Экспедиция «Истинный Север»

Той же ночью Кейтлин нашла Вай на ее обычном посту, на краю лагеря. Она не смотрела вдаль. Она смотрела на рукоять своего ножа. — Ты должна мне рассказать, — тихо сказала Кейтлин. — Тебе не нужно это знать, Кейтлин, — устало ответила Вай. — Нужно. Если это нечто пришло из твоего прошлого, оно теперь стало частью и нашей реальности. Я не могу бороться с врагом, которого не знаю. Я твой… — она запнулась, — …начальник. И я имею право знать уровень угрозы. — Право? — Вай горько усмехнулась. — Здесь нет никаких прав. Есть только кодекс. Кодекс Севера. И он гласит: сильный выживает, слабый гибнет. Этот призрак… он очень сильный. — Но и мы не слабые. Вместе, — настаивала Кейтлин. Вай долго смотрела на нее. — Его зовут Силко, — наконец сказала она, и одно это имя, казалось, сделало воздух еще холоднее. — Он был моим… наставником. Давным-давно. В другом мире. Я думала, он мертв. Кажется, я ошиблась. Он не успокоится, пока не заберет то, что считает своим по праву. Долг. Она не сказала, что это за долг. Но Кейтлин поняла, что эта история гораздо глубже и страшнее, чем она могла себе представить. Их экспедиция на Северный полюс превратилась в нечто иное. В бегство. И в охоту одновременно. И в центре этого смертельного лабиринта стояла Вай, а по ее следу, словно тень, шел таинственный и безжалостный призрак из ее прошлого. Они похоронили Юну на рассвете. Просто вырыли могилу во льду и снегу. Перец лежал рядом и не отходил, положив свою массивную голову на край ямы. Весь день прошел в тумане. Они собрали лагерь и пошли дальше, но это была уже другая экспедиция. Ушла последняя легкость, ушел последний намек на приключение. Осталась только мрачная, тяжелая решимость. Они больше не были просто исследователями. Они были стаей, у которой появился враг. Ночью, когда они сидели у костра, никто не мог найти слов. Тишина была тяжелой, пропитанной горем и невысказанным страхом. Маркус подошел и молча поставил перед Вай миску с горячим рагу. Она даже не прикоснулась к ней. Она просто сидела, глядя на огонь невидящими глазами. Она была пуста. Позже, когда все уже начали расходиться по палаткам, Кейтлин осталась сидеть у догорающего костра. Она не могла уснуть. Она смотрела на палатку Вай, темную и тихую, и знала, что та тоже не спит. Она колебалась. Это было вторжением. Нарушением всех границ. Но она не могла просто уйти. Не сегодня. Она тихо встала, подошла к палатке Вай и, не произнеся ни слова, отодвинула полог. Вай лежала в своем спальном мешке, лицом к стене. Она не пошевелилась, но Кейтлин знала, что она не спит. Она зашла внутрь и села на пол рядом с ней, просто прислонившись спиной к ее спальному мешку. Прошел час. Или два. Они сидели в абсолютной, полной тишине, разделенные лишь тонким слоем брезента и пуха. Но эта тишина была уже другой. Это была тишина разделенного горя. — Спасибо, — наконец прошептала Вай в темноту. Ее голос был хриплым, как будто она не говорила целую вечность. — Я ничего не сделала, — так же тихо ответила Кейтлин. — Ты… осталась. В этих двух словах было все. Признание. Принятие. И благодарность, такая глубокая, такая неожиданная, что у Кейтлин снова защипало в глазах. Она осталась сидеть так до самого рассвета. Она не спала. Она просто была рядом. И в эту ночь, посреди ледяной пустыни, в палатке, пахнущей собачьей шерстью и горем, что-то изменилось окончательно. Что-то, для чего в ее дневнике больше не было подходящих слов. Тихое горе, словно тонкий лед, сковало лагерь. После гибели Юны в воздухе поселилась постоянная, гнетущая тревога. Каждый член команды по-своему переживал эту потерю. Маркус стал еще молчаливее и мрачнее, почти не отходя от убитого горем Перца. Экко постоянно что-то мастерил, пытаясь создать примитивную систему сигнализации из консервных банок и лески. Даже Хеймердингер отложил свои исследования, сосредоточенно изучая следы «призрака», пытаясь найти в них научную логику там, где ее не было. Но хуже всего было с Вай. Она не сломалась. Нет. Вай не умела ломаться. Она просто... ушла в себя. Превратилась в холодную, эффективную машину по выживанию. Она вела упряжку с удвоенной осторожностью, ее глаза превратились в два серых сканера, постоянно изучающих горизонт. Но из них исчезла жизнь. Исчезли смешинки, ирония, даже гнев. Осталась только выжженная, пустая решимость. Она больше не говорила с собаками. Она отдавала команды — четкие, короткие. И стая, лишившись одного из своих членов и чувствуя холод, исходящий от вожака, шла молча, с опущенными хвостами. Кейтлин наблюдала за ней, и ее сердце сжималось от странного, нового чувства — смеси боли, бессилия и какой-то отчаянной нежности. Та стена, которую она так тщательно выстраивала между собой и каюром, рухнула, оставив ее беззащитной перед лицом чужого страдания. На