1.
14 июля 2025 г., 09:22
Приглушённые голоса и невнятные обрывки фраз. Темнота и звуки искусственного дождя. Слепящие лучи солнца, прорывающееся сквозь незашторенные окна. НеЗнакомый голос и силуэт человека, постепенно обретающий все более четкие линии, которого Тилл желал видеть меньше всего.
— Утречко, — силуэт ухмыляется, а окружающие люди, его спасители, рьяно обсуждающие его состояние, будто и не замечают его. Тусклый пепел ранее бирюзовых глаз встречается с алыми зрачками, и Тилл ловит себя на том, что не может отвести взгляд.
Его спасители обращаются к нему, машут руками перед лицом и обеспокоенно хмурят брови, и Тилл хочет ответить, взглянуть на них и поблагодарить.
Однако он действительно не уверен, что благодарен. Ухмылка силуэта превращается в жуткий оскал, а единственный выступающий клык будто дразнит его, когда место, в которое он вонзился, отдаётся фантомной болью.
— И вновь ты стал чьей-то обузой, — силуэт смеётся, однако красные зрачки пылают ненавистью, а его слова полны яда и презрения. Спасители уходят в другую комнату, и на периферии Тилл видит, как кто-то в последний раз поворачивается, смотря на него, и он хочет встретиться взглядом с этим человеком, но его тело не двигается.
Силуэт приближается, и красные зрачки останавливаются на расстоянии вытянутой ладони от его глаз.
— И как тебе снова пользоваться всеми вокруг? Навевает воспоминания, не так ли?
И Тилл даже не может возразить, когда последняя возникшая в голове мысль ломает его окончательно.
Потому что даже если бы смог, он не стал.
Парень не уходит, и Тилл не может отвести от него взгляд. Он хочет выругаться, хочет накричать на него и послать куда подальше. Хочет попросить отстать и никогда больше не появляться. Хочет протянуть руку недосягаемому миражу с надеждой, что на этот раз дотянется. Его тело не слушается, и Тилл не может сдвинуться с места или хотя бы опустить голову, а присутствие парня не помогает успокоить сдающие нервы и бушующие внутри эмоции. Периодически парень неожиданно оказывался позади, шепча на ухо «обуза» и касаясь призрачными пальцами шеи.
— Знаешь, я ведь не ненавижу тебя, — силуэт обнимает его со спины и кладёт голову на макушку. — Я должен, но всё равно люблю тебя, Тилл. Однако ты заслуживаешь наказания и ты противен мне. Я презираю тебя всем, что я имею и не могу иметь из-за тебя, Тилл.
Тилл хочет возразить. Согласиться. Послать к чёрту. Он открывает рот и–
И внезапно парень оказывается перед ним, накрывает его губы своими и обхватывает руками шею, перекрывая доступ кислороду.
— Помнишь, как ты замолчал на сцене? — парень прерывает поцелуй, в красных глазах плещется веселье. — Это был глупый ход. Молчи дальше, Тилл.
И он не может возразить, поэтому впивается ногтями в шею, надеясь избавиться от назойливого паразита.
Тилл давно потерял счёт времени, не в силах отвести взгляд от парня совершенно без движения. Он помнил, как в какой-то момент его глаза перестали гореть от слепящих солнечных лучей, как к нему подходили его спасители, пытавшиеся заговорить с ним или хотя бы привлечь его внимание. Он помнил спасителя со шрамом, пересекающим всё его лицо и мускулистого парня рядом с ним. Он помнил, как они обеспокоенно хмурились, переглядываясь, и помнил множество прошёптанных на ухо слов «обуза». Он помнил, как тишину больничного крыла нарушили звуки дождя. Он помнил, как в конце концов свет погас и на его место пришла тьма. Он помнил, как в ней выделялись два светящихся злобным ликованием красных зрачка, а привыкшие к темноте глаза улавливали движения рук. Он помнил дыхание возле уха и объятия своего миража.
Он помнил окружавшие его тени и раздававшиеся в голове звуки барабана.
А ещё он помнил безвольно лежащее мёртвое тело и свою вытянутую руку, которая не могла до него дотянуться.
Тилл страстно ненавидел того, кто так рьяно ему докучал и, алчно противостоя ему, так и не удостоил взглядом своих спасителей. Они пытались привлечь его внимание, но их голоса, раздающиеся будто сквозь водную гладь, не могли заглушить парня, чей взгляд, ухмылка и лицо влияли на него куда больше, чем он того желал.
— Тебе по-прежнему тяжело говорить? Не бойся, я понимаю и позабочусь о тебе, — парень обнимает его со спины, касаясь руками шеи и, отойдя, занимает место возле спасителя со шрамом. Слишком знакомые слова раздаются в его голове, и силуэт, слишком много раз произносивший их, ухмыляется. «Навевает воспоминания», — парень ухмыляется, кладя подбородок на ладонь, упёршийся в колено. — Но, прошу, не упоминай Мизи.
Время, так и не начавшее иметь для него смысл, будто застывает. Мизи. Его муза, его Мессия, его ангел. Мизи.
Он открывает рот, надеясь спросить у спасителя хоть что-нибудь, когда настигший его мираж возникает перед ним, вновь становясь мучительной помехой. Спаситель продолжал говорить, но его слова не достигают Тилла, на половине пути преобразовавшись в белый шум на фоне красных зрачков и звука облизывающего губы языка.
— Повторим?
Гнев и страх бурлящим потоком поглотили Тилла, возвратив в круговорот продолжавших тревожить его воспоминаний.
