Кукла

Подарили одной девочке куклу. Механическую. Красивую. Умную. Взрослая девочка очень эту куклу любила — да и не было у неё почти ничего, кроме неё. Она была очень бедной девочкой: у неё был страшный отец, у неё был бесполезный муж. Но зато была куколка. Кукла эта была немного — ты помнишь? — странная. Она была живая, хорошенькая, но она могла останавливать свой маленький мозг, могла видеть того, чего не было, могла вообще ни на что не обращать внимания. В ещё могла взять свои маленькие ручки резинку, усесться на пол, затянуть резинку вокруг маленькой ножки и с мëртвым интересом наблюдать, как та начинает синеть. Ты даже позвала маму посмотреть на это, потому что это было прикольно. Маленькая куколка умела расти. Маленькая куколка умела учиться. Ей говорили, что она очень умная, что умеет много всего необычного делать, что она очень особенная. Маленькая куколка это тоже знала. Маленькая куколка считала себя лучше других игрушек — чужих, бесполезных и ни чем не примечательных. Она была лучше других. Она знала это, потому что взрослые очень умные. Она была лучше. Поэтому должна была учиться лучше. Читать лучше. Рисовать лучше. Убираться лучше. Она была просто маленькая куколка, которую наряжали как хотели, заплетали, как хотели. Которую ставили на ту полку, на которой не было других игрушек. Маленькой куколке… Было скучно. Маленькой куколке разрешалось играть с другими игрушками только после того, как она выучит уроки. Маленькая куколка довольно быстро учила уроки — она ведь была очень умной куколкой! Но маленькую куколку всё равно не пускали играть с другими игрушками, потому что она выделила для уроков очень мало времени. Поэтому куколка должна была заниматься дальше, пока другие игрушки играли друг с другом, оставляя уроки на потом. «Ты умная куколка, — говорили куколке, — поэтому ты не должна равняться на другие игрушки». Куколка это понимала. Ведь она идеальная куколка. А насилие, которое она видит в своей голове и рисует — это не то, что кто-то должен знать. А потом куколке стали говорить странные вещи. Ей говорили, что другие игрушки наверняка помогают своим родителям дома. Другие игрушки не пререкаются ни с кем. Другие игрушки делают всё, что их просят. Другие игрушки хорошие. Другие игрушки лучше куколки! Это не укладывалось в концепцию, известную куколке. Ведь она лучше других игрушек. Ведь она единственная игрушка в доме! Ведь это её, а не другие игрушки, любит мамочка. Ведь она — самая лучшая куколка на свете! Она… Запертая в своей коробке, потому что она не умеет разговаривать с другими игрушками, потому что она не слушается, потому что куколке нельзя показывать красивый широкий мир. В это куколка тоже верит. Куколка привычно уже врёт, что несколько часов делает одно задание школьное, куколка запирается в коробке, куколка много читает. Куколка так же помогает по дому, но её почему-то ругают прямо перед тем, как она собирается что-то делать. И никогда не хвалят. Ей перестали говорить, какая она хорошенькая, какая умненькая. Видимо, это был уже всем известный факт, это были её характеристики, аннотация с завода, которой нужно следовать. Она была просто… Кукла. Но не такая, к которой в комплекте идёт блестящее шуршащее платье, серëжки-гвоздики, туфельки из фольги. Не такая, которой красят миленькое личико, чтобы сделать милее… А просто кукла… Кукла, которая должна слушаться. Которая должна быть умной. Которая должна выглядеть так, как от неё хотят. Которая должна любить то, что положено её образу кукольному. Которая не должна что-то чувствовать. Видимо, на заводе был форс-мажорный случай. Видимо, кукла вышла бракованной. Время шло. Кукла меняла свои черты. Она была тëмной, с острым лицом, с серыми бесцветными глазами. Она прятала в голове всё, что создавала — потому что она не должна создавать мерзкое. Потому что она не должна создавать бесполезное. Она в принципе