Смолтоки

      Коноха ненавидит смолтоки. Люди ошибочно полагают, что Коноха от них в восторге.       Нет, в смолтоках нет ничего плохого. Это важный социальный инструмент, который помогает людям чувствовать себя комфортнее в общении. Но лучше не говорить ничего, чем врать.       «Как ты?» — «О, я в порядке, а ты?»       На самом деле, я не знаю. В последний раз я чувствовал себя отвратительно. Это было вчера.       «Сегодня отличная погода, не правда ли?» — «Согласен, да»       Какая, к чёрту, погода? Жарко, душно. Это, по-твоему, отличная погода? Посмотри на мои плечи и руки — вся кожа обгорела и болит. Я словно рептилия в период линьки.       «А что тебе нравится?» — «Я люблю играть в волейбол»       Но сейчас играю не так часто. Больше как любитель.       Знаешь, я не самый приметный игрок на площадке, и люди часто говорят, что я хорош во всём, но по чуть-чуть. Даже не знаю, это хорошо или плохо. Не думаешь, что звучит обидно?       Я, может, был бы и рад стать лучшим в чём-то одном.       Смолтоки как лёгкая форма лицемерия.       Коноха улыбается натянуто, пресно. У него на губах сплошные корочки да трещины, потому что кожу сушит. Он не контролирует себя, кусает губы снова и снова, отплёвывается от вкуса крови во рту и облизывается. Будто это поможет.       Щёки особенно болят от неловких улыбок, когда Бокуто в лоб спрашивает: «А что с Дайшо?».       «Всё же было хорошо… Вы снова поссорились?»       Мы расстались, чувак.       Прошло два месяца.       Доброе утро.       Последние полгода были как в тумане. Ссоры, разногласия, молчание — Конохе не хватило бы пальцев на руках и ногах, чтобы перечислить всё, что между ними происходило. Из неприятного. Из приятного, по скромному мнению Акааши, — это их расставание.       — Зачем тебе это? — устало выдыхает Акааши, когда Коноха открывает новую бутылку пива.       Он ненавидит алкоголь, но в фильмах и сериалах часто романтизируют такие вещи. Например, нажраться как скотина после расставания с любимым человеком. Коноха не сентиментальный, заливаться слезами и соплями не собирается, но язык развязывается только под светлым нефильтрованным.       — Других парней не существует?       — С Дайшо было по-другому, — качает головой Коноха. — Просто характерами не сошлись.       — Это ты так пытаешься оправдать… что? Ты даже не веришь в то, что говоришь. И не смотри на меня таким взглядом. Он бы сработал на Бокуто, но не на мне.       — Почему ты включаешь своего внутреннего психолога тогда, когда не надо? — хмыкает Коноха. — Меня это бесит. Не разговаривай со мной. Не упоминай Дайшо. И не трогай моё пиво.       Акааши не разговаривает с ним, не упоминает Дайшо и не трогает его пиво ровно до момента, пока Коноха не тянется за барной картой, чтобы заказать ещё.       С Дайшо они пересекаются редко. А основном, на общих мероприятиях от университета и в спортивном комплексе. Коноха ни за что не признается себе, что всё ещё бросает взгляды украдкой.       Дайшо на него не смотрит. Демонстративно перед собой, только вперёд. Будто, если повернётся, сломает себе что-нибудь. Коноха почти не бесится: так даже проще. Не реагировать, не обращать внимание, делать вид, что кого-то не существует.       Ещё до того, как они вступили в отношения, Коноха неосторожно подумал: что, если мы не справимся?       Что, если не сойдёмся характерами?       Что, если мы расстанемся?       Внутренний голос капал ему на мозги: если вы расстанетесь, ты будешь страдать.       Ты пожалеешь, что вообще связался с ним.       Ты будешь проклинать себя, свою слабость перед чувствами.       Ты разочаруешься в своей первой любви, понимаешь?       Коноха закрывает глаза, делает музыку в наушниках громче, шумно выдыхает через рот. Всё, что происходит, это полное дерьмо, дерьмище, и он не имеет к этому никакого отношения.       