овечье одиночество.

      если исчезнут люди, овцы исчезнут следом.       тодд знает об этом; всё здесь знает об этом.       идёт второй месяц лета, однако луга, раскинувшиеся в ободе зелёных игл холмов, почему-то по-прежнему пустуют: ни людей, ни овец в пределах досягаемости, к несчастью, не виднеется. с тем надежда развлечься этим летом понемногу тлеет во внутренностях, и её искры, витающие в воздухе перед носом, впитывают в себя иллюзорную удушливую гарь.       тодд изнывает от скуки, но — не задыхается.       на небесной лазури кучерявятся дрейфующие облака; они перебираются неспешно, иногда утаивая за собой дневное светило. златые колосья колышутся от нежного дуновения ветра, а мерцающие солнечные блики периодически проявляются перед глазами и застывают, словно глиняные, миражом — полупрозрачными лимбами.       так ярко и так тихо, будто в здешних трёх милях не осталось ничего живого.              при возникшей в затаённых закромах мысли короткая усмешка слетает с уст. ладонью тодд едва укрывается от ласкающих теплом лучей, сдавливая в полумесяцах зубов пшеничный колосок, и чувствует, как края губ бесконтрольно дёргаются в ехидной улыбке.       его барабанные перепонки остро и без труда улавливают распространяющиеся волнами звуковые колебания — дробный топот копыт.       нет, скучно всё-таки не будет.       тодд принимает сидячее положение, чуть выпрямляется и выглядывает из пшеничного поля на протоптанную, обычно одинокую дорогу. вдалеке очерчиваются пятна, сливающиеся в одно-единственное.       целое.       оно приближается.       всадник направляет лощадь в бескрайнюю природу; та послушно рассекает воздух иноходью.       скука притупляется, крошится в пепел, в ту же секунду уносимый ветром подальше. внутренности, вышедшие из «спящего режима», шевелятся, смело подавая признаки жизни.       во рту скапливается тягучая слюна — тодд, поддавшийся чужому притягивающему запаху, склоняется вперёд и сплёвывает колосок на землю.       всадник осторожно останавливается у края обрыва, на периферии которого мертвечиной загустело всё, — время, воздух, отишие.       должно быть славно. и весело.       адамово яблоко мелко дрожит.       главное — дождаться подходящего момента, чтобы запятнать землю кровью агнеца.       

***

      как тодд и предполагал, этот всадник в скором времени появляется в покойных краях вновь — со стадом блеющих овец.       незнакомец обосновывается в биваке неподалёку и проживает на природе спокойно. хорошо исполняет вверенную ему однообразную работу, пасёт это пушистое мясо на ножках и заботливо кормит с рук ягнят под неусыпным надзором пустых глаз; вылавливает голыми руками рыбу из реки, готовит её над ловко разведённом костром, прочищает шомполом стволы «винчестера».       тодд, в свою очередь, терпеливо выжидает примерно с месяц; издалека и совсем близко.       не торопится и остаётся незамеченным.       лишь овцы на зелёном луге инстинктивно замирают и всматриваются прямоугольной горизонталью через жёлто-зелёный спектр в высокую траву, в которой притаился хищник.       но они — не главная добыча, а просто корм.       плотоядец не от сего мира продолжает наблюдать до того самого позднего вечера, когда решает ипостасью предстать.       руки тодда к земле давит цевьё винтовки, покорившей запад; какое-то время назад в его — но другое — тело упирался её прямой предок — «винтовка проклятых янки».       собственного страха, как и тогда, нет — тодду он, как и многое другое, чужероден. его фантомный сердечный ритм под тотальным контролем, как и всё остальное, — плавное и ритмичное дыхание, температура тела и прочее.       то, что определяет людей; как и полагается, правильно?       поэтому всё, что тодду остаётся, — поглощать с нечеловеческим любопытством сторонний в бестолковой надежде поковыряться в людях до сокрытой в беспросветной глубине истины про их существо, которое, наверное, может что-то ещё, кроме как рождаться, жить и умирать.       «ещё», по обычаю, непонятно.       тодд апатично пялится на бледное лицо и в светлые глаза пастуха, нависшего над ним; тот тяжело и громко дышит. потоки воздуха слабо бьют по коже.       — ты кто такой?! — гневно и встрёпанно. — откуда ты здесь взялся?!       тодд ощущает направленную в его сторону ярость, подпитанную страхом перед неизвестностью из-за неожиданно пришлого гостя во мраке безжизненной ночи.       он понимает эту эмоцию только частично.       был бы тодд человеком…       — из леса, вон за тем утёсом.       ответ пастуха, вероятно, не очень и устраивает: он резко хватается сильной ладонью за сцепленные руки над головой, прижимает к земле и тыкает дулами винтовки в лоб.       щёлк.       указательный палец — строго на рычаге-скобе.       — ты же понял, что я не об этом, — произносит пастух, смещая мушку выше, к центру лба, и приподнимая тёмную чёлку тодда.       тодд всё ещё смотрит в глаза.       они ему нравятся — верой, светлотой, тем, что они такие живые, такие недоверчивые и такие испуганные;       он — их невинный обладатель — ему нравится — живой, недоверчивый и испуганный.       тодд хочет его — целиком и полностью.       —… может, поговорим после, как вы уберёте оружие?

