Срыв люминара.

Яркий проблеск среди бесконечной темноты, подобный скоростному раскату грозы, освещающему и на секунду ослепляющему до вылетающих из глаз слёз должен дарить надежду? Или же наоборот — тревогу из-за своего резкого появления, переворачивающего с ног на голову смутное спокойствие, которого так сложно добиться, находясь среди невероятно громких мыслей, ударяющих о череп? Действительно ли свет — хорошо, а его отсутствие — плохо? Может люди просто привыкли к навязанному обществом мнению, и на самом деле сами не понимают, что для них правда лучше. Неужели в мире давно пропали люди, смотрящие на всё чистым взглядом, чувствуя надежду душой, а не затуманенным мозгом. Почему же тогда они так много говорят про эти самые чувства... Почему, Ричард? — Я не знаю, — голос раздаётся настолько оглушительно громко, ещё сотню раз отскакивая от фантомных стен, словно мяч, нечаянно кинутый со слишком большой силой. Он давно замолк, но продолжает звучать, не давая и шанса не ощутить того, какое непонимание выражает собеседник. А может не собеседник вовсе? С чего он и вовсе решил, что таинственный голос — не его собственные мысли, озвученные лишь в голове, от того и настолько громкие. Странно осознавать, что на самом деле сам же вводишь себя в состояние потерянности, ведь ответа на вопрос действительно нет. Абсолютно. Сколько ни пытайся — нет даже малейших представлений насчёт того, почему же. — Ты не хочешь ответить вместо меня? — он пытается, но при этом ожидает лишь тишину, уверенный в своих предположениях насчёт мыслей.

Почему ты не думаешь?

Что? Но он ведь... Руки неожиданно перестают летать в воздухе, опускаясь вдоль тела тяжёлым пластом, заставляя на секунду пошатнуться. Значит это не его мысли? Чьи тогда? Голова поворачивается в сторону, кажущуюся и левой и правой одновременно, натыкаясь на мелкий силуэт, летающий на скоплении звёздочек, светящихся жёлтыми и красными оттенками. Он кажется мягким за счёт своей пушистости, а потому рука машинально тянется в попытке попробовать, но новая искра отгоняет его как можно дальше, не давая приблизиться вновь, несмотря на все попытки. От чего-то это вызывает волну тоски, накатывающую мягко и настолько незаметно — словно лёгкое дуновение ветра. Максимально странное ощущение, от которого по телу пробегают мурашки, заставляя вздрогнуть и накрыть руками плечи, сжимаясь в комок, подобный пушистому силуэту на облачке. Звёздное облачко... Звучит как что-то невероятно приятное и мягкое, отдающее лёгким, но таким нужным сейчас теплом. Кажется, что страннее мечты, чем побывать на таком быть не может, но кто ему запретит хотеть подобного, тем более во сне? Почему я вообще так резко осознал, что всё это — сон? Очередное «почему», и в этот раз точно являющееся его мыслями. Неужели он на самом деле в первый раз подумал, и всё, что было до, лишь... Часть сна? Игры сознания? Все эти размышления звучат от чего-то пугающе, ведь не понимать, что и вовсе делаешь не то чтобы нормально. А для того, чтобы плыть по течению без мыслей нужно приложить больше усилий, чем просто начать думать. Хотя и как думать он от чего-то сейчас не знает... Ну почему всё настолько сложно! Казалось бы — всё это до жути банально, и в жизни он бы нашёл ответ за всего пару секунд... Но ему объяснили эти ответы. Ему объяснили, почему они логичны, и