Он тоже умеет притворяться.       *       Иногда Коноха просыпается посреди ночи в холодном поту.       Панические атаки были неотъемлемой частью его жизни. Особенно после того, как он признался родителям, что трахаться с мальчиками ему нравилось больше, чем с девочками.       Тяжёлый взгляд, за которым следует звонкая пощёчина.       Коноха до сих пор помнит жжение на лице, ровно как и стыд — по щекам, ушам и шее.       Он покрывается красными пятнами, когда видит в глазах матери застывшие слёзы, и улыбается через силу. Отец на него не смотрит вовсе: молча уходит в другую комнату, бесшумно закрывает за собой дверь.       «Акинори, ты должен понимать, что это — не отлично. Это средненько. Тебе нужно выделиться, запомниться. Помни про характеристику»       «Ты — позор семьи. Если попадёшься мне на глаза, я за себя не отвечаю»       «Послушай, дорогой, может, ты хочешь жить самостоятельно? Давай мы найдём тебе комнату, или даже квартиру?»       Коноха соглашается на всё молча. Не попадается на глаза, не разговаривает громче установленного звука и перестаёт улыбаться. В родном доме становится ужасно холодно и неуютно, и он выдыхает почти облегчённо, когда заселяется в небольшую, но уютную квартиру в двадцати минутах езды от университета.       От помощи он отказывается, когда находит подработку и получает свои первые деньги. Он выматывает себя до победного, теряет сознание из-за жуткого переутомления, вырубается от одного прикосновения к подушке, но всё равно чувствует себя лучше и даже счастливее.       Осуждение преследовало его.       Стояло за спинами незнакомцев неподвижно, молчаливо.       Скрывалось за жестами, взглядами, в изгибе губ, выразительном изломе бровей, и Коноха терялся, улыбаясь криво, нервно.       Он не понимал, почему дыхание так перехватывает, почему конечности немеют.       Почему чувствует себя так, будто вышвырнут в другую реальность, на другую планету, где нет никаких условий для человеческой жизни.       Когда он просыпается в холодном поту, то слепо трогает дрожащей ладонью простынь. Пусто, холодно. Коноха медленно открывает глаза и шумно выдыхает через рот.       Раз, два.       Вдох, выдох.       Справляться с приступами становится чем-то… привычным.       Даже находясь среди людей, мало кто поймёт, что с Конохой что-то не так. Он не любит привлекать к себе внимание, не любит беспокоить людей по… пустякам.       Про панические атаки знают всего два человека: Акааши и Дайшо. И если Акааши следует строго по инструкции «что делать, если вы стали свидетелем панической атаки у человека», то Дайшо… у Дайшо другие методы.       — Твою мать, Коноха, — Дайшо хмурится пуще прежнего и крепко держит Коноху за плечо, пытается установить зрительный контакт, но взгляд у него пустой, потерянный. Коноха смотрит сквозь Дайшо, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Губы бледные, сухие, в корочках. — Посмотри на меня. Ну же.       Дайшо встряхивает его, и Коноха медленно моргает. И действительно смотрит: испуганно, так, будто вот-вот умрёт. Будто всё, что ему остаётся, это исповедаться перед Богом. Горло и лёгкие сдавливает до боли, Коноха опускает голову вниз и сипло втягивает воздух. Сердце бьётся громко, сильно, прям по рёбрам, больно на физическом уровне.       — Посмотри, — настойчиво просит Дайшо и встряхивает Коноху повторно. Когда это не работает, он обхватывает ладонями его лицо и тянет наверх, затем одну руку перемещает на шею и несильно впивается короткими ногтями в кожу на затылке. — Слушай мой голос, Коноха.       — Это не… работает, — беспомощно выдавливает Коноха и чувствует, как из-за волны необъяснимого страха щиплет в глазах.       Страшно, страшно, страшно.       