P14 - again

Еще один гребаный P14 в Сильверстоуне, второй год подряд. Въезжая на своей машине в parc ferme, Шарль едва сдерживается, чтобы не закричать от разочарования. Ему хочется ударить руками по приборной панели, вырвать руль и швырнуть его со всей силы в ближайшую стену. Его гонка закончилась в ту секунду, когда команда решила заменить его на слики, после контрольного круга, и с тех пор Шарль расплачивался за это. Сегодняшний день действительно не может быть хуже. Но это не так. Потому что это Шарль и это дождливый гоночный день в Сильверстоуне, и это Scuderia Ferrari, которая была проклятием для Шарля на протяжении последних нескольких лет. Поэтому, конечно, Вселенная находит какой-нибудь способ сделать его день еще хуже. Единственным ярким моментом этой гонки является осознание того, что Нико завоевал свой первый в истории подиум в Формуле-1 после 239 стартов, показав впечатляющий результат на третьей позиции в невероятно сложных условиях. Нико — один из ветеранов гонок, он был яркой фигурой в этом спорте столько, сколько Шарль себя помнит, и он рад за него. Искренне рад за него, потому что Нико — прекрасный парень, и он был добр к Шарлю с тех пор, как монегаск впервые встретился с ним. Поэтому, когда Шарль вылезает из своего ужасного SF-25, подавляя желание взять первый попавшийся длинный и твердый кусок металла и отправиться на машине в город, он намеревается прямиком подойти к Нико и поздравить его. Но слабый проблеск позитива от сегодняшнего дня, радость, которую он испытывает от имени одного из своих коллег, который наконец-то осуществил свою мечту и поднялся на подиум, мгновенно исчезает в тот момент, когда глаза Шарля следят за движением знакомой фигуры в темно-синем костюме, направляющейся к немецкому гонщику. Шарль застывает на месте, наблюдая, как рука Нико сжимает руку Макса, а затем рука в синей перчатке тянется к зеленому шлему, обхватывая то, что могло бы быть его щекой, если бы пластик не отделял руку Макса от его кожи жестом, который выглядит почти интимным. Момент становится еще более интимным — и Шарлю становится невыносимо наблюдать за ним, — когда Нико обеими руками хватается за шлем Макса по бокам. Когда он опускает одну руку, другая скользит к тыльной стороне головы Макса движением, которое сам Шарль проделывал так много раз в прошлом, но без шлема, который отделяет его руку от мягких волос Макса, позволяя его пальцам запутаться в светлых прядях. В его голове возникает образ Нико, делающего то же самое с гонщиком Red Bull, и Шарль обнаруживает, что стискивает зубы и трясет головой, чтобы избавиться от мысленного образа, созданного его мозгом без всякой гребаной причины. Последний гвоздь в крышку гроба рациональности Шарля — становится то, что он видит улыбающиеся глаза Макса с морщинками. Шарль прекрасно понимает, что реагирует слишком остро, потому что Макс и Нико всегда были близки, и Шарль точно знает, что Нико — один из самых близких друзей Макса в спорте. Нико — один из немногих пилотов, который с распростертыми объятиями принял Макса в спорт, когда тот был новичком, и от Шарля не ускользнуло, как много это значило для голландца, потому что много лет назад блондин признался ему, насколько одиноким он себя чувствовал, когда дебютировал в Формуле-1. Именно по этой причине Макс всегда старается изо всех сил, чтобы каждый новичок на стартовой решетке чувствовал себя желанным гостем, его поддерживали и включали в игру. Это одна из тех вещей, которые Шарль любит в нем больше всего. Он знает, что ему абсолютно не о чем беспокоиться, когда дело касается Макса и Нико — или Макса и кого-либо еще, если уж на то пошло. Но разум Шарля сейчас не способен мыслить рационально. Логика ускользает от него, и уверенность, которую Макс всегда давал ему в их отношениях, — это всего лишь тихий шепот в глубине его сознания, когда он стоит там, застыв на месте в parc ferme, размышляя о моменте, который является ничем иным, как невинным моментом между двумя друзьями и коллегами, испытывающими огромное уважение друг к другу. Из-за того, что гоночный