Письма

      Этого не может быть.       Это слишком глупо, чтобы быть правдой.       Насмешка судьбы, не иначе. Ведь невозможно объяснить, каким образом черный сверток, обернутый красной лентой, появился у Цзян Чэна на столе.       Бархатный цвет листа выбивается из обычных свитков, а алая тесемка притягивает взор переливом света от пламени свечи. Полумрак в помещении подчеркивает таинственность письма, преодолевшего время и прибывшего к главе ордена Цзян ровно в срок. Ровно через двадцать лет. Ровно в день Праздника Фонарей. Несмотря на то, что оно было сожжено.       Ваньинь неуверенно берет в руки свиток, но не решается его раскрыть. Смотрит неверящим взглядом, как на проклятье или божье благословение, и невольно вспоминает день, когда они с Вэй Усянем послали друг другу письма в будущее.       Это был их шестнадцатый фестиваль Юаньсяоцзе, проводимый под конец новогодних мероприятий. Очередное роскошное гулянье с разнообразными лоточниками, продающими кушанья и красивые безделушки; прекрасными девушками, облаченными в изысканные ханьфу, и их важными кавалерами; простым людом, радующимся и предвкушающим запуск фонарей — ритуал, совершаемый столетиями.       Поскольку прошлый праздник они позорно пропустили в наказании, в тот год им с Вэй Ином принципиально сталось обойти все лавочки до единой. Так они и натолкнулись на странную престарелую лоточницу.       Несмотря на то, что ее безлюдная лавка находилась поодаль от всех, ближе к плакучей иве и озеру, она привлекла их внимание кричащей вывеской «Магия в бумаге». По горло сытые скучными вещицами и буквально наевшиеся до отвала самых разных угощений, им стало любопытно и все также принципиально подойти к ней.       Бумага, к слову, оказалась действительно неплохого качества, но в орденах и богатых кланах не стали бы ее применять. Специфичный цвет листов и вовсе бы не пришло в голову кому-нибудь использовать, поэтому Цзян Чэн видел в производстве такой бумаги сплошной убыток.       Но пока Ваньинь оценивал качество свитков, Вэй Усянь с присущим ему интересом изучал их разновидность и применение. От простой бумаги до цвета кожи утопленника — так Вэй Ин прокомментировал один из листков — он остановился на черном, громко воскликнув, что на такой бумаге совершенно невозможно писать. Женщина поспешила объяснить:       — Если вы напишите письмо на этой бумаге и сожжете в огне своего фонарика, который потом отпустите в небо, оно придет к получателю через двадцать лет.       Цзян Чэн на это презрительно фыркнул, сложив руки на груди в знак протеста — конечно же, он не поверил в эту чушь. Они уже столько лавок обошли и почти столько же разоблачили шарлатанов, что он нисколько не удивился натолкнуться на очередное посмешище. Резкий комментарий не заставил себя ждать:       — Мало того, что это бред, так еще и опасно! В лучшем случае испортится только фонарь, а в худшем — воспламенит другие и начнется пож…       — Не душни! — Перебил его Вэй Ин, стукнув локтем в ребра.       Это было неожиданно, из-за чего Ваньинь поперхнулся своими же ядовитыми словами. Бросив гневный взгляд на шисюна, он запустил в воздух кулак.       — Ах ты!..       Между ними возникла мелкая возня тычками, вызывающая на лице старушки улыбку, и, уворачиваясь от ответного удара, Вэй Усянь весело принялся ее расспрашивать:       — Как же оно дойдет, если мы его сожжем?       Вэевское любопытство — явление неудержимое; бабушке бы на старости лет приберечь свои силы и нервы, но она лишь загадочно хмыкнула. Вэй Усянь ойкнул от удара, который все-таки добрался до его ребер, когда старуха ответила:       — А как оно дойдет, дело уже самого письма.       Надувшиеся от негодования губы от того, что секрет никак не хотели раскрывать, нисколько лоточницу не смутили. Она лишь протянула им листы бумаги — черные, как чернила, которые им следом поднесли. И если Вэй Усянь быстро свой схватил, изучая, то Ваньинь пару мгновений мялся, прежде, чем неуверенно принять свиток. В нем все зрел вопрос, как на этом писать.       — Для них нужны особенные чернила? Или ленты? Это бумага для зачарования талисманов? На ней какие-то заклинания? Как на них писать?— Не унимался шисюн, пытаясь понять суть непонятных листов для письма.       Лоточница определенно обладала вековым запасом терпения, раз с нерушимым спокойствием коротко произнесла:       — Просто пишите. Бумага впитает все ваши слова.       От Вэй Усяня так и веяло аурой энтузиазма, готовой на любые подвиги. Даже на бумаге. Он целиком и полностью загорелся идеей написать что-то в будущее, ослепляя рядом стоящих своим воодушевлением. К сожалению, рядом был только Ваньинь, который не разделял его восторга.       Бросив лист обратно на стол, он отвернулся и, посмотрев на шисюна со спины, бесцветно сказал:       — Бесполезная трата времени.       