***

      деннис — как пастух представляется в ходе разговора — быстро пьянеет от выпитого алкоголя и по-прежнему хорошо смотрится в ковбойской шляпе на лошади верхом.       тодд наблюдает в открытую, стабильно находясь поблизости; особо противно скользит глазами по чужому обнажённому верху, развитой структуре мышц, пока деннис ополаскивается в озере, и не скрывается.       наоборот, — делает всё, чтобы его взгляд был заметен.       тодд направляет, касается, обучает денниса охоте, иногда говорит пугающие вещи; лошадь, овцы и прочая живность, в свою очередь, его сторонятся, как огня, при приближении тут же бросаются в бегство, врассыпную, как от собственной кончины.       ха.       потому что они чувствуют то, что не чувствуют люди; потому что они чувствуют то, что не чувствует деннис.              небо знает;       небо смотрит;       небо хохочет.       деннис верит воплощению.       тодд делает вид, что спит; деннис боязливо и с человеческой нежностью оглаживает пальцами его лицо — лоб, левое ухо, приоткрытую мягкую нижнюю губу, — и их ладони сплетаются.              тепло.       так ведь называют это люди?       но голодно.       наутро, в предрассветной дымке, обретя облик койота и подкараулив, тодд безжалостно раздирает беззащитного ягнёнка, отставшего от стада на пару шагов; тот вырывается слабо, прежде чем совсем обмякает. койот вгрызается зубами в бездыханное маленькое тельце, в комки вяжущей язык окровавленной белой-белой шерсти, в нежное кровавое мясо.       деннис не колеблется ни секунды и приводит «винчестер» в действие.       пули свистят вблизи — одна угождает в заднюю лапу, — зелёный луг становится краснее. овцы отходят от крови к забору загона — подальше от неминуемой смерти.       природа не знает жалости.       тодд стремительно утаскивает корм в пасти, оставляя за собой кровавую полосу, — лапа отдаёт жгучей болью.

***

      потом деннис накладывает шину на эту пульсирующую рану; лодыжка прекращает глодать так изрядно.       тодд остаётся на ночёвку в палатке, слушает про пса джерри, который был белого цвета и которого загрызла другая собака; ему интересно.       — теперь мне ясно, почему ты так серьёзно относишься к контракту. — тодд ложится на бок.       — я тебя разочаровал?       — нет, по правде говоря, ты заинтересовал меня ещё больше.       деннис смущается этой откровенности и отводит взгляд в сторону.       — не утруждайся, не нужно меня приободрять.       тодд недолго посмеивается.       — а если я сказал искренне? когда ты помог мне с лодыжкой, я подумал, что ты добрее, чем кажешься… и мне хотелось бы стать ближе… вот, что я пытаюсь сказать.       расстояние между ними закономерно сокращается до сантиметра, до миллиметра, до нуля. их губы с чмоком встречаются друг с другом. они целуются, и их тела охватывает жар. дышать становится труднее, смешанные выдохи — громче.       — значит, это…       — ничего не говори.       губы вновь накрывают губы; одежда постепенно соскальзывает с тел, будто делает то самовольно, без чужого вмешательства. руки безостановочно блуждают везде и сразу.       тодд просит не сдерживаться; тодд кусает за нос.

***

      тодд просит убить ради него.       в зрачках блистает красный.       — ч-что? ты шутишь?       — кто о таких вещах шутит?       деннис боится, изламывается, но всё равно хватается за оружие. он шатко подбирается к одной из овец. овца блеет и немного приподнимает морду.       это нарушение контракта… это неправильно… это нужно тодду.       тодд видит то, чего не видит деннис: глаза трясущегося денниса, направляющего мушку на овцу, и глаза овцы, смотрящей вперёд, одинаковы.       в округе гремит выстрел.       любовь овцы к волку длится до последнего вздоха.       ветер стихает на мёртвом утёсе, который забрал жизни ягнят, одинокой овцы и денниса.