Исповедь мертвеца

Воскресное утро. Солнечный свет лился через витражи, окрашивая каменный пол церкви в кроваво-красные и синие тона. В воздухе витали пыль и запах ладана. Хор пел, чистые детские голоса сливались в единый поток, поднимаясь к сводам. Ряды скамей были заполнены прихожанами – в основном пожилыми женщинами в скромных платках, с молитвенниками в руках. Дверь в дальнем конце нефа скрипнула, нарушая гармонию песни. Все, как по команде, обернулись. Первыми – старушки на последних скамьях. Их накрахмаленные платки резко дернулись, бисерные глазки сузились. В проеме стоял Себастьян. Он был одет так, как не позволено в церкви – в длинные, струящиеся черные одеяния, похожие на траурный саван, волочившиеся по каменному полу, будто тень, оторвавшаяся от земли. Его волосы, черные как смоль и неестественно густые, спадали тяжелыми прядми ниже плеч, почти сливаясь с тканью плаща. Бледное, словно высеченное из мрамора лицо с резкими скулами, глаза темные и глубокие, в которых не отражался солнечный луч, пробившийся сквозь витраж. Он выглядел так, будто сошел со средневековой гравюры о проклятиях – вне времени, чуждый и мрачный. **"Сатанист..."** – прошипела одна из бабушек, крестясь мелко и нервно. Другие закивали, их взгляды, острые как булавки, впивались в него: осуждение, страх, брезгливое любопытство. "В таком виде... в храм... кощунство..."– донесся шепот. Луцион, стоявший у алтаря, замер, прервав чтение молитвы. на лице – отпечаток постоянной внутренней работы. Темные волосы, коротко и аккуратно подстриженные, открывали высокий чистый лоб. Прямой нос, тонкие губы, обычно сжатые в привычной сдержанности, сейчас чуть приоткрылись от невольного удивления. Его руки, сложенные в молитве, были изящными, но покрытыми тонкими, едва заметными серебристыми шрамами – будто от множества старых, аккуратных порезов. Он носил простую, выстиранную до белизны сутану, но даже в ней казался неземнлым – слишком бледным, слишком хрупким для этого грубого мира. Себастьян прошел по центральному проходу, не обращая внимания на шепот и колючие взгляды старушек. Его шаги были бесшумными, плавными, будто он не касался пола, а плыл сквозь толщу воздуха. Черные одеяния стелились за ним, не шелохнувшись. Луцион сжал в ладони холодный металл распятия, когда Себастьян остановился перед солеей, у самого алтаря. — Я опаздал?— спросил тот. Голос его звучал глухо, отстраненно, словно доносился сквозь толщу веков или из глубин склепа. Луцион опустил взгляд на его неприлично длинные, древнего покроя одежды. — Так не одеваются в Доме Божьем,— произнес он с вздохом, стараясь сохранить формальность тона. — Я не из этого времени,— парировал Себастьян, его губы тронула едва уловимая, лишенная тепла усмешка. Луцион замер, ощущая ледяной комок в горле. — Что это значит? Себастьян улыбнулся шире — медленно, без тени радости или юмора. В его темных глазах мелькнуло что-то древнее и бесконечно усталое. — Когда камни для фундамента этой церкви только тесали, я уже был стар. Очень стар. Хор пел о свете и спасении. Солнечные зайчики от витражей дрожали на полу, на лицах прихожан, на бледной коже Луциона. Луцион не отвел взгляда от этого невозможного лица, хранящего тайну столетий. Он чувствовал, как холодок страха сползает по позвоночнику, но воля священника оказалась сильнее. Тишина повисла между ними, наполненная пением и тяжелым дыханием старушек, не сводивших с них глаз. Потом священник медленно, почти незаметно кивнул. Словно принимая вызов. — Садись. Или стой. Но не мешай службе. Себастьян склонил голову — не в поклоне, а скорее в жесте насмешливого, почти снисходительного уважения к этой попытке сохранить порядок. Он развернулся, его взгляд скользнул по рядам осуждений, не задерживаясь. Отошел к последней скамье, где сидели всего пара человек, и сел. Те, кто был рядом, неловко отодвинулись. Луцион глубоко вдохнул, собрался и продолжил службу. Но его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал чуть глуше, под слоем формальности. А Себастьян сидел, выпрямившись, как статуя из черного дерева, не двигаясь, слушая хор. Его лицо было бесстрастным, но в глубине темных глаз, казалось, мерцало отражение давно забытых мелодий. Как будто он знал каждую песню наизусть. Как будто слышал ее сотни раз. Сотни лет назад.