Упасть лицом в грязь.

Сентябрь — это время, когда всё живое будто умирает дважды. Сначала на виду, в серой мокрой слякоти, а потом внутри, когда холод и тоска затягивают сердце в беспросветную бездну. Это не просто месяц , это ощущение гниения, разложения и неизбежного упадка, от которого воротит и хочется бежать, но некуда. Этот месяц приносил ещё больше разочарований в жизни, особенно когда ты, тот самый подросток, который никому не нужен. Нет ни друзей, ни тех, с кем можно было бы поговорить по-настоящему. Ты одинок, твоими спутниками становятся книги, а частичкой тебя становятся уродливые очки, не раз пострадавшие от "случайных" ударов мячом. Именно так и происходило с таким персонажем как Куромаку. Он парень с волосами серыми, словно у старика, бледной кожей и уродливыми веснушками, которые словно отмечали каждую его неудачу. Он лениво шагал домой, вялым потоком мыслей погруженный в серость осеннего вечера. Под ногами хрустели сухие листья, этот мерзкий, хрустящий звук раздражал до дрожи, словно мелкая заноза в нерве, которая звонко отдавалась в ушах. Не меньше раздражения вызывал и его одноклассник с компанией — типичные хулиганы, чья наглость и бессмысленная жестокость тяготили воздух вокруг. И все эти чертовы страпилы — нескончаемая головная боль, заставляющая думать, стоит ли злорадствовать или тихо завидовать их беззаботной жестокости. Позавчера их конфликт достиг предела, ссора была такой громкой и неприятной, что дошла до директора. Из-за этого Теодора и его мерзкой свиты авторитет Куромаку среди учителей пошатнулся. Те привыкли считать его примером сдержанности и достоинства, полагая, что он просто проигнорирует эту компанию. Но Куромаку не стал отступать. Он ответил так, как не ожидали ни они, ни взрослые... И итоги той ссоры все еще висят тенью над ним, холодным напоминанием о гранях, которые лучше не переступать. Вспоминая это, настроение юноши упало до самой бездны. Голова тяжело склонялась вниз, а шаги становились всё медленнее. Сегодня Куромаку работал, словно безумец — истощённый и сдёрнутый до предела. Его привычная дорога домой словно проклятая петля, что вновь и вновь тянет его в одно и то же место. Он мельком взглянул в сторону гаражей, и едва заметный порыв заставил задуматься: а что, если свернуть? Один раз , и что такого? Одно незначительное отклонение. Но уже в следующую секунду холодок сожаления пробежал по спине. Ах Куро, как же ты ошибаешься… Там, куда он направлялся, тянулись ряды старых, облупленных гаражей — место, о котором учителя предпочитали говорить шёпотом, если вообще упоминали. Формально — вход туда был запрещён: якобы «в целях безопасности», «ради блага учеников». О, как трогательно. Разумеется, никто этих предостережений всерьёз не воспринимал. Особенно старшеклассники. Они собирались там в этой вонючей бетонной кишке — чтобы курить дешёвый табак, драться с особой животной грацией или просто пить что попало из липких бутылок, пока кто-то у них за спиной блюёт в чёрную щель между гаражами. Кто-то один. Кто-то с компанией. Без разницы. Куромаку туда не ходил. Никогда. И, пожалуй, это многое о нём говорит. Решившись, Куромаку всё же двинулся в ту сторону, надеясь благополучно добраться домой и не опоздать на кружок. Как только он вошёл, в нос ударил резкий запах алкоголя и сигаретного дыма. Это мгновенно вызвало у него неприятные ощущения, и он отступил чуть в сторону. Но время не ждёт — нужно было идти дальше. Он уверенно шагнул вперёд, при этом не переставая оглядываться по сторонам. Вдруг резкий звук голоса заставил его резко обернуться — смех, тихий и ехидный. Или как ещё назвать это уродливое проявление? Но, увидев, что позади никого нет, Куромаку облегчённо выдохнул и продолжил путь. Звук голосов становился всё громче, и вскоре чуть дальше впереди он заметил узкий проход, настолько