не должна ничего создавать, так как это не входит в образ хорошенькой умненькой куколки, которая ходит в розовом платьице, по три раза в день убирается в доме, по четыре раза готовит и ещё семь раз учится. Она ведь должна была быть идеальной куклой. Она должна всё уметь, что в глазах взрослых считалось важным. Должна была откинуть всё то, от чего не было никакого толку. Она… А потом она научилась создавать в голове целые миры вместо картин. Там было очень много места и очень много разных существ — там были драконы, маги, роботы. Чего там только не было, на самом деле. И все, кто находился в этих мирах — они были живые. Они жили, пускай и только в голове куколки. Так что, когда куколке становилось сложно, куколка думала, что её кукольное тело живёт и слушается других ради того, чтобы жили и эти прекрасные создания внутри этих миров. В любом случае, они были гораздо красивее и интереснее куколки. Кукла становилась взрослее. Она ничего не чувствовала, она существовала для того, чтобы быть хорошей куклой… Иногда она думала об этом, она пыталась понять — какую роль вообще играет её существование? Она не чувствовала себя нужной. По её мнению, если бы её не было, окружающим было бы только лучше. Всё равно они говорили ей, что она недостаточно хороша. Что она очень умная, а значит должна быть умнее всех игрушек вместе взятых. Что она куколка, а значит должна всем помогать. Что она обязана делать то, что от неё ждут, и… Должна не делать того, чего не ждут. Отбросить всё остальное. Выкинуть из своей кукольной головы. Тогда кукла ложилась на ночь в свою кровать, её глаза закрывались, а сама она думала: если меня не будет, то исчезнут и миры, что хранятся в моей голове. И так кукла решала существовать дальше, пока не напишет и не нарисует всё, о чëм она думает. Иногда её мысли становились хуже. Она сознательно раздвигала в голове миры, чтобы отсрочить тот момент, когда ей придётся выбирать — остаться и смотреть на то, что она создала, или… На самом деле, ей совершенно не хотелось этого «или». Оно её пугало до невозможности. Особенно тем, что по куколке будут горевать. Грустить. Идеальной куколки будет всем не хватать. Она не может быть такой жестокой. Ни к себе, ни к остальным. Потому что к куколке они очень привязаны, да… Но не к тебе. Не к тем мирам в твоей голове, на которые ты разложила собственную душу. Не к тому, что ты чувствуешь. Не к тому, о чëм думаешь. Не к тому, что ты любишь. Не к тебе. И кукла просто живёт дальше. Она иногда пытается дать знать родным, что за фарфоровым личиком кто-то другой, кто хочет, чтобы его любили. Но надеется больше на других людей. Старательно ищет того, кому понравится не кукла, а тот чëрный вязкий шевелящийся ком, которому в этой кукле очень тесно. Первый человек. Второй. Третий. Четвëртый. Кукла уже не такая красивая, не такая умная. Она не хочет такой больше быть, не хочет соответствовать каким-то там характеристикам, возложенной на неё роли. Фарфор облупился на кукольном лице, нет никакого розового платьица, не учится, не убирается. Она всё так же существует. Всё с теми же мирами в кукольной голове — только их там теперь в десятки раз больше. Она изломанная, неправильная. Понравившегося ей человека ей хочется связать и спрятать. Чтобы не забрали. Чтобы не оставили её одну снова. Чтобы слушали и любили. Но не куклу, в которой от идеала ничего не осталось. А тот воющий чëрный ком внутри неё. Липкий, мерзкий. Длинными нитями пытающийся трогать окружающих, но не вылезающий. Проверяющий, можно ли, не растопчут ли снова. Потому что первый человек сказал, что ему страшно. Потому что первый человек годами говорил, как ему грустно, как хочется умереть. Потому что у первого человека откуда-то появилось много друзей. Потому что первый человек рассказывал всем своим друзьям одно и то же, потому что больше не слушал. Потому что, когда кукла, разваливаясь на