день в Сильверстоуне выдался дождливым, его SF-25 — это дерьмо, гоночная стратегия еще хуже, и в этом сезоне она уже слишком часто менялась, а Чарльз второй год подряд находится на 14-м месте. Это становится последней каплей. Мгновение, которое длится всего несколько секунд, кажется, что оно тянется часами, и когда Макс, наконец, отрывается от Нико и направляется к месту своего взвешивания после гонки, на пути которого стоит Шарль, монегаск даже не смотрит Максу в глаза, когда голландец обгоняет его, замедляясь, чтобы что-то сказать. Шарль проносится мимо него, не давая Максу времени произнести ни слова. Он направляется к Нико и не оборачивается, чтобы увидеть, как Макс смотрит ему вслед, без сомнения, широко раскрытыми от крайнего замешательства глазами. Он слишком расстроен, слишком зол, слишком печален, слишком устал, слишком, блядь, зол, чтобы разговаривать с Максом прямо сейчас. Подойдя к Нико, он заставляет себя улыбнуться, пожимает ему руку и поздравляет его так, как он надеется, звучит и выглядит искренне. Нико улыбается ему, Шарль видит это в его глазах, даже если не видит его рта, совершенно не обращая внимания на внутреннее смятение, с которым Шарль сейчас борется, отчасти вызванное самим Нико. Это к лучшему, потому что, несмотря на то, что он борется со своими собственными эмоциями, он по-прежнему прекрасно понимает, что сейчас Нико не заслуживает ничего, кроме радости. Шарль оставляет его наедине с многочисленными поздравлениями, которые все еще ожидают его, и поворачивается, чтобы пойти на свое собственное взвешивание, с облегчением замечая, что Макса нигде не видно. Закончив, Шарль исчезает.

***

Шарль не был уверен, сколько времени прошло с момента окончания гонки, пока не обнаружил, что сидит в своей комнате пилота, чтобы немного побыть наедине с собой, прежде чем отправиться в аэропорт. Его рейс только через несколько часов, так что он не торопится, и, если быть до конца честным, он не хочет сейчас общаться с людьми. Пока нет. Его не должно удивлять, что именно в тот момент, когда ему в голову приходит эта мысль, раздается стук в дверь. Потому что в эти выходные ему чертовски везет. (В этом сезоне, на самом деле.) Дверь все равно открывается, и он знает, кто к нему пришёл, даже если он не поднимает глаз, чтобы посмотреть. — Нет. — устало произносит Шарль, потирая переносицу. — Вот и ты. — раздраженно говорит Макс, входя в комнату и закрывая за собой дверь с тихим щелчком. — Вот и я. — ровным голосом подтверждает Шарль, сидя боком на одном из стульев у маленького столика, спиной к стене, и он почти вздрагивает от самого себя. У него нет причин злиться. Абсолютно никаких. Во всяком случае, не на Макса. И все же… Он не смотрит на Макса, вместо этого притворяясь, что просматривает что-то интересное в своем телефоне. Но он чувствует на себе взгляд голландца и знает, что Макс удивленно поднимает бровь. — Мне жаль, что у тебя была такая дерьмовая гонка. — искренне говорит Макс. Шарль фыркает. — Мне жаль, что твою машину развернуло и ты потерял второе место, — парирует он. Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макс пожимает плечами. — Всякое случается. — отвечает он, прислоняясь спиной к двери позади себя и складывая руки на груди. — Так ты собираешься рассказать мне, почему ты на меня злишься, или просто собираешься дуться из-за этого весь вечер? Шарль издает тихий стон, проводя рукой по лицу. — Я не злюсь на тебя, — настаивает он, врёт сквозь зубы. Он встречается взглядом с Максом, и голландец бросает на него острый взгляд. — Не злишься? — спрашивает он, и в его голосе слышится сомнение. Он указывает на Шарля рукой. — Хочешь попробовать сказать это самому себе? Шарль прищуривается, впиваясь в него взглядом, но продолжает молчать. Макс закатывает глаза. — Ты не единственный, у кого была неудачная гонка, Шарли. Пожалуйста, не заставляй меня копаться в твоей голове прямо сейчас. Монегаск еще какое-то время пристально смотрит на него. Но усталость в глазах Макса заставляет что-то в нем смягчиться, хотя бы немного. Он отводит