сказали, что правильно именно так и абсолютно никак иначе, не оставив и капли сомнений благодаря залатанным дырам. Но чем они наполнены на самом деле? Неужели ложью и сокрытым непониманием, лишь сейчас пробившимся огромным потоком, смыв ощущение реальности, будто всё, о чём он знал — нереально. Сейчас особо ярко ощущается участь автоматонов, и приходит осознание того, как глуп он был раньше, будучи уверенным в том, что досталось подобное лишь им. А Ричард? А Ричард особенный, он знает обо всём и обладает силой, имеет право делать всё, чего только пожелает, ведь в отличии от них имеет развязанные руки и мозг. Но его просто держали на длинном поводке, всё это время... Очередная вспышка грома, словно олицетворяющая некое просветление в голове, уже не пугающая, и лишь наоборот — дающая вдохнуть полной грудью, на удивление свежий воздух. Только вот сразу после он обрывается, а горло до боли сжимается, заставляя замереть на месте, прежде чем кашель всё же поступает, с большим трудом пробиваясь наружу. Он хватается за нечто, перекрывающее кислород, при этом чувствуя лишь кожу и ничего больше, будто сама шея становится всё у́же, не прекращая издеваться. Но я ведь не умру из-за этого. Я всегда чувствовал, что само существо мешает мне быть свободным. Вновь вспышка, после которой он грузно падает на колени, через секунду осознавая, что собственные пальцы продолжают мешать дышать. Глаза потерянно глядят по сторонам, ища хоть что-то доказывающее обратное, но остаётся лишь переместить руки на голову, сжимая волосы в попытках вернуть себе нормальную чувствительность хоть чего-то. Такое обыденное осознание того, что он не чувствует собственное тело тоже кажется слишком странным, но сил сопротивляться всем окружающим событиям просто-напросто нет. Абсолютно ни-че-го. Так же странно, как и всё остальное. Совсем недавно он свободно передвигался, уверенно стоя на ногах, а сейчас не может больше поднять голову, лишь ощущая как та сама по себе тянется к полу, вскоре упираясь в колени. Неприятно? — Да. Ужасно, — тихий вздох вырывается раньше, чем он заканчивает говорить, а потому под конец слово просто растворяется в звуке, звуча из-за этого ещё более... Бездушно. Словно он давно мёртв, и это лишь отголоски потерянной жизни, не имеющие возможности полноценно выйти наружу, оставляя после себя незакрытые вопросы. Словно случайно случившаяся смерть, вместо которой должно было произойти нечто важное, закрывающее эти самые вопросы, но этому делу так и не дали быть завершённым. Словно за секунду отрубили самые важные в жизни слова, не дав и возможности выжать последнее, хотя кажется, будто ещё можешь сделать это. Как же, чёрт возьми, отвратительно. Изначально незаметный звон в ушах резко начинает набирать обороты, становясь настолько громким, что уши будто наливаются кровью, полностью закладывая, и не давая погрузиться обратно в тишину. Тело всё продолжает падать, по итогу полностью опускаясь на пол, пока руки из последних сил цепляются за волосы, создавая ещё большую головную боль. Но сейчас кажется, будто только это и держит его здесь... Почему тогда нельзя просто отпустить всё? Очередной раскат грома. Он отдаёт приятным зелёным цветом, полностью убеждая его наконец опустить руки и дать себе упасть, проваливаясь сквозь пустоту сна, оставляя свет далеко позади.