множество осколков, попросила хотя бы немного её послушать… От неё отвернулись. Её обвинили во всех грехах человечества, когда она вела себя так же, как и этот человек. Кукла лишилась этого человека, той поддержки, что он давал, и ещё пары вещей, к которым была привязана и очень любила. Второго человека кукла просто любила. Но оказалась, видимо, совершенно не в том месте и не в то время. Кукла выслушивала и поддерживала — потому что на том была просто воля случая. Потому что этот человек просто хотел высказаться кому-нибудь. Потому что этот человек вскользь сказал, что девушка не может любить девушку. Потому что это мерзко. Третий человек принёс кукле хотя бы видимую стабильность. Он остаётся уже дольше первых двух людей, вместе взятых, хоть и находится довольно далеко. Кукла показывает этому человеку только фарфоровую внешность с трещинами и проглядывающими через них чëрными усиками. Это первый человек, который принял саму куклу, какой она была. Сломанной, глупой, не очень-то людям нужной. Этот человек привязал её к реальности так крепко, как только смог. А четвëртый… Четвëртый человек нашёл куклу сам. Он даже и не знал саму куклу: бесчувственную, замкнутую, механическую. Четвёртый человек познакомился сразу с тем склизким комом внутри неё, который в ужасе забился в фарфоровый корпус поглубже, боясь напугать. Этот человек позволил познакомиться с тем, что было внутри него. И это было… Прекрасно. Кукла — всё ещё изломанная, рассыпающаяся — продолжала жить, а не существовать. Преследовала свою утопичную мечту выложить всё про миры в своей голове. Выдать кому-то всё, что в ней было. Вручить с надеждой, что кто-то соберëт её душу в одно целое. А потом кукла поняла, что она бесполезная. Её миры были прекрасны, но… Когда-то давно, лëжа ночью в кроватке с закрытыми глазами, маленькая почти идеальная куколка обещала себе жить хотя бы до тех пор, пока всё, что она создала, не увидит свет. И она сама всё это выложила. Отдала. Не задумываясь. От неё неожиданно остался лишь треснутый фарфоровый корпус. И… Ревность. Жгучая ревность, что чужая мать слушает чужие идеи. Что чужая сестра такая потрясающая. Что с чужими подругами есть десятилетие чужих воспоминаний. Что чужой человек с не чужим на свидания. Что у самой куклы, запертой в своей коробке, максимально близкие ей люди имеют так же других людей в своих жизнях. Что даже обиды не выскажешь матери. Потому что слышишь в ответ с рыданиями, что у той всё было ещё хуже. Потому закрываешь, копишь в себе. Потому что это уже более естественно, чем дыхание. Потому что иногда ты задыхаешься без причины, вспоминая то, чего не вспоминаешь и не помнишь. Потому что кукла подбирает себе образ. Мрачный, живой. Потому что он не нравится никому — и самой кукле в первую очередь. Потому что кукла не имеет права любить и говорить об этом. Потому что проще вообще не иметь того, кого можно любить, чем чтобы он умер. Потому что все проблемы куклы такие… Кукольные. Потому что сама кукла — это проблема. Склизкая. Чëрная. Липкая. Бесформенная. Проблема, которая наивно верит иногда, что больше не разваливается. Проблема, которая теряет дыхание от простого безобидного сообщения, которое выглядит так похоже на то, что написала бы она сама. Проблема, которая совершенно забыла, что основная цель её существования — это создание того, что будет прекраснее сломанной куклы. Что будет кому-то нужно. Она пытается верить в то, что кому-то нужна и она сама, но потом фарфоровая голова снова с треском бьëтся обо что-то твëрдое. Обломанные ногти царапают некогда прекрасную краску на её лице, не похожий на голос звук с бульканьем выходит из застывшего в крике рта. Потому что от куклы как таковой ничего больше и не осталось. Остались её идеи, продолжаемые тем, что даже не существует в реальности. Осталась чëрная жижа, щедро заливаемая алкоголем. Остались только рыдающие осколки.