Он хотел уйти, чтобы не участвовать в очередных глупостях, которые либо вызывают неприятности, либо оседают на сердце тоской. Но его очень быстро остановили. Положили руку на плечо, вынудив на себя посмотреть, и состроили этот свой щенячий взгляд, отказать из-за которого невозможно. Еще и губы по-детски надули, чтобы наверняка добить его беспокойное сердце, которое уж точно не позволит отвергнуть парня. Который, в свою очередь, еще и ухмыляться умудряется, когда его взяла!       — Эй, даже если это неправда, чего тебе стоит написать пару строк? Мы обязательно должны проверить! Давай напишем друг другу, вдруг серьезно получится?       — Черт с тобой! — Так звучало согласие на все последующие последствия этой затеи.       Но, когда он обернулся, чтобы схватить лист обратно, старухи уже не было. Она исчезла вместе с набором своих свитков. В лавке, у которой также пропало вызывающее название, остался лишь один черный лист, предназначенный Цзян Чэну.       Вэй Усянь лишь пожал плечами на ее странное исчезновение и потянул шиди за собой. Идея с написанием письма в будущее привлекала его больше всяких пропавших старух, поэтому через четверть часа они уже сидели на причале с фонарями и глядели каждый в свой лист бумаги, как в пропасть, в которую уносился весь поток мыслей.       Они писали их дольше, чем предполагали. Вложили потаенные в себе секреты, уверенные, что заверения женщины не сбудутся. И забыли почти сразу после того, как сожгли черную бумагу в пламени фонарей. Ветер поднял пепел их мыслей в воздух, а они свои фонарики в небо. Наблюдая за танцем огней на черном небосводе, в них промелькнула малая надежда, что они получат письма, предназначенные им. Это было красиво.       Но все равно глупо и жестоко.       Почти год назад он попрощался с Вэй Усянем и всем, что их когда-либо связывало. Молча принял его «дар» и решение «оставить все в прошлом». Заставил себя смириться. А теперь это «прошлое» нагло стучит в его двери снова, тарабанит по самообладанию, желая достучаться до сердца, что поглубже спрятали. Чтобы что? Чтобы он проникся письмом, написанным пятнадцатилетним подростком?       Ну уж нет! У него нервы ни к черту!       Решая избавиться от угрозы, которая могла вновь растоптать его чувства и гордость, Цзян Чэн собирается повторить сожжение послания. Пусть еще двадцать лет где-нибудь пропадает, а лучше и вовсе исчезнет!       Но рука замирает в воздухе, так и не добравшись до пламени свечи. Внезапная догадка лишает решимости.       Значит, Вэй Усянь тоже получил свое письмо.       Прочитает ли? Или оставит в прошлом, как все, что с ним связано? Подобные догадки и предположения хаотичным потоком атакуют его голову, и та начинает болеть ни на шутку. Мысль о том, что темный заклинатель прочитает эти постыдные слова, пугает настолько, что он в моменте был готов сорваться в Гусу, чтобы попытаться это предотвратить. Благо, ноги его приросли к полу, что пуститься в панику нет никакой возможности.       Сделав пару небольших вдохов, Цзян Чэн готовится вновь разбить себя морально.       Он отправляется в свои покои, позабыв, что обещал племяннику вернуться на Праздник Фонарей сразу же, как отправит одно важное письмо. В итоге его ожидало другое, более значимое, послание, которое проигнорировать просто невозможно. Конечно, есть вероятность, что Вэй Усянь написал какую-нибудь чушь, и тогда Ваньиня охватит лишь легкая ностальгия по их былым отношениям. Но что, если он написал что-то ценное? Как ему реагировать?       Ваньинь зажигает щелчком пальцев прикроватную свечу, и та освещает рыжим светом изголовье кровати. Он садится на постель и откидывается спиной на спинку, подтянув одно колено к себе. С легкой дрожью и волнительным биением сердца он распускает ленту, и та кровавой дорожкой остается на пурпурных тканях одеяла. Он затаивает дыхание, когда читает первые строки, написанные знакомым, немного диковатым, почерком и тихонько фыркает от того, что его каракули придется разгадывать.       «Ого, значит старушка нам не соврала? Тогда мне должно быть немного волнительно, потому что я хочу написать тебе те слова, которые ты никогда от меня не услышишь и, вероятнее всего, никогда не прочитаешь. Но я, если видишь, рискнул, ведь идея с письмами в будущее и правда потрясающая!       Жаль, что на бумаге невозможно выразить все свои мысли! Они неуловимо ускользают из моей головы, что мне сложно найтись, с чего начать. Однако, я хочу поделиться…       Как бы много ты ни говорил о моей легкомысленности, но я очень часто задумываюсь о будущем. О нашем будущем. Каким оно будет? Какое оно у нас?       