Экспедиция «Истинный Север»

Ночь не принесла облегчения. Вместо спасительного забвения она принесла жар. Густой, тяжелый, липкий. Холод, так долго терзавший тело Кейтлин, ушел, но на смену ему пришла лихорадка — коварный и непредсказуемый враг. Она металась в своем коконе из спальных мешков, то сбрасывая их, то снова натягивая до подбородка. Реальность смешалась с бредом. Ледяная вода полыньи превращалась в теплые волны пилтоверских купален, а потом снова застывала, сковывая ее ледяными цепями. Ей снился ее кабинет, заваленный картами, и шелест бумаги переходил в скрип раскалывающегося льда. Она звала Джейса, но его лицо расплывалось, превращаясь в обветренное, насмешливое лицо Вай. — Температура тридцать девять и два. Пульс учащенный, дыхание поверхностное. Это ожидаемо. Организм в шоке, — голос Камиллы доносился откуда-то издалека, сухой и деловой. Она была единственным островком порядка в этом хаосе. — Жаропонижающего у нас почти нет. Только травы. Те самые, что вы привезли, каюр. — Они помогут сбить температуру, но не уберут причину, — ответила Вай. Кейтлин не видела ее, но чувствовала ее присутствие. Ее голос был низким и тревожным. Вся ее ирония испарилась. — Что у нас есть из антибиотиков? — Ничего, что могло бы помочь при возможном воспалении легких, — был безжалостный ответ Камиллы. — Сейчас все зависит от крепости ее организма. За пределами палатки жизнь продолжалась. Профессор Хеймердингер, отложив свои образцы льда, пытался колдовать над походной печкой, готовя бульон из сушеного тюленьего мяса. Его обычный научный восторг сменился тихой, сосредоточенной заботой. — Нужно больше калорий, чтобы у нее были силы бороться! — бормотал он, обращаясь к Экко, который помогал ему. — Питательный бульон! И главное — правильный баланс электролитов! — Профессор, это просто сушеное мясо. Тут нет никаких электролитов, — устало заметил Экко, подкидывая в печку тюлений жир. — Не мешай творить науку, мой мальчик! В экстремальных условиях любая субстанция может проявить неожиданные свойства! — не сдавался старик. Даже Маркус, обычно молчаливый, как скала, был сам не свой. Он сидел у входа в палатку и чистил винтовку Кейтлин с таким усердием, будто от этого зависела их жизнь. Он не доверял «городским», но он верил Вай. А Вай почему-то решила, что эта «принцесса» важна. Значит, так оно и было. Собаки, чувствуя общее напряжение, лежали тихо, сбившись в кучу у входа. Даже шкодливая Искра не пыталась стащить чей-нибудь носок. Кейтлин снова провалилась в сон, но это был не сон, а вязкое, липкое марево. Она стоит на краю бесконечной пропасти. Дует ветер. «Почему ты не пошла со мной? — спрашивает голос Джейса. — Там тепло. Там нет льда». А с другой стороны, из белой мглы, выходит Вай. «Лед живой, — говорит она. — А ты нет». Она протягивает руку, и в руке у нее бьется маленькое, трепещущее сердце. Сердце Когтя. — «Возьми. Это кодекс». Она вскрикнула и проснулась в холодном поту. Дрожь снова начала сотрясать ее тело. Она ничего не видела в полумраке палатки. — Тише, тише… Чья-то рука коснулась ее лба. Прохладная. Влажная. Кто-то протирал ее лоб мокрой тряпкой. Она попыталась сфокусировать зрение. Над ней склонилась Вай. Ее лицо, освещенное лишь тусклым светом газовой лампы, казалось усталым, почти изможденным. Темные круги под глазами, резкие тени на скулах. Но взгляд ее серых глаз был ясным и… заботливым. — Просто бред, — тихо сказала она, будто прочитав ее мысли. — Тебя лихорадит. Выпей. Она приподняла ее голову и поднесла к губам железную кружку. Отвар был горьким, терпким, но теплым. Кейтлин сделала несколько глотков, подчиняясь мягкой, но настойчивой силе. — Пей. Это травы. Маркус их собирал еще дома. Помогают от жара, — продолжала говорить Вай. Голос ее был ровным, успокаивающим. Как у матери, убаюкивающей больного ребенка. Это было так непохоже на нее, что Кейтлин на миг подумала, что все еще бредит. Она снова откинулась на подушки, чувствуя, как горькое тепло разливается по телу. Дрожь начала понемногу утихать. Вай сидела рядом, на краю ее спального мешка. Она не уходила. Она просто сидела и смотрела на нее. Это был не тот оценивающий, ироничный взгляд, к которому Кейтлин привыкла. Это был взгляд… хранителя. Человека, взявшего на себя ответственность. — Ты… ты не спала? — с трудом прошептала Кейтлин. — Кто-то должен дежурить, — просто ответила Вай. — Я лучше знаю симптомы. И я… должна была быть рядом, когда ты провалилась. Я пропустила. Не заметила полынью. Это моя ошибка. Это признание было похоже на раскол льда. Неожиданное, оглушительное. Вай. Признающая ошибку. — Это была не… не твоя вина… — Все, что происходит со льдом и собаками — моя вина, — отрезала Вай. — Это тоже кодекс. Они помолчали. Шипение лампы и вой ветра за палаткой снова стали единственными звуками. — Засыпай, — наконец сказала Вай, поднимаясь. — Тебе нужны силы. Завтра будет новый