Закулисье.

«Истинная власть принадлежит не тому, кто силён, а тому, кто прекрасен. Веками люди склонялись перед красотой, как перед божеством. Я создам её совершенную форму. Я дам миру идеального человека, и мир сам падёт перед ним на колени.» В этот миг воздух в огромном зале дворца словно застыл, наполнившись предвкушением, липким, как сладкий яд. А потом разразился оглушительный шквал аплодисментов. Они звучали повсюду — десятки миллионов людей хлопали одновременно, единым ритмом, сливающимся в устрашающий гул, словно биение гигантского, общего сердца. Грохотавший мир. Во дворце императора тысячи людей в роскошных одеяниях - политики, ученые, высшие чины армии - стояли и хлопали так яростно, что их ладони становились красными. На улицах, на площадях, в кафе и домах люди тоже аплодировали. Их глаза горели смесью благоговения и ужаса. На каждом здании светился гигантский экран, транслирующий лицо императора - безупречно холодное, без единого намёка на эмоции, кроме ослепительного, почти нечеловеческого величия. Громкоговорители разносили его голос по всей стране. Металлический, тяжёлый, он врезался в сознание, заполняя каждую клетку тела, каждую мысль, пока казалось, что он звучит прямо внутри черепа каждого человека.  Первый в мире научный эксперимент, который изменит саму природу человечества. Новая эра. Эра совершенства. Слова ложились на души, как оковы, незримые, но всепроникающие. А на экране Император Содзан Тэнкай слегка склонил голову, позволяя миру ощутить собственную ничтожность и несовершенство.  «Вы — свидетели нового рассвета.» И на мгновение тишина встала над миром, тяжёлая, как мраморная плита на могиле старого порядка. Затем аплодисменты взорвались снова, теперь уже похожие на молитву.

***

Где-то внутри темноты медленно загорелась искра. Тяжёлая, мутная, словно свет фонаря, пробивающийся сквозь воду. Куроки открыл глаза. Едва. Его веки будто были сделаны из свинца.  Слепящий белый свет прорезал зрачки. Он не лежал. Он висел. Его тело было полностью закреплено вертикально — голова, шея, грудь, руки, ноги, бёдра — всё удерживали плотные, холодные, металлические зажимы. Они врезались в кожу. Он был подвешен, как распятый, как сломанная кукла, выставленная на обозрение. Кислородная маска сдавливала лицо. Грудь с трудом поднималась, каждый вдох был как борьба за глоток воздуха. Перед ним — люди в белом. Без лиц. Без слов. Как призраки, застывшие в клиническом раю. Один из них склонился ближе. Его глаза были слишком спокойны. Неправильные. Слишком живые и одновременно мёртвые. Память ударила рваным лоскутом: холодный парк. Материнская вонь. Взрослый кулак, залетевший в лицо. Бутылка, швырнутая в никуда. Всё исчезло. Всё смыто. Здесь была только стерильная пустота и безысходность. Он опустил взгляд — настолько, насколько позволяла зафиксированная шея. Белая плитка. Безупречно чистая, до омерзения ровная, мёртвая. Слева из руки капала кровь — в прозрачный мешок. Половина уже была собрана. Справа — капельница, и аппарат, шумно гудящий, как сердце машины. Холод проникал в кости. Доктора медленно подходили, осматривали его, трогали лицо, глаза, губы. Он слышал отрывки фраз. Цифры. Холодные термины. И в этот момент в его голове взорвался звон. Как будто звуковая бомба разорвалась в черепе. Всё затмилось, и он провалился обратно в темноту.

***

Он вынырнул в мир, как утопленник. Резко. Сердце билось так сильно, что казалось — оно вырвется из груди. Он висел всё так же. Те же ремни. Та же поза. Но теперь тело дрожало. Мышцы сокращались спонтанно, без его воли, как будто он был марионеткой, которой кто-то дёргает нервы. Всё вокруг пульсировало. Стены, свет, даже лица людей за стеклом. Мир был живым и страшным. Голоса за стенкой сливались в хор — как будто шептали ему прямо в уши. Шёпот без смысла. Без слов. Он попытался крикнуть. Рот был сухой. Горло не слушалось. Страх сжимал горло сильнее, чем маска.

***

Тепло. Слишком тепло. Эйфория. Сладкая, липкая, как мёд с примесью крови. Всё двигалось замедленно. Звуки и образы — словно через стекло, замутнённое потом. Его не волновало ничего. Ни маска. Ни капельницы. Ни боль. Ни то, что он не может вспомнить, кто он. Только одна мысль: *всё... всё хорошо...* Он даже улыбнулся. И тут холодный укол в вену. Сознание ушло мгновенно, как выключенный свет.

***

Головная боль. Гудящая. Жгущая. Давящая, как бетонная плита на черепе. Он не чувствовал тела. Не понимал, где руки. Где ноги. Где он сам. Мир вокруг двигался, как в кривом зеркале. Вены горели. Кожа была влажной от пота, но его никто не мыл. Это был пот страха. Паники. Его глаза ничего не различали. Только пятна. Только силуэты. Каждый звук — как удар молота по костям. Кто-то говорил, но он не понимал слов. Мозг не соединял образы. Язык не знал слов. Он больше не знал, кто он.

***

Тишина. Смертельная тишина. Ни голосов. Ни движения. Только яркий свет, боль в суставах, затёкшие мышцы. Он пытался думать — но в голове только серый шум. *Кто я?* Этот вопрос не имел ответа. Он не знал ни своего имени, ни своей истории. Только это положение — как у животного на бойне. Он не знал, сколько дней он здесь. Месяцев? Год? Он чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то, что делало его человеком.

***

Свет. Холодный, белый, чужой. Куроки открыл глаза. Он не знал, кто он. Не знал, где он. Его тело не слушалось. Оно казалось чужим. Он хотел вскрикнуть, но не мог — голос был парализован. Тело погружено в густую жидкость, как в материнской утробе, только без тепла. Он был обнажён, в подвешенном состоянии, внутри колбы с мягко мерцающими лампами. На его коже — сотни тонких трубок. Некоторые вели прямо в позвоночник, другие — к сосудам в шее, под рёбра, в череп. Глаза не моргали, мышцы не реагировали. На стекле появилось название: NL-78-KR. Где-то за стеклом стояли люди в белом. Они наблюдали. Куроки чувствовал, как через его кровь пропускали очередную дозу вещества — вначале жжение в затылке, потом пустота. Внутри будто погас свет.

***

Вспышка. Он сидит. Уже не висит. Белая комната. Абсолютная. Гладкая плитка. Белые стены. Свет бьёт в лицо, не давая спрятаться. Он одет в белую больничную пижаму. Сидит прямо на полу, один. Комната пуста. Тишина такая гнетущая, что слышно, как бьётся сердце и трещат суставы при движении. Он пробует пошевелить пальцами. Словно впервые в жизни. Движение чужое, странное. Как будто это не его пальцы. Как будто он родился заново. Или проснулся в теле, которое никогда не знал. Он пытается вспомнить. Ничего. Внутри — пустота. Ни одного воспоминания. Ни лица. Ни слова. Он смотрит на свои руки, будто впервые видит их. Это не руки мальчика, которого били в парке. Это не руки сына, которого продали. Это — нечто другое. Что-то... новое.