третью ночь после нападения они сидели у костра. Вай, как обычно, держалась поодаль, чистя свой нож. Она сидела так, что ее правый, менее израненный бок был обращен к огню. Кейтлин заметила, как она, делая резкое движение, поморщилась, и ее рука невольно легла на левый бок, туда, где под паркой скрывались самые глубокие раны. Команда медленно расходилась по палаткам, и вскоре они остались вдвоем. Огонь потрескивал, бросая пляшущие тени на их лица. — Расскажи мне, — тихо сказала Кейтлин. Это был не вопрос, не приказ. Это была просьба. Вай медленно подняла на нее глаза. «Что рассказать, принцесса? Очередную сказку на ночь?» — Расскажи мне о нем. О «призраке». О Зауне. О том, что выжгло из твоих глаз всю жизнь. Вай долго смотрела на нее. Ее лицо в свете костра было похоже на древнюю маску, полную теней и боли. Кейтлин думала, она просто встанет и уйдет. Но она осталась. Она медленно отложила нож. И впервые за долгие дни посмотрела на Кейтлин не как на начальника или объект раздражения. Она посмотрела на нее как на человека. Единственного человека, который остался сидеть рядом после того, как ее мир рухнул. — Это не история для нежных пилтоверских ушей, — хрипло сказала она. — Мои уши уже давно не нежные. А пилтоверская кровь замерзает точно так же, как и заунская. Вай горько усмехнулась. И начала говорить. Ее голос был тихим, монотонным, лишенным всяких эмоций, будто она зачитывала чужой отчет о давно минувших событиях. — Я не всегда была одна. Раньше у меня была стая. Не собаки. Люди. Мы были семьей. Такой, какая бывает только в Зауне — собранная из сирот, отбросов, из тех, кого мир выбросил на помойку. Мы были друг для друга всем. Она помолчала, глядя в огонь. — А потом пришел он. Силко. Он был… умным. Харизматичным. Он обещал нам силу, обещал выход из этого дерьма. Он собрал всех нас под свое крыло. И мы ему поверили. Я ему поверила. Он стал для меня почти отцом. Он увидел во мне силу, ярость. Он научил меня драться, научил выживать не по инстинктам, а по правилам. Его правилам. — Он создал меня. Слепил из того, что было. И я была его лучшим оружием. Его «тенью». Я делала для него грязную работу. Защищала нашу «семью» от других банд, от хим-баронов, от всех. — А потом я поняла, что его правила – это правила тирана. Он не защищал нас. Он использовал нас, чтобы построить свою собственную маленькую империю. Те, кто был не согласен, исчезали. Он называл это «устранением слабости». — И Экко… Экко был самым младшим. Талантливым. Он видел все, как и я. И он пытался меня вразумить. Мы хотели уйти. Вместе. Забрать тех, кто еще не был сломлен окончательно. Создать свою стаю. Настоящую. Она замолчала. Кейтлин видела, как она сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Силко узнал. Кто-то предал. Всегда найдется тот, кто выберет теплую похлебку вместо свободы. Он собрал нас всех в нашем старом убежище. В старом литейном цехе. Сказал, что мы – его семья, и он не может нас отпустить. Он предложил мне выбор. Остаться с ним, стать его правой рукой, его наследницей. Или смотреть, как моя «стая» горит. Ее голос дрогнул. — Я выбрала их. Я выбрала свободу. И тогда он… он просто запер двери. И поджег цех. Кейтлин замерла, ужас ледяной рукой сжал ее сердце. — Я помню огонь. Крик. Запах горящего металла и плоти. Я пыталась их вытащить. Я выбила дверь. Но было слишком поздно. Я вытащила только Экко. Он был почти без сознания. А я… я горела. Балка упала, придавила меня… Вай замолчала. И медленно, почти механически, расстегнула свою куртку и задрала край свитера, обнажая левый бок. В свете костра Кейтлин увидела его. Огромный, рваный, багровый шрам. Он начинался от самых ребер и уходил под одежду. Он был похож на карту какого-то сожженного, мертвого мира. Карта ее прошлого. — Вот, что он оставил мне на память. Вот этот «долг». Он считает, что я украла у него его любимое оружие – себя. И его лучшего инженера – Экко. Он не простил. И он не забыл. Когда он убил Юну… он показал, что может забрать у меня мою стаю. Снова. Одного за другим. Она опустила свитер. Тишина, которая наступила после, была тяжелой, как пепел сожженного мира. Кейтлин смотрела на нее, и теперь она видела. Видела все. Ее грубость. Ее цинизм. Ее недоверие. Это была не ее природа. Это был шрам. Такой же глубокий и болезненный, как и тот, что она скрывала под одеждой. Не говоря ни слова, она подвинулась ближе. Она не стала ее обнимать. Не стала говорить утешительных слов. Она просто протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, положила свою ладонь поверх ее руки, сжимавшей нож. Вай вздрогнула от прикосновения, но не отдернула руку. Они сидели так долго, глядя в догорающий огонь. Два человека из совершенно разных миров, две раненые души, нашедшие друг друга посреди бесконечной ледяной пустыни.