тесный, что даже ему бы пришлось пробираться боком. — Ну что ж, — подумал он, — придётся так. Только он сделал шаг, как боковым зрением уловил ту самую компанию, что время от времени хихикала над словами Беки, затягиваясь дымом сигарет. Их было четверо. К счастью, Куромаку ещё не заметили. И у него оставался лишь один выход — собрать волю в кулак и ретироваться назад. Если бы эти ребята его увидели, наверняка начался бы поток насмешек, издёвок и доёбываний. Этого Куромаку категорически не хотелось , лишний стресс ни к чему. Он уже почти повернулся, чтобы уйти, когда под ногами послышался хруст сухих листьев. Один из подростков поднял голову и взглянул в его сторону. — Пх… Смотрите-ка, кто к нам пожаловал..—с издёвкой произнёс Теодор, тонкие губы его растянулись в язвительной улыбке, от которой у Куромаку непроизвольно дернулся глаз. Трое остальных последовали примеру Теда, устремив взгляды в сторону нового гостя. — А разве хорошие ребята в это время не должны сидеть дома, зубрить параграфы? — с едкой улыбкой бросил светловолосый парень, которого в их компании прозвали просто Блондинчик. — Эй, Маку, не хочешь присоединиться? Или тебе до сих пор не надоело тусоваться со своей мамашей? — добавил толстый парень, которого даже вне их круга звали либо «Горшок» — из-за странной прически, либо просто лох, и суть прозвища полностью соответствовала действительности. Бектур, или просто Бека, с издевкой толкнул толстяка в бок: — Придурок, она ж у него сдохла лет восемь назад. Хихот прокатился по компании. Куромаку, услышав мерзкие издёвки в адрес покойной матери, с холодной угрозой в голосе ответил: — Вы бы лучше в собственных семьях порядок навели… И словно кто-то невидимый нажал на некий триггер — воздух вокруг будто потяжелел. В этой моментной тишине в каждом из них что-то надломилось, но никто не осмелился сказать ни слова. — Так мы же вроде бы просто озвучили факт..разве не так?..— с насмешкой протянул Тед, медленно приближаясь к нему, нарушая гнетущую тишину. — Д-ДА ПОШЛИ ВЫ НАХУЙ! — срываясь на крик, выпалил Куромаку, ударив Теда в живот. Не слишком сильно — вряд ли это сравнимо с тем, как вскоре тот швырнул его на грязный пол, — но всё же достаточно больно. Куромаку рухнул на склизкую землю, и сначала не мог подняться: удар был настолько грубым, что боль проникала до самых костей, обволакивая тело ледяным жаром унижения. Подняв глаза, он увидел, как эти подонки с жадными, грязными глазами замкнули круг вокруг него. — Какая же прелесть… ~ — протянул Бека, наклонившись, и с явным презрением схватил Куромаку за подбородок, сжимая кожу как бы в предупреждение. — Р-руки свои убери...— выдохнул Куромаку, отчаянно стараясь оттолкнуть их от себя, его голос звучал хрипло, но твердо. Бека резко, почти с раздражением, отбросил голову Куромаку назад — как выброшенную вещь, которая посмела сопротивляться. Куромаку, конечно, попытался подняться, хоть как-то сбежать, вырваться из этого кошмара, зацепиться за шанс, пока не поздно. Он уже оперся ладонью о землю, готовясь подняться — но тут же почувствовал, как чья-то тяжёлая подошва вдавила его кисть в пыль и мелкие камни. Это был Теодор. — Агх… — вырвалось из него болезненно. Он снова упал, лицом в грязь. И тут, словно по сигналу, раздался тот самый мерзкий, истеричный смех — скрипучий, фальшивый, липкий, как плесень. Блондинчик и Горшок захихикали с такой неестественной радостью, что даже Бека с Теодором, кажется, на миг поморщились. Этот смех прервал сам Бека. Он наклонился к Куромаку, схватил его за волосы с такой силой, что тот выдохнул сквозь стиснутые зубы. Подтащив его ближе, Бека прищурился а Теодор с отвращением процедил: — Ну и урод… Вся их компания, как по команде, разразилась хохотом. Без радости. Без души. Смех, которым смеются те, у кого внутри, только гниль и