Дождь, молнии без грома, барабаны, сжимающие ноги до посинения железные ботинки. Чёрный, белый, красный. Губы, руки и глаза.
Мёртвое тело и живые роботы, измеряющие отсутствующий пульс.
Бессонные ночи (ночь?) преследовали его, и даже когда он смел закрыть глаза, образы и силуэты возникали в его сознании, вгоняя в ненавистную реальность. Парень был первым, что замечали, открывшись, полные слёз глаза, и последним, что чувствовали покрасневшие от непрекращающихся прикусываний губы. Непроходящий мираж был его посмертным наказанием и путеводителем в мир безумия. Тилл медленно терял рассудок под прицелом красных зрачков и ощущения металла на повреждённой шее в надежде, что однажды наказание исчерпает себя.
Когда реабилитация текущего (плачевного) состояния дала свои плоды, Тилл, наконец, отвечает мольбам парня.
— Уйди, — шёпот был единственным, на что он был способен, и все же он прозвучал громче его самых гневных криков.
— И это первое, что ты говоришь мне, спустя столько времени?
— Не отчитывай меня. Или ты хочешь, чтобы я добавил ругательств?
— Я так тронут. Навевает воспоминания о прошедших днях, только почему ты не прогнал меня ещё в тот момент? Будь честен, Тилл, ведь именно ты продолжаешь звать меня.
— Не ври, я никогда этого не делал! — фантомные прикосновения дают знать о себе вновь, когда Тилл подносит руки к шее, надеясь вырвать надоедливого паразита.
— Я так счастлив, что могу даже расплакаться, — мираж наклоняется, оказываясь слишком близко, но уже настолько привычно, что Тилл не может издать ничего более истеричного смешка.
Находясь под гнётом невыносимого жжения от непрекращающегося нанесения телесных травм, терзающий его голос вскоре замолчал.
— Тилл, — спаситель мягко улыбнулся, глядя на перевязанную шею, избавленную от металлического клейма. — Я не знаю, понравится ли тебе, но возьми. Они всегда лежали в её комнате, и она зачем-то постоянно ставила их в вазу. Она говорила, что ей нравилось думать, что они живые, и я знаю, что она бы сделала то же самое.
Искусственные цветы, росшие по всему периметру сада Анакт, были одним из самых приятных воспоминаний Тилла, и он схватил собиравшегося уходить спасителя тощей рукой. Изумление быстро сменилось усталой, мягкой улыбкой, и он поспешил сесть обратно. Спаситель ничего не сказал, когда Тилл взял несколько цветов из букета, и не задавал вопросов, когда он начал сплетать их дрожащими, ловкими пальцами. Спаситель повторил за ним, и неуклюжие руки с непривычки криво вплетали стебли друг в друга.
Он потянулся, чтобы надеть получившийся венок на голову Тилла, но был остановлен шёпотом, впервые направленным на реального человека.
— Отдай его тому, кого любишь, — спаситель вопросительно взглянул на него, но быстро улыбнулся, потрепав по сальным волосам.
— Мне понадобится намного больше цветов для венков на всё восстание. Но ладно, отдам его Дьюи, — спаситель оглядывается в последний раз и выходит из палаты.
— Кому ты собираешься подарить его? — красные зрачки с интересом сверлят венок взглядом и расширяются, когда дрожащие руки надевают его ему на голову. Пальцы осторожно дотрагиваются до неизвестного материала, и парень улыбается ему.
Дождь за окном ещё не заставляет Тилла ворочаться от приближающегося кошмара, и это единственное, что радует Исаака, когда он поднимает с пола разорванные стебли.
Спустя много (наверное) дней Тилл наконец берёт в руки карандаш, и постепенно начинает привыкать к постоянному присутствию живущего внутри паразита. Паразит молча преследует его, изредка подавая голос и сверля красными зрачками.
— Меня тоже нарисуй.
— Хорошо.
Анемоны. Не те искусственные цветы, сделанные по их подобию. Он помнит, как в один из дней Иван принёс в их место под деревом книгу и указал пальцем на красные цветы. «Анемоны» — прочитал Тилл: «Люди причисляли их к роду многолетних травянистых цветковых растений семейства Лютиковые. (…) Символика анемонов различна. Потеря, грусть по безответной любви, расставание, память о любимом человеке, смерть. (…) Но следует помнить, что у людей никогда не было научного обоснования для символики цветов».
Анемон. Набросок сегейна, которого приручил Иван. Деревья сада Анакт.
Набросок человека, которого он никогда более не хотел видеть. Набросок человека, желание увидеть которого было превыше сохранности собственного рассудка. Набросок человека, пожертвовашего своей жизнью ради Тилла, став антигероем в его истории. Набросок человека, ставшего протагонистом всех его кошмаров и приятных снов. Он ненавидел то, насколько сильно его успокаивал голос этого парня. Он ненавидел то, что теперь этот голос не вызывает ничего, кроме вспышек боли, гнева и страха. Он ненавидит то, как ранее яркие красные зрачки теперь пылают ненавистью, направленной на него.
Он ненавидит любовь Ивана к нему. Он ненавидит свою любовь к Ивану. Он ненавидит то, что они никогда не разговаривали и ненавидит то, что никогда больше не смогут.
Тилл подносит руки к шее, впиваясь острыми ногтями в кожу. Ребенок испуганно смотрит на него, но этот раз не был очередной попыткой прекращения мучительного зуда.
На этот раз Тилл собирает в отросший ноготь капли крови и подносит его к рисунку. Он рисует красные зрачки и криво улыбается, смотря на застывший мираж.
Мираж бросается в объятия Тилла, и он прижимает его к себе в попытке утешить их обоих.