взгляд, обдумывая варианты. Он мог бы солгать и добиться того, чтобы настроение между ними оставалось кислым по крайней мере до конца вечера, если не дольше. Или же он мог бы сказать правду и разобраться с последствиями прямо сейчас. — Вы с Нико, несомненно, выглядели мило, — выдавливает он из себя и буквально прыскает ядом. Волна стыда захлестывает его, когда эти слова слетают с его губ. Макс моргает, глядя на него, и в его ледяных голубых глазах отражается множество разных эмоций. Замешательство, неверие, гнев, печаль, уныние, сочувствие и, наконец, понимание. Он вздыхает. — Ты действительно против того, чтобы я поздравил одного из моих самых близких друзей с его первым в истории подиумом? — начинает Макс, растягивая слова, чтобы Шарль осознал, насколько нелепо это звучит, наблюдая, как монегаск сжимает челюсти. — …или это из-за того, что ты второй раз подряд финишировал без очков, а твоя команда в очередной раз испортила стратегию? Услышанное активизирует рациональную часть его мозга, и он быстро успокаивается, прислоняясь спиной к стене позади себя и медленно выдыхая. Он опускает голову, уставившись в пол у себя под ногами. Будь проклят Макс Ферстаппен, его гребаная логика и его врожденная способность понимать, как работает мозг Шарля, даже без того, чтобы брюнету приходилось ему это объяснять. — Так я и думал, — делает предположение Макс, когда Шарль продолжает молчать, расцепляет руки и отталкивается от стены. Он делает несколько шагов, чтобы сократить расстояние между ними, и приседает перед монегаском. Макс смотрит на него снизу вверх со своего места на полу, наклонив голову. Он кладет руки Шарлю на бедра и нежно сжимает их. Напряжение, которое Шарль сдерживал в своей груди последние несколько часов, наконец-то начинает немного спадать, когда его зеленые глаза встречаются с прекрасными голубыми глазами Макса. — Ты знаешь, что для меня больше никого нет. Ты — это все, что мне нужно, Шарли. Ты всегда был таким особенным для меня, — говорит ему Макс мягким голосом, который, как он знает, блондин использует только для него. И Макс прав, Шарль действительно это знает. Знает, что с тех пор, как они начали встречаться более трех лет назад, для Макса больше никого не существует. Точно так же, как и для Шарля. Но Макс также знает, что иногда Шарлю просто нужно напомнить — просто нужно услышать, как Макс повторяет то, что они оба чертовски хорошо знают, просто чтобы облегчить то смятение, которое иногда возникает у него в голове. На самом деле, это мелочь. Та, которая Максу абсолютно ничего не стоит, и та, которая для Шарля значит все. Это, конечно, не стирает ни сегодняшнее разочарование, ни боль от всего сезона в целом. Даже Макс не обладает такой мощью. Но это делает все остальное — все, что не относится к Максу, — легче переносимым. Шарль облегченно вздыхает, наклоняясь чуть ниже, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Макса. Это мягкое и медленное прикосновение, знакомое прикосновение губ, когда Макс проводит языком по нижней губе в молчаливой просьбе о доступе к его рту, который Шарль немедленно предоставляет ему. В этом нет ни настойчивости, ни агрессии, ни безумного желания чего-то большего. Шарль знает, что это произойдет позже, когда они вернутся в Монако и надежно укроются в его квартире. Но когда язык Макса соприкасается с его языком, из горла Шарля все равно вырывается тихий стон, и руки Макса скользят вверх по его бедрам, чтобы удержать его, в то время как руки монегаска зарываются в волосы Макса, нежно теребя пряди, просто чтобы он мог слышать это тихое урчание голландца, когда Шарль играет с его волосами. Поцелуй длится целую минуту, прежде чем Шарль медленно отстраняется и в последний раз чмокает Макса в губы в качестве прощального подарка. — Я не уверен, что Ferrari — это мое будущее, — тихо признается Шарля, глядя на Макса сверху вниз. Голландец ловит его взгляд и кивает. — Я не уверен, что Red Bull — моё, — отвечает он, и Шарль понимает, что это первый раз, когда он произносит эти слова вслух. Но, к его удивлению, Макс не выглядит