0.
20 июля 2025 г., 01:35
Алое, багряное, бурое стелется по серому, растекается лужами, размазывается, разбрызгивается и пружинит под ударами. Все немыслимые оттенки красного, но таковы они для Альсины. В предрассветных сумерках кровь такая же пыльно-серая, почти чёрная, как и этот пол, эти стены, этот ужасный склеп.
Альсина задыхается — оттого, что горло так и не отпускает хватка ярости, оттого что бьёт, раздирает и давитуже невыносимо долго. Задыхается, но продолжает замахиваться и обрушивать удар за ударом, хотя в изуродованной кровавой массе у её ног и не признать уже и очертаний человеческого тела, хотя умом уже утерян всякий смысл этой бойни, хотя этим терзаньем уже никого и никогда не вернёшь.
В голове решительно пусто, пусто, пусто, но Альсина очень хорошо помнит — почему именно сейчас? — её.
Её — себя.
Альсине говорят, что она больна, что ей нельзя то и сё, что ей нужно поберечься, что все глупости «потом». Раз в три дня к ней приходит доктор, осматривает, даёт лекарство, спрашивает, не болит ли у неё что, и если болит — то где и насколько сильно. Альсина бледна, с лица даже голубовата, тёмные волосы кажутся невозможно чёрными, поглощающими весь свет без остатка. Она учится рисовать, на страницах альбома проявляются стены, оконца, крыши с башенками.
Альсину часто тошнит, она сгибается пополам по паре раз на дню, ей запрещают уходить дальше двора, а иногда и во двор тоже. По вечерам мать или сестра читают над ней молитвы на румынском и латыни. Она думает о заброшенной церквушке, выбеленных стенах, остывших угольках из печи, надолго оставляющих на пальцах чёрные пятна. Думает о том, как рисовала бы город.
«Şi un lepros a venit la El, rugându-L şi îngenunchind şizicând: De voieşti, poţi să mă curăţeşti. Şi făcându-I-se milă, a întins mâna şi S-a atins de el şi i-a zis: Voiesc, curăţeşte-te. Şiîndată s-a îndepărtat lepra de la el şi s-a curăţit».
Иногда Альсина убегает играть с детьми из деревни, пытается залезть на старый разлапистый дуб у кромки леса, высматривает в ветвях птиц. Иногда она оседает на землю или приваливается к стене или стволу дерева, слышит в голове колокольный звон и смотрит странные киноленты под своими же веками. Иногда не может уснуть от того, как в рёберной клетке трепыхается сердце. Иногда, иногда, иногда.
Альсина останавливается только когда в одночасье тускнеет гнев, и голова становится ватной. Дёргает головой, делает ещё несколько взмахов рукой — по инерции, — прислушивается к тому, как когти рассекают морозный воздух и со скрежетом проезжаются по камню, царапая. Запястья пульсируют тяжёлой тянущей болью.
В голове разливается пустота. Над внутренним моремштиль, горе бушует где-то слишком глубоко, чтобы прорваться на поверхность. Оно непременно сделает это позже, но сейчас Альсина просто припадает спиной к колонне, обтирает с лица чужую кровь и старательно пытается отдышаться. В ушах гулким боем отдаётся ток уже собственной крови. Осознание совершённого запаздывает, оно и не к месту.
Альсину всё чаще прячут дома. У неё всё такое же бледное лицо, синюшные губы, голубые, ракушечные какие-то, ногти. Она сидит на широком подоконнике и наблюдает жизнь через стекло, тюль и мушки в глазах. На улицах появляется незнакомая речь, ходят люди в чужой форме. Куда-то деваются отец и старший брат, из дома понемногу исчезают предметы роскоши. Крайне редко, но Альсине всё же случается бывать вне дома, всегда вместе с сестрой, и тогда её просят меньше говорить о семье, да и в целом меньше говорить.