пустота. — П-прошу… о-отпустите… — жалобно выдохнул Куромаку, еле дыша, будто язык заплетался от страха. Он попытался положить дрожащую ладонь на руку Беки — ту самую, что с маниакальной настойчивостью вцепилась в его волосы, словно хотела вырвать их с корнями, выскрести до самой кожи, оставить кровавую плешь. — ХППХ, пацаны, он извиняется, АХАХ, лох, — заржал, перекошенный на один бок жердяй. Толпа обернулась к нему с недоумением. Взгляды были красноречивыми — мол, ты совсем, что ли идиот? С хохотом у него вышло слабо, затих, проглотил собственное гыканье. Бека со злостью толкнул голову Куромаку вниз — она глухо стукнулась об землю. — Тварь, — процедил он, и с глухим шлепком пнул того под рёбра. Этого оказалось достаточно, чтобы остальные "вдохновились". Они окружили Куромаку. Ботинки начали врезаться в его тело. Сухие удары, приглушённые одеждой и плотью. Где-то кто-то посмеивался, кто-то делал фото. Один вслух гадал, как у него лицо получится на снимке. Было в этом зрелище что-то гнилое, как будто наблюдаешь, как сдувается грязный кожаный мяч, а из дыр сочится не воздух — а что-то розово-серое, мокрое, человеческое. Куромаку валялся в этой грязи, весь пропитанный потом и пылью, его спина и не только были покрыты липкой, засохшей мерзостью. Глаза его были прикрыты, а сломанные очки, разбитые Теодором, лежали рядом — словно безжизненные осколки обломков прошлого. Он казался окончательно выжатым, обессиленным до предела, настолько беспомощным, что даже подняться казалось невыполнимой задачей. — Чёрт… как же это мерзко и отталкивающе, — подумал Бека, с холодным, равнодушным интересом. — Но, чёрт возьми, это выглядит настолько сексуально... Здесь, в этой удушающей, грязной смеси бессилия и унижения, была какая-то мерзкая, извращённая красота, такая..холодная и жестокая, словно лезвие, пробивающее кожу и душу одновременно. — Слушай, Маку... Ты какой-то… грязный, — протянул Бека, наклоняясь к нему с лёгкой издёвкой. — Давай-ка лучше снимем с тебя эту одежду, — добавил он с ехидным тоном, словно предвкушая удовольствие. Бактур потянулся к его рубашке, ловко развязывая галстук, и в этот момент Куромаку внезапно оживился, пытаясь вырваться: — Н-нет! Не смей!.. Но Бека перебил его холодно и безапелляционно: — Решать уже не тебе, сучка.. Он сжал горло Куромаку с таким насилием, что тот с трудом смог лишь хрипеть, сдавленный и беззащитный, словно в ловушке собственного страха и боли. Куромаку вовсе не собирался так просто подчиниться и раствориться в том, что происходило. Его тело дергалось, с последней отчаянной попыткой он даже укусил Беку. Бектур в этот момент понял, если продолжать в таком темпе, то нормального акта из этого не выйдет. Он взглянул на Блондинчика, тот встретил его взгляд, и в его глазах мелькнула злая искорка. «Хм… неплохо, можно и присоединиться», — подумал блондин с ехидной улыбкой, словно собачка, подбежавшая к хозяину, он стал нависать над Куромаку. Хватая его за запястье, Блондинчик сдавил пальцы до боли, холодно и безжалостно. Вдруг в этот грязный круг захотел влезть и Горшок: — Р-ребята… а можно я с вами? Но телефон вдруг резко зазвонил, и раздался ленивый, пропитанный равнодушием голос Теодора, который курил, не поднимая взгляда: — Сначала у мамаши своей спроси. Толстяк с тихим ворчанием подумал про себя: —Вот черт… Конечно, не ответить было бы верхом неблагодарности — в конце концов, это всё-таки мать. Толстяк поспешно снял трубку, уставившись в куда то в даль с выражением полупаники. — Д-да, мам?.. — выдавил он с преувеличенной почтительностью в голосе. Тем временем блондин, желая продлить спектакль, словно артист на последнем акте пошлой пьесы, приподнял рубашку Куро и с ленцой надавил на его сосок. — А-агх… — сдавленно вырвалось у серого. Он инстинктивно откинул голову назад, а затем сам не замечая, почти животным движением