таким уж расстроенным из-за этого. Потому что, в конце концов, Макс — победитель, и если команда больше не может позволить ему продолжать стоять на первой ступеньке подиума, у него нет причин оставаться с ними. И Шарль начинает понимать, что ему, возможно, действительно придется отказаться от своей непоколебимой преданности Ferrari, если он тоже хочет добиться того, чего добился Макс, — если он хочет выигрывать чемпионаты. Если он сам хочет оставаться победителем. Что он и делает. Шарль кивает. — Но я точно знаю, что мое будущее — это ты, — продолжает Макс, одаривая Шарля одной из своих ослепительных улыбок — той, от которой у его глаз появляются морщинки, той, которая могла бы осветить маленький город. Той, которую Шарль любит больше всего на свете. И Шарль улыбается ему в ответ, не в силах остановиться, его сердце радостно трепещет в груди — так всегда бывает, когда Макс говорит подобные вещи. Когда Макс обещает ему вечность.        — И ты моё, — говорит в ответ Шарль, убирая руку с волос Макса, чтобы обхватить его лицо, проводя большим пальцем по скуле. Макс поворачивает голову, чтобы поцеловать ладонь Шарля, прежде чем снова обратить свое внимание на лицо своего парня. — Ты чертовски прав, — твердо говорит он, сжимая бедра монегаска, прежде чем подняться на ноги. Он делает небольшой шаг назад, протягивает руку и проводит пальцами по кудрявым волосам, теребя пряди у корней. Монегаск вздрагивает от этого ощущения, глядя на Макса потемневшими глазами. Макс подмигивает ему. — Я заставлю тебя доказать мне это, когда мы вернемся домой, — обещает он тихим голосом, в то время как его пальцы снова теребят волосы Шарля, а язык облизывает нижнюю губу. Шарль следит за его движениями глазами, не в силах подавить еще одну дрожь от этого обещания. Он кивает, глаза его сияют. Макс медленно убирает руку и делает еще один шаг к двери, подальше от монегаска. — Нико летит с нами обратно. Я пообещал ему, что мы отпразднуем его подиум во время полета, — сообщает ему Макс. Шарль игриво прищуривает глаза, изображая раздражение, которое было бы гораздо искренним, если бы Макс зашел в его водительскую комнату и сообщил именно эту пикантную информацию раньше. — Он не займет мое место рядом с тобой, — возмущенно говорит ему Шарль, выпрямляясь на своем месте и упрямо выпячивая подбородок. Макс фыркает на него. — Не волнуйся, малыш, — растягивая слова, говорит Макс, отступая еще на шаг. Он берется за дверную ручку, не сводя глаз с Шарля. — Даже если он сядет на твоё место раньше тебя, ты всегда можешь просто посидеть у меня на коленях. Ну, знаешь, чтобы пометить свою территорию. Шарль хмыкает, обдумывая такую перспективу. Затем, спустя мгновение, коротко кивает. — Он может занять мое место, — полушутя объявляет он. Макс с широкой улыбкой распахивает дверь. — Я знал, что ты посмотришь на это с моей точки зрения, — дразнит он. Он бросает на Шарля выразительный взгляд, когда тот все еще сидит в расстегнутом спортивном костюме, завязанном на бедрах, и в огнеупорных штанах, прежде чем взглянуть на часы. — А теперь тебе лучше поторопиться, иначе мы улетим без тебя. Шарль изумленно смотрит на него. — Ты бы не посмел. Подмигивание Макса звучит еще более зловеще, чем его слова. — Ты действительно хочешь проверить? — с вызовом бросает он, выходя из комнаты одной ногой и поднимая бровь. Шарль с трудом поднимается на ноги, стягивая с себя спортивный костюм и чуть не путается в нем при этом. Дверь за Максом со щелчком закрывается, но Шарль слышит его удаляющийся смех сквозь стену, и этот звук согревает его до глубины души. — Придурок, — бормочет он, ни к кому не обращаясь, кроме как к самому себе, когда ему, наконец, удается снять спортивный костюм. Но, произнося это, он не может сдержать улыбку.

***

Шарль прибывает в аэропорт с пятнадцатиминутным опозданием, но частный самолет Макса все еще ждет его там. Как монегаск и предполагал, так оно и будет. И вдруг дождливый гоночный день, и финиш на 14-й позиции в Сильверстоуне — это последнее, о чем он думает. Именно так, как Шарль и предполагал.