Повсюду смотрят, люди смотрят, они знают, они не принимают его, осуждают также, как и родители.       Ему нигде нет места.       Ему лучше не существовать в этом мире.       — Мне так страшно…       Тогда Дайшо поступает вопреки инструкциям, которых придерживается Акааши Кейджи: он целует Коноху.       Сначала осторожно, проходясь языком по сухим губам, прикрывает глаза, углубляет поцелуй на несколько секунд и отстраняется, чтобы оставить короткий чмок в уголке губ.       Они соприкасаются лбами друг с другом, Дайшо смотрит пристально, глаза в глаза, и Коноха чувствует ненормальное облегчение.       Тревожные голоса меркнут, напряжение в мышцах растворяется, растекается слабостью по венам, колени подкашиваются, и он обессилено тычется Дайшо носом в изгиб шеи, крепко обнимает за плечи.       Дыхание у него ровное, спокойное, будто ему всё равно, но Дайшо переживает не меньше: после каминг-аута панические атаки преследуют Коноху за каждым углом.       А что, если однажды он не сможет прийти на помощь?       — Спасибо, — шепчет Коноха, и от горячего шёпота по коже бегут мурашки. Дайшо стоически терпит дрожь, расползающуюся по телу, и прикрывает глаза, зарываясь пальцами в волосы, поглаживая осторожно, слегка массируя кожу головы. — О боже, ты покрылся чешуёй.       — Заткнись, — хмыкает Дайшо.       Коноха улыбается, растворяясь в родном запахе, в трепетном волнении.       В важных и дорогих сердцу воспоминаниях.       А затем — просыпается раз за разом в пустой постели от собственного крика, застрявшего в глотке.       *       — Ты снова это делаешь, — Дайшо хмурится. Он постоянно хмурится в последнее время, и Коноху это бесит. — Снова замалчиваешь о своих проблемах.       — Я не замалчиваю, — выдыхает Коноха.       И с каких пор их разговоры в постели превратились в грёбаные сеансы психотерапии?       Он наклоняется к Дайшо и трогает хмурые складки на лбу, разглаживает. Дайшо перехватывает его руку за запястье и подносит ладонь к губам, оставляя невесомый поцелуй.       Коноха думает, что ему повезло и нет одновременно.       Такого рода мысли его не устраивают: он хочет от них избавиться.       — Но ведь что-то случилось, я прав? — Дайшо прикрывает глаза, руку не отпускает. Коноха поджимает губы.       — Я не хочу об этом говорить. Со мной всё время что-то происходит. И, в основном, что-то хреновое.       — И? — Дайшо приподнимается на локтях, задерживая взгляд на губах Конохи. — Мы встречаемся, в конце концов.       Он ничего не отвечает. Переводит разговор в другое русло, пытается отшутиться, но Дайшо не поддерживает его решение съехать с темы и упрямо молчит.       Тогда они спят спина к спине, и если раньше от такого внутри было тепло и безопасно, то в тот момент не было ничего, кроме холода и тоски.       Следствие недомолвок — это короткие взгляды, предостерегающие, усталые.       «Ну что опять?»       «Серьёзно? Ты можешь хотя бы один день без приключений прожить?»       «Снова родители?»       Коноха устал чувствовать «правильные» моменты, чтобы о чём-то рассказать. Он никогда не был таким человеком, никогда не молчал, если его что-то расстраивало или обижало.       Если тебе хреново, просто возьми и расскажи об этом.       Это была народная мудрость, которой однажды поделился Бокуто, и Коноха, кисло улыбаясь, согласился. Здравое зерно, здравый смысл, замашки гения в лице бывшего капитана Фукуродани. Команды, в которой они когда-то вместе играли плечо к плечу.       Он и сам не заметил, как изменился.       Не заметил, как следом за ним изменился и Дайшо.       Быть осторожным, не говорить ничего лишнего.       Помни: твои слова могут стать причиной той или иной обиды.       