закинул её на плечо блондина, что вжимался в него сзади. Нос утонул в его шее, горячее дыхание коснулось кожи. Откуда-то сбоку, как паразит, вылупился тихий, противный смешок Теодора он наблюдал за всем этим с отстранённой ухмылкой, словно дегустатор гнили. Толстяк, в попытке сохранить лицо и не сдохнуть от стыда, сделал шаг в сторону ,телефон всё ещё был у уха, голос матери звучал фоном, как жужжание мухи в жаркой комнате. Он лепетал что-то бессмысленное, запинаясь, стараясь замаскировать реальность под удобную ложь. Он ушёл куда-то дальше, и слава богу , только мешался под ногами, как ненужный предмет в тесном помещении. Бека вновь повернулся к Куромаку. Без особой спешки расстегнул ремень, державший штаны, которые давно и без того сползали с бедер, будто сами стремились избавиться от своего хозяина. Ремень он использовал с практичностью мясника — перетянул им запястья Куромаку, туго, без сантиментов, как будто завязывал мешок с падалью. Всё же нельзя было быть уверенным, что этот светловолосый придурок способен удержать Куромаку — вдруг вырвется, задергается, испортит процесс. Наконец Бека сдернул с него брюки, обнажив бледные, худые, дрожащие ноги, покрытые фиолетовыми синяками — отпечатками ремня, оставшимися словно клеймо на беззащитной коже. Смуглая рука Беки скользнула по бедру Куромаку, провоцируя судорожный дрожь, пробегавшую по всему телу. Взгляд Беки искривился мерзкой, издевательской ухмылкой — бездушной и холодной, как осколок льда. Он резко сжал ногу, словно испытывая удовольствие от боли, и, приподняв её чуть выше будто разглядывая товар на рынке, с насмешкой произнёс: — О, взгляните-ка… Папаша-то, оказывается, учит своего наследника вежливости… Они хихикнули, словно двое извращенцев, наслаждающихся чужим страданием. — Теперь нам ясно, как его в семье ценят, — добавил бледный блондин с едкой улыбкой, голос его звучал словно холодный плевок. Бека нажал на один из синяков, вызвав у Куромаку невольный вздох боли. — П-прекратите… — с дрожью и слезами в глазах умолял Куромаку, но Бека, словно не слыша, схватил его за волосы, резко поставил на колени и прижал его нос к своему паху. — А теперь повторяй всё то, что твоя мамаша делала твоему отцу..— холодно, безжалостно проговорил он. В глазах Куромаку застлалась мутная рябь. Нет, такого он себе не позволял — он ещё не опустился до такого дна. — Сам себе соси, придурок... — вырвалось с тихой горечью, словно попытка сохранить остатки достоинства. И в тот же миг крепкая рука резко схватила его за волосы, резко дернув назад. — ДА БЛЯДЬ, ПОБЫСТРЕЕ! Я ТАК ЖЕ ХОЧУ! — нетерпеливо и хрипло затрепетал блондин, словно зверь, стеснённый в клетке, готовый рвануться наружу. Бека, не церемонясь, расстегнул ширинку брюк, и с лёгким, почти издевательским движением опустил штаны вместе с нижним бельём, обнажив вздымающийся в напряжении половой орган. Боже мой... Как же стыдно... — мелькнула тихая, почти беззвучная мысль в голове Куромаку. Голову его резко приблизили к члену, а затем, без малейшей жалости, блондинчик грубо распахнул ему рот, без всякого предупреждения вталкивая туда раскалённый половой орган Беки. Всё происходило словно в замедленной, мрачной тени, где чувства растворялись в холодной бездне унижения и бессилия. Следующие пятнадцать минут превратились для Куромаку в нечто, больше похожее на карикатуру на ад, чем на сам ад. Его прижимали к полу так грубо, будто тело было не телом, а просто половой тряпкой, несущественным мешком из мяса и хрипа. Щипки оставляли на коже островки жгучей боли, и каждый жест будто был продуман, чтобы быть одновременно насмешкой и пыткой. Чужой член бессовестно тыкался в самое горло, вызывая рвотные позывы и судороги, которые не интересовали никого, кроме как как эстетика насилия. Сзади один из них, белобрысый, прижимал Куромаку за затылок, удерживая