Доктор приходит реже, лекарств становится меньше, но больше — сгибаний пополам и фильмов под веками, из нового — боли в спине. Говорят: «Больная кровь». Альсинасмотрит на ранки, которые так легко появляются на её коже, и вздыхает: «Да нет же, на вид обычная, красная, как и должна быть».
Альсина берёт угольки и рисует на белой стене. Рисует окна, балюстрады, колонны, рисует дома, арки и башни, рисует город и столбы дыма из труб. Она хочет продолжить выше, нарисовать то, что может быть над городом, выше самих небес, но она слишком маленького роста.
В одну ночь её, тщедушную, сквозь сон подымают, во что-то укутывают, куда-то несут, мать тихим и срывающимся шёпотом отчаянно подбирает самые ободряющие и ласковые слова, просит быть как можно тише. Альсина не понимает, спит она или бодрствует — всё какое-то слишком тягуче-тревожное, чтобы быть реальным. Как болезненный жар морозной ночью, как с головой окунаться в горячую воду, как сползать по стене с кровоточащим носом. Она запоминает приглушённый ропот, фырканье коней, оранжевый отсвет керосинки в чёрной лесной чаще, материны объятия и слёзы.
«Iar Moise şi-a întins mâna sa asupra mării şi a alungatDomnul marea toată noaptea cu vânt puternic de la răsărit şi s-a făcut marea uscat, că s-au despărţit apele. Şi au intrat fiii luiIsrael prin mijlocul mării, mergând ca pe uscat, iar apele le erauperete, la dreapta şi la stânga lor».
Альсина уходит, пошатываясь, не закрывая за собой двери. Позже, всё позже. Сейчас нет сил.
Каждый шаг пружинит, и она идёт как подкошенная. Ей не зло, ей не горестно, ей не больно — ей никак. Ей тихо, пусто, она ужасно устала, на неё давят стены замка и жмёт слева за грудиной.
В конце дороги сквозь ночную чащу ждёт другая страна и новый маленький мир. Всё как-то налаживается — не целостно, отчасти надбито, но это всё же жизнь. Бывать в разъездах приходится ещё не раз, и перемен случается немало, а Альсина успевает повзрослеть — по ощущениям, весьма рановато. И всё-таки случается и новый рассвет.
Проходят годы, Альсина расцветает, она красива — невероятно, душераздирающе. «Правильные» черты лица, волевой профиль. При ней кружева, жемчуга, шелка, при ней аристократические манеры и царственная поступь. При ней же удивительно мелодичный голос — тёплый, тягучий. Она не поёт, не играет — живёт под звуки джаза, и ей восхищаются, в неё влюбляются, её желают.
Но время ускользает сквозь пальцы, а болезнь крепчает.
Пудра скрывает синюшность лица, белки глаз отдают желтизной, за кулисами, наедине с собой, Альсина всё чаще ищет спиной опору или сгибается дугой. Над Европой напряжённо гудят тридцатые годы, в пустующие апартаменты по соседству въезжает пуганная еврейская семья, светская жизнь кипит наигранно бурно — как вопреки, как на краю пропасти, нарочито, отчаянно. Альсине не везёт с мужчинами, ну да ей и не хочется такого везения, взгляды и касания ей презренны.
Понемногу светает, чёрно-синие сумерки становятся серо-голубыми, слабый свет выхватывает осколки разбитого зеркала, раскиданные по полу. Альсина останавливается над ними и долго стоит с опущенной головой — зрение упорно замыливается, отказываясь фокусироваться.
Осколки, отражения, десятки отражений. Альсина не может разглядеть их с высоты своего роста, как не может и догадаться, в каком виде отражается в них, но чувствует на себе десятки своих же взглядов.
Осколки.
Амальгамы.