Выбираясь с тобой тайком поздними вечерами на нашу пристань и разделяя это время плечом к плечу, я мечтаю о том, как мы вместе приведем наш клан к еще большему величию. Я верю, что мы обязательно с тобой совершим много великих подвигов, станем двумя героями Юньмэна, и нам придумают высокопарные титулы. Круто же, правда? Но…       Насколько это правда?       Возвращаясь в реальность, я понимаю, что чем старше мы становимся, тем меньше мне находится места рядом с тобой. Ты — наследник великого ордена, будущее нашего клана, а я всего лишь сын слуги. Рано или поздно мне придется склонить перед тобой голову.       Я этого не стыжусь нисколько, не подумай! Я лишь боюсь, как сильно это поменяет наши отношения. Буду ли я для тебя тем же верным другом или время и статус разлучат нас навсегда? Позволит ли общество мне быть рядом с тобой? Позволишь ли ты?       Иногда я правда не знаю, как ты ко мне относишься. Вынужденная мера по воле дяди Цзяна или искренняя привязанность? Я правда тебе, как брат, или ты ненавидишь меня за то, что я, пусть и невольно, но лишил тебя самого важного? Порой, мне хочется исчезнуть, чтобы не приносить тебе боль одним своим присутствием, но я слишком эгоистичен для этого. Я, знаешь ли, не смогу без тебя?       И кто бы что ни говорил, я буду верен тебе всегда, даже если придется встретиться со смертью. Это не героизм, А-Чэн, это страх. Я кидаюсь на встречу опасности вперед тебя, чтобы уберечь. Ведь то, что я по-настоящему боюсь, это потерять вас — тебя и шицзе. Ваши жизни намного ценнее моей собственной.       Поэтому тайком, как трус, я тебе признаюсь: не найдется мне места милее, чем Пристань Лотоса; не найдутся люди дороже, чем вы с шицзе; не найдется мне друга ближе, чем ты. И если случится так, что судьба все же нас разлучит; если мы станем чужими друг другу; даже если будем в ссоре — пообещай, что ты обязательно позволишь мне хотя бы на миг, на короткое мгновение, увидеть тебя хотя бы раз без статусов и красок, как когда-то близкого друга; как того, кто из раза в раз прикрывал меня собой и делился теплом; как тот, кто разделил со мной мои лучшие годы.       Может я и не имею права брать с тебя обещания, но мне ведь наглости не занимать? И быть может во мне все же нашлось наглости остаться с тобой или хотя бы вернуться?       А может, если велика вероятность, что мы получили письма в одно время, есть шанс увидеться прямо сегодня? На нашем месте. В обычное время».       Ваньинь шумно выдыхает и разрывается между порывом разорвать это подлое, треклятое письмо и желанием разрыдаться, а взгляд сам собой перемещается к окну, где солнце почти скрылось за горизонтом.       «Наше время» — сумерки, когда они сбегали из своих комнат с кувшинами вина или едой с кухни и сидели несколько часов кряду на пристани. Разговаривали ни о чем или просто молчали; находились рядом, пока это было возможно.       Пришел ли Вэй Ин, раз так того просил?.. — волнительно проносится мысль, но быстро теряется в горьком смешке. — Конечно же, нет. Он ведь оставил все в прошлом. А значит его и свои обещания тоже.       «Но не ты» — твердит сердце, которое все-таки выбралось из затворок души, не переставая гулко биться в груди. — «Если он не сдержал своих обещаний, это не значит, что ты не можешь сдержать свои».       С этими мыслями, Цзян Чэн бросается к старой пристани и старается вспомнить, что конкретно написал в том письме Вэй Усяню. Ускоряет шаг в такт своему сердцу, полностью погруженному в щемящее волнение и смутную надежду, и проносится мимо облаченных в праздничные шэньи адептов. Даже племянника не замечает, который шел как раз-таки за ним.       Но сердце… Ох, и почему его невозможно запереть на замок? Чего оно ждало? Для чего? Почему в очередной раз бросается из грудной клетки вон, стоит тому, кто не раз его разбивал, хотя бы намеком появиться на горизонте?       Словно бы Вэй Усянь имеет особенные привилегии, позволяющие ему одним смутным присутствием менять ритм его сердцебиения и скорость течения крови. Невозможный, как приобретённая болезнь, не проявляющая себя до самой последней стадии — той, при которой от нее уже невозможно избавиться. И все, что тебе остается — это бороться за крохотное мгновение освобождения.       Ты каждый раз забываешь о ней, как наступаешь в очередной раз на те же грабли, и начинаешь жить иллюзией нормальной жизни. Но она все равно возвращается, напоминая о том, что настоящее избавление придет лишь в забвении. А до тех пор ты безутешно будешь болен, задыхаясь от одного напоминания.       Вэй Усяня действительно можно сравнить с болезнью, если говорить о нем в отношении Цзян Чэна. А иначе как охарактеризовать то, что с ним постоянно происходит?       