***

Кисти рук ноют невероятной болью — будто и вовсе сломаны, что моментом вгоняет в ужас, но быстро отпускает. Глаза пульсируют, словно он совсем не спал, но приходится лишь протереть их рукой, наконец отпустившей одеяло. Очередное медленное моргание заканчивается полной темнотой, которая кажется сейчас настолько приятной и знакомой — что хочется остаться в ней навечно: больше никогда не возвращаясь в реальный мир, разочарование в котором никуда не пропало, и вряд-ли пропадёт когда-либо. Ноги норовят подкоситься, когда он всё же встаёт, и подходит к окну, сразу впуская свет с улицы. По стеклу стекают капли воды, создавая красивые разводы, сквозь которые видны серые облака. Сейчас раннее утро, и от того небо ещё не получило достаточно солнечного света, отдавая окончанием ночи, но спать он уже точно не сможет. Ричард хотел бы уйти, но от чего-то не выходит. Ноги словно штыками пригвоздили к полу, не давая сделать и шага, а потому он продолжает смотреть вперёд, будто ожидая то, что ему так хочет показать судьба. Но ничего не происходит ни через минуту, ни через пять. Словно всё это — просто большая шутка, скорее походящая на издевательство. От безысходности остаётся лишь наклониться вперёд, уперевшись лбом в холодное стекло, свет из которого слишком яркий, а потому приходится вновь прикрыть глаза, давая сонливости вновь накрыть тело прохладным пледом из воздуха на улице. Такой пробирающий до костей, но быстро растапливающийся, словно лёд обожжённый кипятком. От чего-то это чувство кажется приятным, а потому он даёт поглотить себя, медленно соскальзывая по окну всё ниже и ниже. Сон начинает вновь накатывать и хочется вернуться в кровать, но тишину комнаты пронзает слишком громкий звук. Кажется будто это очередной взбрызг грома, что заставляет вздрогнуть сразу поднявшись, но он повторяется — теперь уж точно превращаясь в самый обычный стук по дереву. А если точнее, по его же двери, которую приходится открыть потрясывающимися от жуткого холода руками, будто он только сейчас заметил, насколько успел окачанеть за эти..А сколько времени прошло?... Ричард мотает головой в попытках отогнать лишние мысли, которыми не хочется сейчас нагружаться и решает окунуться в настоящее, опуская ручку двери, позволяя той открыться. ... Пусто. — Чего?... — единственное, что он способен выдавить из себя, прежде чем тело пробивает крупная дрожь. Глаза судорожно выискивают того, кто мог стучать, но в доме абсолютно тихо и пусто. Ни единого звука, который мог бы перекрывать его сбившиеся дыхание, из-за которого горло начинает саднить. Рука с силой сжимает ручку, на которую при этом приходится опираться когда тело всё же не выдерживает и кренится в сторону комнаты, словно убеждая вернуться и скрыться от нечто странного, пытающегося выманить его. Будто за порогом скрывается то, от чего всё станет только хуже... Но куда же ещё? Разве этого не достаточно, и его ждёт продолжение? Страшно даже думать об этом, и потому глаза сами собой закрываются в очередной раз, давая ненадолго вновь погрузиться во тьму, прежде чем приходится вернуться в такую ужасную реальность, добивающую и так трещащую по швам психику. Он словно физически ощущает как та медленно крошится, втаптываясь в пол так просто, словно абсолютно ничего не стоит. Это просто-напросто мусор, мешающий продолжать передвигаться другим людям, и лишь он сам видит, как отражение в зеркале всё тусклеет, становясь таким же неприметным как и те крошки. Их уже не выйдет собрать, как ты не пытайся, а потому приходится просто... Смирить. Проигнорировать. Принять. Пустить на самотёк. Оставить в покое. Отпустить. Такие разные слова, но смысл у них один: Ричард абсолютно ничего не делает, и не может. У него нет сил сражаться за то, что так быстро ускользает, не давая и секунды на передышку. Ему остаётся лишь проиграть, ведь для продолжения бега нужен свет, а ему светит лишь луна. Вернее, пытается, не замечая того, что нужна ему далеко не она. Столько глупых метафор, и даже у них не выходит передать весь смысл. В них и вовсе нет смысла. Свет, свет, свет... А в нём есть смысл? Свет хорош тем, что помогает увидеть дорогу вперёд, но иногда она просто поломана, и он тратит свои силы впустую, ведь ты просишь продолжать светить... Он не замечает того, что происходит вокруг, и приходит в себя лишь когда ноги подкашиваются, позволяя ему наконец упасть. Уши звенят от громкого звука, который оказывается хрустом сломанной дверной ручки, которую он слишком нагрузил своим весом. Да в прочем Ричард всё нагрузил собой, держась настолько крепко, что остаётся либо бесконечно держать его, либо просто сломаться, не выдержав тяжести проблем, которые всё продолжают падать. Тело охватывает тревогой, заставляя сжаться в жалких попытках спрятаться от мира, который всё давит и давит, словно пытаясь сломать кости, которые и без того кажутся хрупкими, способными хрустнуть так же просто, как эта чёртова ручка, до которой всё было нормально. Нормально... Нет, всё не было нормально. Никогда не было, и даже не пыталось, ему просто внушили то, что это — норма. Но это не так, абсолютно нет. Люди просто наглые обманщики, которые оправдывают и свои поступки, и поступки других такими глупостями, в которые веришь лишь потому что не хочется кого-то винить. Но в один момент начинаешь. Только вот... Почему-то винит он только себя, хотя эту отвратительно пахнущую кашу заварил кто-то другой, и Ричарду даже не дали приложить к этому руку. Обидно. Настолько обидно, что глаза сами по себе намокают, изливая слёзы прямо на кожу, которая сразу начинает жечь, словно ему и так недостаточно больно. Все эти мысли будто создают туман, в котором он витает без какого-либо ощущения реальности. И лишь когда ноги действительно отрываются от земли приходит осознание, от которого дымка немного рассеивается, позволяя увидеть как плывёт комната, а после почувствовать тёплые руки, держащие его настолько крепко, что веришь лишь в них. Будто они единственное, что правда может удержать его, и никогда не отпустят... Хотя, наверно, и это лишь мечты. Вероятно, ему просто кажется. Очередное глупое наваждение, игры сознания — такого побитого и искривлённого, что оно делает то, что само считает нужным. Хочется просто забыть об этом дне и вернуться в обычную жизнь, в которой есть хоть капля надежды. Но от чего-то ощущение того, что как раньше уже больше не будет бьёт по вискам даже сильнее, чем беспокойно стучащее в груди сердце.