Приходит осень тридцать девятого, время и воздух звенят, жизнь то ли замирает, то ли стремительно несётся мимо — не разобрать. Петь больше нет сил, да и долго стоять тоже, песни уже не нужны, Miss D & the Pallboys распадается, на соседний квартал в ночи сбрасывают бомбы, у Альсины седеют виски. Она судорожно соображает, куда податься, болезнь тянет к земле, металлический привкус крови во рту становится всё сильнее. Вслед за звенящей тишиной приходит жар и хаос, мир вокруг кипит, что-то в нём непоправимо ломается.
Альсина чувствует, как перестаёт быть нужной, и это её изводит.
Она без конца переезжает, живёт на бегу, спит на полу, её до ужаса пугают громкие звуки. Когда случается вернуться в Румынию — это уже совсем другая страна, и жизнь ни на миг не оказывается и отдалённо похожей на прежнюю. Альсина плоха как никогда, у неё — никого и ничего, кроме аристократизма, больной крови и остатков роскоши, которые ей больше ни к чему. Она угасает, и её до невозможности пугают мысли о жалкой смерти маленького человека.
Альсина берёт тяжёлую серебряную перьевую ручку, украшенную литьём в виде птичьей стаи, огибающей шпиль башни, и дрожащей рукой рисует окна, рисует стены, рисует колонны, фронтоны и барельефы. Она рисует город, дым и облака. Выше… теперь Альсина может нарисовать то, что выше города. После того, как в полусне выводит летящие колонной самолёты, она сжигает альбом в камине.
«Ты предала ту, кто дала тебе второй шанс, Альсина».
Тишина. Только хлопанье множества крыльев позади.
«От тебя не требовалось многого, и всё же ты подняла на него руку. И что же — тебе стало легче? То, что ты растерзала его, что-то изменило?»
Альсина усмехается, коротко, выдохом. Скалится. Она совершенно не хочет оборачиваться.
«Ты так стремилась стать наравне со мной, что незаметно поставила себя выше. Это забавно, но помнишь ли ты те времена, когда наибольшее, о чём ты смела просить — просто жизнь?»
Новую знакомую Альсины зовут Мирандой, и у Миранды большая решимость и соразмерно большая печаль. Она говорит о своих невероятных открытиях, о дочери, делится болью, о чём-то просит, обещает слишком многое, чтобы не напрашивалась дурная поговорка о сыре в мышеловке. Но Альсине трудно вдумываться, разбираться и решаться — Альсина умирает.
Она соглашается, идёт на сумасшедшие уступки с одним только желанием — жить, жить, жить. Свободно дышать, существовать без боли, не проваливаться в глубины своих внутренних кинолент, стоит только закрыть глаза, не слышать оглушающего колокольного звона в ушах, не искать постоянно опору. Она впускает в себя что-то чужое, что-то страшное и невообразимо опасное, но — Бог милостивый! — как ей всё равно. Альсина забывает всё, что было «до», теперь это другая Альсина, и у неё другая жизнь. Может быть, она действительно умирает.
«Всё заканчивается, дорогая. Хорошее, плохое, рай и ад на земле. A Mea este răzbunarea; Eu voi răsplăti, zice Domnul».
Время стынет, откатывается, пламя в камине выплёвывает альбом, стальные птицы летят над нарисованным городом, и сброшенное ими оперение обращает его в пыль.
Альсина вздрагивает, пустота внутри заполняется слишком быстро, не оставляя ни единого шанса прийти в себя. Что было «до» —стремительно возвращается, и она вдруг очень ясно видит десятки отражений в осколках амальгам.
Страх. В каждом отражении её глаза полны ужаса.
За секунду до того, как губы Альсины кривятся в истерической ухмылке, её спину пронзает лезвие кинжала. Она дёргается, хрипит, её голова откидывается назад, и перед глазами плывут раскачивающиеся на ветру тени ветвей, которых касается слабый оранжевый свет керосиновой лампы.
Альсина отхаркивает кровь и думает о том, как оно хорошо — что ей больше не придётся рисовать город.