Когда произносят его имя, сердце Ваньиня пропускает удар. Слух обостряется до того, что, если те, кто упоминает темного заклинателя, будут общаться с помощью мыслей, он все равно распознает каждое их слово. Он успеет дослушать «сводку новостей о Старейшине Илина» прежде, чем они наконец поймают его немигающий свирепый взгляд. И сразу вспомнят о негласном правиле — «Мы не говорим о Вэй Усяне!», ибо напоминание о нем заставляет Главу ордена Цзян нервно дергаться. Что понимается в обществе, как «Глава ордена Цзян настолько ненавидит своего шисюна, что одно упоминание о нем приводит его в ярость». Но они не знают: шастанья Вэй Усяня по сей день доводят его до белого каления и психоза. И этому есть одно объяснение — он волнуется.       Когда мужчина появляется на горизонте, успевая запечатлеться на сетчатке глаз Цзян Чэна, в нем просыпается неумолимое, в большей степени детское желание, будто настроенная функция, сказать ему о том, что он тупица, придурок и вообще он его ненавидит; И речь желательно должна быть длинной, бесконечной, чтобы их разговор никогда не заканчивался. Чтобы между ними существовал хоть какой-то разговор, способный создать иллюзию примирения.       А когда адепты приходят к нему с донесением о том, что Вэй Усянь находится на территории Пристани Лотоса, и ожиданием указаний о его выдворении, он теряется. Все мыслительные процессы, до этого работающие рационально и расчетливо, ломаются, выбиваются из общего плана и проецируют всякую чушь, что он злобно ломает кисть в своей руке и раздраженно кричит, — больше себе, чем адепту, — «Мне плевать, что он делает! Пусть хоть утопится, меня это не касается, ясно?» Уверяет себя подобными словами, что ему безразлично.       Но вот, когда появляется призрачный шанс, что Вэй Усянь придет на их место, — к нему, ради него, — оказывается, что ему не так уж и все равно. И он бесится с этого, потому что гордость, которая все это время осуждающе напоминает о том, что этот паршивец предатель и следует самому утопить его в озере, борется с сердцем за право выбирать, как поступить. Все мысли превращаются в какую-то кашу, без возможности разобрать, где объективные выводы, обиды и потаенные желания. Все они сливаются в одно, до боли в ребрах, родное имя — Вэй Ин.       Однако все они стихают под замиранием сердца и перехваченным дыханием. Темный заклинатель действительно пришел. Он здесь. Сидит на их причале, нервно перебирая алую ленту, обмотанную вокруг черного, будто измазанного углем, свитка, и, вероятно, задумчиво смотрит на водную гладь. Лица его не видно, так как он сидит спиной к берегу.       Он еще не читал? — всплывает вопрос, но Цзян Чэн ничего не произносит, зависнув со сложным выражением лица. Наблюдает за мужчиной, пока он не почувствует его тяжелый взгляд и невыносимое присутствие.       А Вэй Усянь почти сразу, заслышав его шаги, напрягается. Резко оборачивается секундами позже и замирает в искреннем удивлении. Черные волосы, небрежно собранные в хвост, разлетаются от ветра и лезут ему в лицо — бледное, словно он не спал несколько дней. Синяки под глазами, контрастирующие на коже, заставляют об этом невольно задуматься.       Рука его нервно сжимает свиток, из-за чего бумага мнется. Он шумно выдахает и опускает взгляд, не совсем веря. Колеблется, что ему совсем не свойственно.       Ему много чего не свойственно из того, что он успел сделать с момента своего воскрешения. Цзян Чэн, знающий его лучше, чем кто-либо еще во всей Поднебесной; до того, что одним взглядом смог узнать шисюна при первой же встрече; замечает эти моменты давно. Не понять и где начало несоответствиям — после того, как они расстались в Илине или после того, как он умер.        Эти мысли пролетают за пару мгновений до того, как Вэй Ин поднимает глаза обратно и больше их не отводит. Не желает терять этот мираж, если он все-таки обманный. Заправляет прядь за ухо и робко улыбается. Становится аж неловко, однако сердце, которое хочется убедить в обратном, по-детски радуется.       Ваньинь чувствует себя совсем глупо от того, что просто стоит. Ничего не делает и не говорит. Только смотрит глаза в глаза.       Какое у него выражение лица, хочется знать.       Но он видит эту улыбку — призрачно похожую на ту, из прошлого, что предназначалась всегда только ему, — и поджимает губы. Сжимает правую руку в кулак и большим пальцем крутит цзыдянь, ища в реликвии поддержки. Думает. Решает, как поступить, чтобы ничего не испортить. Мыслей о том, чтобы сбежать, и вовсе больше нет.        И когда он шагает вперед, оказывается и не было никогда между ними никакой бездны. Только выдуманные стены, которые он сам рушит, ступая все ближе к темному заклинателю. И под ногами хрустят вовсе не осколки разбитого сердца, а наивные страхи и обиды, от которых быстро ничего не остается. Они потеряли свою значимость в силе слов, что написаны рукой Вэй Ина.       