне хочется пить или есть, а больничная еда оказалась просто отвратительной. Даже под обезболом было сложно не распознать, — Минхо едва уловимо ухмыльнулся. Этого можно было и не заметить, если его не знать. Хёнджин знал. — Но всё остальное, сложнее банальной физиологии… Когда я позвонил маме и слышал, как она плакала, я чувствовал сожаление или примерно помнил, как оно ощущается? Когда я забирал Суни из приюта, я лишь осознавал, что должен радоваться, или действительно чувствовал? Иногда всё становится почти таким, как прежде, но потом… оно словно выцветает. Сложно объяснить. — Чан рассказывал, как это происходило у него, — осторожно произнёс Хёнджин. От рассказа Чана о пустоте у него всё ещё холодела кровь, и он боялся даже представить, что Минхо испытывал то же самое. Хотя, чисто внешне, он не был похож на Чана, каким тот вернулся из Австралии — потерянным, пустым.   — Он ведь признался тебе? — Минхо наморщил лоб, припоминая. — А ты ему?  — Что? — оторопел Хёнджин. От неожиданности его даже покачнуло. Пришлось схватиться за стену, чтобы обрести иллюзию опоры. — Откуда ты?.. Разве он говорил ему о том, в кого был влюблён? Нет, точно нет, даже в минуты наслаждения, когда почти терял рассудок и выстанывал всякое. От него Минхо никак не мог бы узнать. Ни от кого другого тоже. — Честно говоря, это было довольно очевидно. Удивительно, что Чан не замечал. То, как ты реагировал на любые его слова, как подстраивался под его движения, как на него смотрел, — Минхо принялся перечислять. — А потом, потом ты начал точно так же смотреть на меня. Я помню этот взгляд. Его невозможно ни с чем перепутать. Конечно, я не знаю, что ты чувствуешь ко мне сейчас…  — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин. Признаться было совсем не страшно. Немного больно — не настолько, чтобы он не сумел вынести. Минхо сжал губы. Не та реакция, которую ожидаешь, когда признаёшься в любви. Это было уже больнее, но всё ещё по силам. — Цветы или бабочки — что-то уже появилось? — спросил он. Нарочитое спокойствие его голоса пошло рябью.  — Нет. Чан сказал, что я полностью здоров, в моих лёгких ничего нет, и я не понимаю почему… Может, ты мне объяснишь? — Хёнджин уловил в своём тоже дрогнувшем голосе надежду и не смог ничем заглушить.  Ощущать её и зашедшееся в груди сердце было ближе всего к невыносимому из того, что он перенёс. От надежды, должно быть, погибло больше людей, чем от любых эпидемий и войн.  Минхо молчал, подбирая слова. Негромко мяукнув, Суни потёрся ему об ногу. Он уже тоже пригрелся к чужому теплу и теперь постоянно его искал. — Я помню, как влюбился в тебя, и что-то чувствую к тебе сейчас. Всё ещё. Было бы глупо отрицать, да я бы и не стал. Возможно, оно находится глубже, чем им пришлось вырезать, — Минхо прислушался к чему-то внутри себя. — Только вот… я не знаю, насколько этого хватит. Будет ли так и дальше, или эти чувства тоже пропадут? Вдруг я однажды проснусь — а вместо них пустота, и рядом ты задыхаешься своей же кровью... Как я могу тебе что-либо обещать? Как? — Любые чувства могут пропасть сами по себе, просто так. Это риск, которого не избежать, — возразил Хёнджин, содрогаясь от занимающегося в теле озноба.  Он словно стоял на сквозняке, и его продувало до самой души.  — Я знаю, Хёнджин, и больше не стану так рисковать, — Минхо коснулся своей груди там, где раньше кололась ставшая невзаимной любовь, а теперь заживал шрам. — И не допущу, чтобы с тобой это произошло. Только не из-за меня. — И что теперь? Хёнджин задрожал. Он обхватил себя руками, стараясь удержаться от чего-то глупого, о чём непременно пожалеет, когда снова останется один. Например, путанно, нелепо бормотать, убеждая Минхо не оставлять его. Например, подойти к нему и поцеловать, заставив забыть обо всём, чего они лишались, пока не обрели друг друга.  Например, позволить ему уйти. — Через несколько дней я возвращаюсь в Японию. Так будет лучше для нас обоих — побыть врозь. Может, твои чувства ко мне исчезнут, и тебе не придётся извлекать их из себя никакими способами. Может, пройдёт время, и я смогу признаться тебе в ответ так, как ты того заслуживаешь, — Минхо сделал несколько шагов вперёд, подойдя почти вплотную. — Тогда я вернусь в Сеул, или ты приедешь ко мне, и я исполню всё, что обещал и что хочу тебе пообещать, но пока не могу. Только и ты мне кое-что обещай. — Что угодно, — сказал Хёнджин, прижимаясь к нему всем телом. Так он мог держаться за Минхо, словно ему не придётся совсем скоро его отпустить. — Обещай, что не будешь меня ждать. Живи дальше. Живи. Хёнджин закрыл глаза и, чувствуя чужие горячие губы на своих, пообещал.