день. Она собиралась уйти, но Кейтлин, подчиняясь внезапному, иррациональному порыву, слабо протянула руку и коснулась ее рукава. — Останься, — прошептала она. Ей было стыдно за свою слабость, но страх остаться одной в этой лихорадочной темноте был сильнее. Вай замерла. Она посмотрела на тонкие, бледные пальцы Кейтлин, сжимавшие грубую ткань ее куртки. Потом перевела взгляд на ее лицо. После долгой, бесконечной паузы она молча кивнула и снова села рядом. Она не взяла ее за руку, не обняла. Она просто осталась. Сидела в полумраке палатки, молчаливая и надежная, как скала, пока Кейтлин, чувствуя ее присутствие как самое сильное лекарство, медленно проваливалась в глубокий сон без сновидений. В эту ночь Кейтлин Кирамман была уязвима, как никогда в жизни. Она отдала свою жизнь в руки женщины, которую считала своим врагом. И эта женщина, эта дикарка, не отступила. Она осталась. Утро встретило ее не лихорадочным жаром, а тихой слабостью и ясной головой. Температура спала. Кейтлин чувствовала себя так, будто ее тело пропустили через мясорубку, но разум был чист. Она выбралась из своей горы спальных мешков и, шатаясь, вышла из палатки. Вай сидела у печки, помешивая что-то в котелке. Она не спала. Это было очевидно по темным кругам под глазами, но вид у нее был, как всегда, бодрый и собранный. Она подняла на Кейтлин взгляд. Просканировала ее с головы до ног, как прибор, оценивая состояние. — Ожила, командир? — в ее голосе снова появились привычные ироничные нотки, но теперь они звучали иначе. Не как издевка, а как… констатация чуда. Кейтлин кивнула. Вай молча протянула ей ее личный, пилтоверский термос. От него исходил густой пар. Она специально подогрела бульон для нее сильнее, чем для остальных. Кейтлин потянулась за ним. Их пальцы соприкоснулись. Всего на долю секунды. Но в этот раз Вай не отдернула руку. Наоборот, она задержала свое прикосновение на мгновение дольше, чем было необходимо. Простое, легкое касание грубых пальцев к ее гладкой коже. Кейтлин подняла на нее удивленный взгляд. Вай смотрела ей прямо в глаза. Пристально, без насмешки. — Пей, — тихо сказала она. — Чтобы внутри тоже горело. Это была и забота, и напоминание. О вчерашней лихорадке. О жаре обогревателя. О тепле их тел. Обо всем том, что осталось между ними в этой маленькой, душной палатке. Кейтлин почувствовала, как щеки вспыхивают жаром, не имеющим никакого отношения к болезни. Она быстро взяла термос, боясь пролить хоть каплю. Она не знала, что сказать. В стороне от них разворачивалась другая, не менее удивительная сцена. Маркус, скала безмолвия, неуклюже протягивал Камилле кружку с ее утренним чаем. — Я добавил туда имбирный корень, который дал мне Экко, — пробасил он, глядя куда-то в сторону. Это было, наверное, самое длинное предложение, которое от него слышали за всю экспедицию. — Говорят, помогает от простуды. Чтобы вы не заболели. Камилла, которая как раз проверяла запасы медикаментов, подняла на него свой строгий, оценивающий взгляд. Она окинула его с головы до ног, как будто диагностируя не только его физическое, но и душевное состояние. Затем взяла кружку. — Имбирь, или Zingiber officinale, действительно обладает антисептическими свойствами. Благодарю, Маркус. Это было… предусмотрительно. В ее голосе не было тепла, но и холода в нем стало заметно меньше. Они стояли рядом пару секунд в неловком молчании. Два самых молчаливых и закрытых человека в этой экспедиции. Один, привыкший выражать себя действиями, а не словами. И другая, для которой весь мир состоял из фактов и диагнозов. Это был их собственный, странный, неуклюжий танец. — Надо будет проверить южный склон острова, когда ветер стихнет, — наконец нарушил молчание Маркус. — Там могут быть лемминги. Хороший источник белка. — Корректно, — кивнула Камилла. — Белок необходим для восстановления сил после физических нагрузок. Я вас осмотрю перед выходом. Проверим давление. — Хорошо, — сказал Маркус и, развернувшись, ушел проверять крепления на санях. Камилла смотрела ему вслед, делая маленький глоток горячего, острого чая. И впервые за всю экспедицию на ее тонких губах появилась тень улыбки. Очень слабой, почти незаметной. Но она была. Кейтлин, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала укол чего-то, похожего на удивление. Этот лагерь, эта маленькая коммуна, отчаянно цепляющаяся за жизнь на краю света, начинал жить своей собственной, странной жизнью. Здесь зарождались свои союзы, свои симпатии, свои кодексы. Она снова посмотрела на Вай. Та уже была рядом с собаками, чесала за ухом Когтя, который выглядел заметно лучше. Она была в своей стихии, в своем мире. Но она только что, на глазах у всех, впустила в этот мир ее. Одним жестом. Одной фразой. «Пей. Чтобы внутри тоже горело». Кейтлин сделала глоток бульона. Он был обжигающе горячим, соленым и почему-то отдавал привкусом опасности и запретного обещания.