Ваньинь сходит со своего места слишком резко, из-за чего Вэй Усянь нервно вздрагивает и тушуется. Он стремительно направляется к нему, немного пугая своим нашествием. Но так выглядит решимость. И, встав подле него и смотря сверху вниз, глава Цзян грубым низким голосом произносит:       — Отвернись.       И Вэй Ин слушается. Отворачивается, опустив плечи от досады и непонимания. Сжимает кулаки сильнее, наверняка впиваясь ногтями в кожу. Он всегда так делает, когда чувствует безысходность — Цзян Чэн знает. Но, стоит ему опуститься рядом, как мужчина тут же оживается, прислушиваясь к ощущениям и чужим движениям. Не оборачивается, как просили.       Ваньинь садится к темному заклинателю спиной, едва касаясь его одежд, но они все равно слишком ощутимо чувствуют близость друг друга. Пока Вэй Ин и вовсе затаивает дыхание, боясь спугнуть видение или чужое помутнение, он привыкает. Вновь переваривает внутри себя присутствие шисюна, стараясь понять, что сам чувствует.       Сердце, кажется, вот-вот выскочит прямо в руки к Вэй Усяню, наплевав на здравый смысл, в этот момент такой необходимый. Ведь нужно понять, есть ли, — и нужна ли им, — возможность находиться рядом, как прежде.       — Я еще не читал. — Признается Вэй Ин, первым нарушая молчание.       Он пытается вспомнить, какого это: когда сидишь вот так, как в пору юности, спина к спине. И точно знает, что не он один.       Они часто сидели вот так поздними вечерами, навалившись друг на друга. Смотрели на первые, едва заметные, звезды или на рябь слабых волн. Молчали. И чем дольше, тем тяжелее было на сердцах, которые они доверяли другому и взаимно оберегали чужое. Тогда казалось, что ничто и никто не сможет их разлучить.       Всегда первым, когда боль отступала или молчание затягивалось, тишину нарушал Вэй Ин, придумывая очередную глупость. Цзян Чэн в ответ фыркал, но улыбался. Не стеснялся, так как в такие моменты шисюн не мог его видеть. Разве что мог догадываться по голосу или интуиции. А он просто любил слушать его нелепости, если они оставались нелепостями, и иногда сам добавлял какую-нибудь чушь.       Такая вот беззаботная юность.       Ваньинь дергает плечом, мол и так это понимает, и дальше молчит.       Сказать можно много чего, но ничто не донесет нужный смысл как то, что написано на черном пергаменте. Ведь там мысли юного, вполне искреннего мальчишки, который вложил чуточку веры в то, что они всегда будут вместе. Тогда надежда еще не казалось чем-то обремененным и бессмысленным; тогда мечтать не казалось чем-то глупым и наивным; тогда привязанность к темному заклинателю не причиняла боль, ломая ребра. Тогда были только сомнения, точно такие же, как у шисюна сейчас.       — Я… не уверен, что имею право читать его. — Говорит Вэй Усянь, даже несколько осторожно.       Думает, что ходит по тонкому льду? Напрасно. Лед уже оттаял из-за горячих слез, вызванных проклятым, как подножка или удар под дых, письмом.       Сначала золотое ядро, теперь это…       Хмыкнув, Цзян Чэн немного расслабляется.       Не один он чувствует себя уязвимым, как никогда прежде. Обнажаться сейчас обоим кажется, как сдирать с себя кожу. Больно, но хочется попробовать открыться. Показать, что стало с душой за время, которого они себя лишили. И они делают это — медленно, мучительно. Словно наказывают себя. А можно ведь просто развернуть свиток и тогда все станет ясно, как на духу.       — Пришел спросить разрешения? — Спрашивает Ваньинь с издевкой. Но безобидной. Куда уж больнее того, что уже случилось.       Сердце Цзян Чэна заливается трепетом, когда он не видит, а чувствует, что шисюн хохлится. Он все еще способен, — ему позволяют, — распознавать его эмоции, словно по невидимым вибрациям — по ощущениям и по оттенкам голоса, что оканчательно лишает его напряжения. Он непринужденно, как когда-то, опирается о спину мужчины, касаясь чужого затылка головой, и бесхитростно произносит:       — Раз так, выброси его. Прямо сейчас. И стоит темному заклинателю протестующе фыркнуть, уголки губ дергаются в попытке улыбнуться. Вэй Усянь упрямо пыхтит и демонстративно развязывает ленту, разворачивая свиток, — по привычке, чтобы неповадно было. Ведь где это видано, чтобы Вэй Усянь сделал так, как ему сказали! Вот он шумно и шуршит бумагой, разглаживая лист, и резко стихает. Даже не дышит. Читает.       Ваньинь прикрывает глаза и ждет.       Все вокруг замирает в ожидании вместе с ними.       «Это совершенно глупая затея и бесполезная трата времени! Почему мы должны торчать здесь? Нас давно уже ждет сестра. Матушка будет ругаться, что мы опять где-то слоняемся. И виноват будешь ты со своими глупостями! Ладно. Допустим, это письмо дойдет до нас через двадцать лет. Что ты хочешь от меня услышать? Я не знаю, что тебе передать в будущее…»       Там на листе чернильные пятна. Цзян Чэн хорошо помнит, что они накапали, пока он наблюдал за Вэй Ином, который отчего-то серьезно подошел к своей задумке. Юноша что-то старательно выводил на бумаге. Очень редко можно было застать его полностью погруженного в какое-то дело, из-за чего укол стыда прошелся по сердцу, и Ваньинь вернулся к письму. Увидев, что шисюн искренне ему что-то пишет, морща нос, уже испачканный в чернилах, он не мог не ответить тем же.       «Я все равно считаю, что это чушь, но, если для тебя это важно, я готов пойти на очередную глупость. Я вообще всегда соглашаюсь на глупости только из-за тебя. Ради тебя. И всегда об этом жалею…»       Очередные кляксы, потому что Цзян Чэн не мог собраться с мыслями. Не мог пересилить себя, чтобы раскопать из души искренние слова, те, которые наверняка Вэй Ин хотел услышать. Любые признания, — даже на бумаге; даже с уверенностью, что это обман; — давались тяжело.       «Это все явно не то, что ты хочешь от меня услышать. Но что я могу сказать? Я не уверен, что через двадцать лет мы будем, как прежде, вместе. И это не сомнения в твоей верности. Ты прекрасно знаешь без любых слов, что я доверяю только тебе. Ближе тебя и сестры у меня никого нет.       Это про твою суть, Вэй Ин… (Я позволю себе только здесь и сейчас обратиться к тебе по первому имени. Ласково — иногда ты этого заслуживаешь. Хотя, на самом деле, ты заслуживаешь этого всегда, как это делает сестра, называя тебя А-Сянь, просто я не смею в этом признаться.)       Ты — это свобода; воля к жизни и стремление к невозможному. Девиз нашего ордена олицетворяет тебя лучше, чем кого-либо еще. Иногда кажется, что тебя одного. Ты, как ветер. Безудержный и свободный, мчишься куда тебе угодно. Тебе можно все. Для тебя не существует правил, которые веками укреплялись в обществе; Ты проносишься вихрем по мирской обители, по устоявшемуся бытию, и привносишь хаос и кавардак, наполняя жизнь новыми, яркими красками; Ты даришь глоток свежего воздуха и открываешь глаза на большее — на то, что существует за стенами ордена, за пределами «нельзя»; С тобой размываются границы и расправляются крылья; С тобой хочется жить.       Я — это клетка. Я — это бесконечная сводка правил, дисциплина, контроль и скука. Я — это вечное «нельзя». Просто наследник, который когда-то должен унаследовать орден, подчиняться мнению общества и соответствовать ожиданиям родителей. Я — это про долг, который обременяет, сковывает по рукам и ногам; лишает свободы, которая олицетворяет тебя.       Ветер не поймать и не удержать; его не догнать. И мне за тобой никогда не угнаться. Ты мчишься вперед, постепенно выбираясь из душной комнаты все дальше и дальше, оставляя все заботы; оставляя меня, потому что выбирать меня — значит добровольно лишить себя крыльев. Поэтому я всегда остаюсь здесь — в темноте и одиночестве, и почти не чувствую укола ревности, когда ты выбираешь не меня. И лишь когда ты проносишься рядом, как легкое дуновение, которое приоткрывает створки окон, я чувствую вкус свободы. Но это только вкус.       Сколько мне отведено дней рядом с тобой неизвестно, но я все равно, глупо и наивно, надеюсь, что ты будешь рядом. По тебе очень сложно понять, где ты серьезен, а где ты валяешь дурака, поэтому я пытаюсь найти причины, по которым ты можешь остаться. Стараюсь убедить себя, что — да, ты будешь рядом, что когда-нибудь ты сделаешь выбор в пользу меня и останешься. Но, кроме себя — вот такого меня, — мне нечего тебе предложить. Ты задохнешься со мной.       Наверное, из-за этого я тебя отталкиваю, несмотря на то, что ты мне дорог. Но с каждым годом мы все старше, и я все больше убеждаюсь, что я не смогу дать тебе того, что ты хочешь; с каждым годом меньше причин оставаться со мной. Ко мне больше требований, а ты так же остаешься свободен.       Ты не слуга для меня, и сам прекрасно это знаешь, поэтому я не могу обременить тебя долгом. Это сравнительно с тем, что ты говоришь про женитьбу — все равно, что надеть хомут на шею. И заставить тебя сделать это, я никогда не смогу, ведь ты — мне самый близкий друг; тот, кого даже насильно не выдернуть из сердца.       Я хочу лучшего для тебя, даже если это лучшее идет вразрез с моими мечтами о будущем. Мечтами, где ты будешь всегда рядом; помогать мне с делами в ордене; вместе вершить подвиги и взращивать влияние клана; всегда оставаться семьей. Вопреки постыдным желаниям, на большее я и не претендую.       Я никогда не скажу этого вслух; я думаю, ты сам должен понимать, что ты член нашей семьи, и моя привязанность к тебе безусловная. Она не дает мне испытывать ненависти к тебе. А обиды все прошли и, если будут, пройдут. Ненавидеть тебя так же бессмысленно, как непогоду. Это ничего не изменит.       