его голову в нужной позиции. Бека же действовал хищно, с методичной жестокостью, как будто исполнял ритуал. Тед почти не участвовал физически , зато не скупился на словесные унижения, язвительные и точные, как иглы. Горшок, к слову, уже вернулся , но к действу его не допустили. Хуй у него маловат для токого. Куромаку пытался сопротивляться — жалко, и обречённо. Любая попытка издать хотя бы всхлип завершалась или пощёчиной, или тем, как белобрысый зарывался пальцами в его волосы и тянул назад, будто хотел вырвать клоки вместе с памятью. Кончил первым Бека — прямо в рот, без церемоний. Белёсая слизь вытекала из уголков рта, размазываясь по подбородку и стекала на мятую, грязную рубашку. Куромаку не мог её ни проглотить, ни выплюнуть — он онемел, как будто язык и горло перестали принадлежать ему. В голове не было ни мыслей, ни слов. Только шум. Его безжалостно отбросили назад на Землю, словно грязную беззащитную тварь. Теперь настала очередь Блондинчика. Он наклонился над ним, изучая, действительно ли тот превратился в беспомощную тень самого себя. Убедившись в этом, белобрысый гад медленно, раздвинул ему ноги и расположился между ними. Куромаку слабо сопротивлялся, пытаясь вырваться, но внезапно Бектур грубо преградил ему путь и поцеловал в губы, заставляя замолчать. Тем временем белокурый без тени сомнения снял с него грязные и порванные трусы — белоснежные, как символ утраченной невинности. Длинные пальцы нежно, но властно провели по его узкому входу. Поглядев на оголённое тело, Блондин невольно улыбнулся. Такой хрупкий, такой чистый... ещё никто не посмел вторгнуться сюда. Он не стал терять время на подготовку — слишком уж всё торопилось, сжималось, давило. Потому вошёл в него резко, грубо, без тени снисхождения, как ржавый лом в плоть. Куромаку выгнулся, будто судорога прошла по позвоночнику: боль была дикая, режущая, глухая, как железо по стеклу. Крик рвался из груди — но ему не дали выйти. Один удар сильный, быстрый, по лицу — и рот захлопнулся, будто дверь в подвал. Блондин , получал удовольствие. Без капли жалости, без паузы, без души он трахал бедного ботаника так, словно пытался выдавить из него не просто стоны, а само существование. В конце концов, он кончил в него — глубоко, грязно, оставив внутри тепло, которое не грело, а жгло. Куромаку уже не чувствовал себя человеком. Он был выжат до последней жилы, до последней капли — весь в поту, боли и мутном сознании. Зрение почти не работало: всё в расплывчатом мыле, в бликах, в слезах. Рот остался приоткрытым, слишком слаб, чтобы его закрыть. И тут подошёл Тед. Он увидел этот полураспахнутый рот — как приглашение, как издевку. Достав сигарету, не сказав ни слова, он прижал её к языку Куромаку. С шипением, с вонью горелой плоти и с ехидной усмешкой наблюдал, как тот скрючивался, хрипел, морщился от невыносимой жгучей боли. Его поднял на руки Бека. Без особой причины — просто захотелось. Плотоядная ухмылка тронула губы, алый румянец ещё тлел на скулах, пока Куромаку, безвольный и опустошённый, повис в его руках, словно тряпичная кукла, не способная ни двинуться, ни вскрикнуть. Но почему он всё ещё не потеряп сознание? Ответ отвратительно прост: ему просто не позволили. На него кричали. Его били. Расцарапывали кожу до мяса. Поддерживали его разум в мучительном напряжении, будто сознание хрупкий канат над бездной, по которому его гнали хлыстами боли. Вдруг, без предупреждения, Бека разжал руки. Тело Куромаку рухнуло вниз. Холодная, пронзительно-влажная земля приняла его с радушием мертвецкой плоти. — Ладно. Пошлите, поздно уже — лениво бросил Тед, харкнул сверху на лежащего и, не изменяя выражения лица, пнул его напоследок. Просто. Как точка в конце предложения. Завершение акта. Трое растворились в темноте. А Куромаку остался лежать, тихо, среди грязи и сырости. The end