Но даже осознавая все это, я, смеясь над самим собой, почему-то надеюсь, что ты все-таки добровольно «наденешь этот хомут на шею» и останешься со мной. Я знаю, это невозможно. Однако может ты совершишь это невозможное ради меня… »       На обороте: «Я написал какой-то бред. Надеюсь, ты никогда это письмо не получишь. А если получишь — сожги и забудь».       В ожидании Ваньинь успел вспомнить приблизительное содержание свитка и десять раз устыдиться. Но, вместе с тем, ему интересно, как поступит Вэй Ин. Ведь он остается таким же непредсказуемым.       Цзян Чэн до конца старался оставить ему право на свободу, потому что его насильное пребывание в Пристани Лотоса ни чуть не скрасит жизнь. А это письмо — кладезь его страхов и сомнений. Хоть бери и смейся, тыкай в лицо эту слабость, которую он испытывает к Вэй Усяню на протяжении жизни. Он не сможет возразить.       Темный заклинатель достаточно долго молчит, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли. Солнце успевает окончательно скрыться за горизонтом, оставляя их одних разбираться с тем, что они наворотили. О чём он думает, остаётся только загадкой. От того, когда он резко поднимается на ноги, Ваньинь невольно вздрагивает. Запрокинув голову, он встречается с его влажными глазами и нахмуренными бровями.       Вэй Ин злится. Не понятно на что: на него или на себя. Но, сдерживая злость, сжимает кулаки и почти шипит:       — Ты идиот, вот и все!       После чего обходит его стороной и уходит прочь, яростно махнув широкими рукавами ханьфу.       Обиделся? — пораженно думает Цзян Чэн.       Но не успевает разочарованно чертыхнуться и подняться с мостка, как Вэй Усянь резко разворачивается обратно к нему и быстро сокращает между ними расстояние. Он едва приподнимается на руках, как мужчина агрессивно толкает его в плечо, из-за чего он заваливается спиной на мостик. Темный заклинатель нависает сверху и хватает за шиворот.       — Я тебя предупреждаю! Если ты не скажешь этого вслух, я прибью тебя здесь и сейчас! — Кричит он прямо в лицо и бьет кулаком по дереву рядом с головой шиди.       Цзян Чэн бы пришел в ярость от такого отношения; он бы оттолкнул его от себя и ударил бы, не жалея сил; сказал бы, что-нибудь побольнее, чтобы наверняка задеть за живое; сам бы прибил в конце концов. Но не тогда, когда на его лицо падают чужие злые слезы, а слова срываются не приказом, а мольбой. Сказать вслух. Но что?       — Что ты хочешь услышать, Вэй Ин? — На удивление, совершенно спокойно спрашивает Ваньинь. Даже чуточку ласково, заставив шисюна чуть ли не пискнуть от шока.       Он точно ожидал агрессии, а не мягкого касания к своей ладони, что сжимает чужой ворот одежд. Ждал яростную тираду о ненависти к своей персоне, а не это нежное сумасшествие в фиалковых глазах. Он думал, что к нему и вовсе не придут. Но пришли. Пришли и разбили. Не лицо, а сердце.       Ваньинь мог рассказать многое, начиная еще с самого детства, но все это было бы сплошной водой без сути. Разговоры вообще его слабое место. Тем более, когда дело касается чувств, которые варятся в нем на протяжении жизни.       — Ненавижу ли я тебя? И сам не понимаю. Следуя чувству долга — должен, однако мои чувства не всегда смежны с ним. И обычно, когда нужно выбирать между долгом и чувствами, я выбираю долг. Ты это знаешь. Знал, когда уходил из ордена; знал, когда осадили Луаньцзан; знал, черт побери, когда вырезал свое ядро. Это даже не принцип, это моя обязанность, как главы ордена. Но даже здесь есть исключение, и это исключение — ты, Вэй Ин. Я был готов пойти на любые уступки, лишь бы ты был рядом.       Руки, сжимающие его одежды, ослабевают, но Цзян Чэн не отпускает кисть мужчины. Наоборот, переплетает с ним пальцы, добивая не только словами, но и теплотой касаний. Он не говорит прямо о любви, он ее показывает. И это невыносимее в разы.       — Хочешь сказать, — хрипло произносит Вэй Усянь, смотря на их переплетенные руки, — что, расскажи я тебе, ты бы поступил иначе?       — Откуда я могу знать, как бы я поступил? Я могу судить из того, что имею сейчас, но тогда была совершенно другая ситуация. Тогда — я хотел, чтобы мы вместе восстановили наш дом и вернули клану былое величие, и кучка Вэней, — на подобном обращении Вэй Ин поморщился, но промолчал, — не входила в мои планы.       Вэй Усянь вздыхает и прикрывает глаза, понимая, что их молчание обоим обошлось слишком дорого. Но что можно теперь сделать? Все уже свершилось, а они оба остались ни с чем. Хотя, по одному разбитому сердцу они имеют. Уже что-то. Так может у них есть шанс склеить сердца друг друга?       — Знаешь, — темный заклинатель снова смотрит на Ваньиня и давится этим приступом чужой разбитой нежности. Невольно промелькает мысль, что было бы проще, если бы шиди кричал и бил, ибо видеть и чувствовать неприкрытую ласку оказалось больнее, — тогда в храме Гуанъинь, когда Лань Ванцзи оттолкнул мою руку, я не хотел тебя ранить. Я всего лишь… хотел тебя обнять.       Да, этот жест… тогда был совершенно не понятен. Сам Цзян Чэн тогда пребывал не в себе, поэтому ожидать можно было чего угодно. Однако объятия? Кажется, Вэй Усянь по чужой воле и по собственной глупости, упустил такой шанс.       — А сейчас? — только спрашивает Вэй Ин, на что получает скептичный взгляд.       — А любовник твой ревновать не будет? — Отвечает Ваньинь вопросом на вопросом, а затем с издевкой, — по-другому он просто не может, — добавляет: — «Сердце радуется при виде тебя, люблю тебя, хочу тебя, не могу без тебя, все-что-угодно тебя».       Напоминание об этом заставляет лицо Вэй Усяня перекоситься, из-за чего он тут же пихает шиди в плечо.       Ну зачем это напоминать?! Он уже понял, что самовнушение бесполезно, когда сердце и все естество отвергает то, что ты пытаешься ему под предлогом «любви» подсунуть. Целый год и одно треклятое письмо потребовались, чтобы прийти к тому, что лежит сейчас под ним. А точнее — к кому.       — Из него любовник, как из тебя жена, если ты хочешь знать. — Аналогично его тону отвечает Вэй Ин и уклоняется от моментального подзатыльника. Издает смешок, когда видит, что Цзян Чэн зарделся.       — Следи за языком! — Предупреждает Ваньинь, но темный заклинатель слишком быстро вошел во вкус. Смущенный Цзян Чэн мгновенно западает в сердце.       — Когда сидишь на твоих бедрах, это очень сложно сделать. Придется тебе самому затыкать мне рот. — Лукавит и говорит двусмысленно, чтобы шиди точно понял все сразу.       И он понимает, давясь воздухом и возмущением. Но немного не так. Из-за чего мрачнеет и, приподнявшись на локтях, холодно произносит:       — Я тебе не девка из весеннего дома и не Лань Чжань, не пойми на что готовый, чтобы заговаривать мне зубы. Так чт…       Вэй Усянь, понимая, что вызвал совсем не ту реакцию, затыкает его рот своей ладонью и слишком близко наклоняется. Смотрит в глаза, считывая все эмоции: от недовольства до смущения, и не дает отвести взгляд. Цзян Чэну остается только хмуриться, чувствуя губами чужую ладонь и игнорировать все позывы и провокации к непристойным действиям. Но темный заклинатель как всегда решает пойти против его решений.       — Раз уж мы заговорили о прошлом и о чувствах, то скажу еще кое-что. — Он говорит тихо, заговорщическим шепотом, что вынуждает завороженно к нему прислушиваться. — К слову о моих любовных похождениях: их никогда не было. Я флиртовал с девушками и всячески их доставал, чтобы отвести подозрения от того, что лет с четырнадцати я был влюблен в тебя. И чтобы не вешаться на тебя постоянно и не доставать своим вниманием, что и так всегда расценивалось, как что-то недопустимое, я просто сбегал под любым предлогом. А Лань Ванцзи… — Вэй Ин убирает свои руки от лица Ваньиня и пристыженно вздыхает. — Я искушению поддался. Он вроде как любит меня, и я думал, что это поможет отпустить: и тебя, и прошлое. Но его любовь хуже хомута, который ты там мне придумал. Поэтому через пару месяцев я ушел и до сегодняшнего дня побирался по постоялым дворам. А потом это письмо из прошлого и воспоминания привели меня сюда. К тебе.       В темном небе загораются первые фонари, и уже через пару минут тишины оно озаряется светом множества фонариков. Вэй Усянь нервно смеется, неловко почесав затылок, потому что не видит никакой реакции от Цзян Чэна. На него просто смотрят безэмоционально, и не понятно: пытаются поверить или выбрать ему смерть гуманнее. Оттого, чтобы не ощущать этого давящего молчания, он отводит взгляд и продолжает говорить.       — Ты говоришь, что я никогда не выбирал тебя, и слепо следовал девизу ордена, однако, по существу, все невозможное было совершенно только ради тебя. Остаться в пещере с Лань Чжанем и черепахой губительницей, чтобы совершить подвиг? Нет, мне важнее было, чтобы ты первый выбрался оттуда. Пересадить свое ядро, чтобы сдержать слово, данное твоей матушке? Честно, мне не было до него никакого дела, когда на моих глазах ты сходил с ума. Стать сильнейшим темным заклинателем, чтобы считаться непревзойденным гением? Кто придумал эту чушь? Я хотел лишь поскорее закончить войну и вернуться с тобой домой. Я ведь не думал, что потом ко мне придет Вэнь Цин и…       — Все, прекрати. — Ваньинь хватает его за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Если ты собирался своими бесконечными признаниями вынудить меня заткнуть тебе рот, — поздравляю, у тебя получилось. — Выпаливает он, не вынося всех этих душещипательных речей, и просто целует.       И чувствуя, с какой пылкостью ему отвечают, он понимает: с этого следовало начинать. Просто целоваться, пока фонарики, посланные людскими сердцами с надеждами, украшают небосвод.