Из-за появившегося страха ранить, причинить боль Коноха перестал узнавать своё отражение в зеркале. Несмотря на то, что Дайшо был всегда рядом, появилось ощущение, будто между ними возникла стена, которая становилась плотнее и толще с каждым новым сомнением.       «Точно ли я могу об этом рассказать?»       «Это не так важно… Наверное, не стоит ничего говорить, да?»       «Сначала я решу проблему, а потом поделюсь, мол, смотри, какой я молодец, справился ведь»       Может, хотя бы тогда ты перестанешь смотреть на меня таким взглядом.       Будто ты от меня устал.       *       — Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо? — Ямато смотрит в телефон ровно минуту, после чего ставит на блокировку. — Ну, в смысле… чувак.       — Я когда-нибудь перестану ставить рекорды по вопросам о самочувствии или нет? — Коноха пинает его под столом, и Ямато подскакивает, морщась. — Ты меняешь девчонок каждый месяц, но я же не спрашиваю тебя о… не знаю, вообще. Хватит.       — Ты становишься всё злее и злее, — ворчит Ямато, возвращаясь к телефону и бездумно листая ленту в инстаграме. — Я не виноват, окей? Просто пытаюсь быть хорошим другом. Не истери.       — Я не истерю, — Коноха мрачнеет. — Меня просто бесит, что существует столько тем для разговоров, а всё, что интересует людей вокруг — это мои, блять, просранные отношения.       — Чувак, чувак. Успокойся, — Ямато тянется через стол, слабо хлопает Коноху по плечу ладонью, чуть задерживаясь и несильно сжимая, и говорит тише на пару тонов: — Просто страдаешь не ты один. Ну, это по секрету.       — Мне плевать, — звучит как чистая правда, если бы не голос, дрогнувший к концу.       Он сам себе противоречит, делает вид, что «да, чувак, мне плевать. Знаешь, я прямо сейчас подойду к тому парню и предложу ему переспать. И меня не вывернет наизнанку от осознания, что ко мне прикасается другой человек».       Что ко мне прикасается не Дайшо, твою мать, Сугуру.       — Как скажешь, — Ямато выдыхает, — как скажешь.       *       — Нет, — Коноха морщится из-за головной боли, — перестань. Если мы продолжим в том же духе, то разосрёмся окончательно.       — О, ну да, — Дайшо криво улыбается, — давай снова сделаем вид, что всё нормально.       — Ты так делаешь постоянно, — раздражение медленно, но верно проникает под кожу, заполняя до предела. — Мне перечислить моменты, когда ты тупо закрываешь глаза на проблему? М?       — И чего ты добьёшься этим «перечислением»? — Дайшо подходит ближе, и Коноха непроизвольно отступает на шаг назад. Не подходи, не надо. Просто оставь меня в покое. Бедро прошибает слабой болью: он впечатывается в угол тумбы. — Мы сейчас соревнуемся, кто больше проебался? Коноха, чёрт возьми, не зли меня.       — Тебя злит, что я в кои-то веки не проглатываю обиду, а озвучиваю её? — Дайшо приближается вплотную, протягивает ладонь, но Коноха уворачивается и продолжает: — Ты сам говоришь: давай, как обычно, сделаем вид, что всё нормально. Будто один я страдаю этой хернёй, будто один я виноват в том, что между нами столько недосказанности и неловкости.       Будто я виноват в том, что ты не слушаешь меня до последнего, а потом пытаешься что-то исправить.       Остановись.       — Я… Ладно, — Дайшо опускает руку, сжимает ладонь в кулак. — И не надо делать так. Шарахаться, словно я прокажённый.       *       — Господи, — Акааши осторожно дотрагивается кончиками пальцев до рассечённой брови, и Коноха шипит, — что случилось?       — Всё нормально. Думай, что это в духе «парных футболок», просто хард-версия.       — Вы подрались?       — Потом потрахались, — Коноха игнорирует, как Акааши морщится. Видимо, представляет это. Непроизвольно, просто потому что у него будущая специальность такая. Ну, может, даже послужит неплохой почвой для сюжетов. — Всё нормально.       — Коноха, что происходит? — Акааши хмурится.       — Просто мы не созданы для чего-то… адекватного, — Коноха сухо улыбается. — Я и сам не знаю, во что всё превращается.       Дерьмо.       Дерьмище.       Похрен.       *       Тогда они сцепились после очередной попытки выяснить отношения.       Одно неосторожное слово, раздутые от гнева ноздри, точка кипения — и Коноха не выдерживает, толкает Дайшо в грудь первым, повышает голос до звона в ушах. Дайшо кривится, едва устояв на ногах, и зло смотрит на него исподлобья, после чего тоже бросается вперёд.       Схватить за грудки, встряхнуть, прошипеть в лицо «успокойся».       Сбросить с себя тело, перевернуться, оседлать бёдра и сцепить ладони на шее.       «Не проси меня быть спокойным, чёрт возьми»       «Заткнись, иначе я тебя ударю»       «Не смотри таким взглядом, потому что это меня возбуждает»       Когда кровь капает на щёку Дайшо, тот резко приходит в себя, застывает, смотрит испуганно, пока Коноха морщится и шипит.       Он под адреналином, он не чувствует боли, но кровь стекает по лицу, ресницы слипаются между собой, веки тяжелеют, глаза прикрыты. Дайшо тянется ладонью к лицу, стирает кровь большим пальцем, оставляя красные разводы, и только сейчас понимает: ему тоже досталось, просто вместо брови рассекли нижнюю губу.       — Это какой-то пиздец, — выдыхает Коноха, отстраняясь, и падает рядом с Дайшо на спину, закрывает лицо ладонями. — Мы ещё и подрались. Впервые за всё время отношений. Ты хотя бы…       — Напоминает время, когда мы только познакомились, — Дайшо хмыкает. На Коноху не смотрит. Его сердце всё ещё тяжело бьётся после осознания, что он сделал. — И да, я понимаю. Я не тупой.       — У меня стоит, — Коноха невесело смеётся.       — Взаимно, — Дайшо приподнимается на локтях, вытирая выступающую кровь тыльной стороной ладони с губ, и наклоняется к Конохе. — Я хочу тебя поцеловать.       — Я тебе губу разбил, — резюмирует Коноха, отрывая ладони от лица. — А ты рассёк мне бровь. Представь, какими красавцами мы будем утром.       — Плевать, — Дайшо нависает над Конохой, просовывая колено между ног, и надавливает на член, из-за чего Коноха несдержанно стонет и запрокидывает голову, подставляя шею.       Он чувствует себя больным извращенцем, потому что возбуждаться от таких вещей — ненормально.       То, что между ними происходит, особенно в последнее время, тоже.       Их отношения — это ненормально.       Но он всё равно целует Дайшо, больно кусает за нижнюю губу, добавляя к травме, и не испытывает никаких угрызений совести.       Плевать — значит, плевать.       *       — Кто это сказал? — Коноха осоловело смотрит по сторонам, демонстративно игнорируя стоящего в нескольких шагах Дайшо. — Бо, чувак, ты слышал?       — Коноха… — Бокуто качает головой, — ты…       — Нет, — он хмурится. — Я не буду с ним разговаривать. Не надо меня просить о таком.       — Может, тогда скажешь мне в лицо? — Дайшо складывает руки на груди. — Или тебе нравится делать вид, что меня не существует?       — Я учился у лучших, — огрызается Коноха, даже не смотря на него. — Или что, свои же методы на себе не нравятся?       — Нам нужно поговорить.       — Нет, — Коноха улыбается. — Нет, не нужно.       После того, как они пересекаются, Коноха закрывается в общественном туалете и пытается прийти в себя.       Тело окутывает дрожью, со спины обнимает знакомое чувство страха.       Снова.       Снова чёртова паника.       Дыши, пожалуйста, только дыши.       Посмотри в зеркало, ополосни лицо ледяной водой, ударь себя по щекам.       Расшиби голову о раковину, главное приди в себя.       Дайшо следует за ним, стучится в единственную закрытую кабинку, потому что Коноха не вывозит. Содержимое желудка пустеет за секунды, он тяжело дышит над грязным унитазом и хочет прочиститься повторно. От громкого стука он слабо вздрагивает, но послушно тянется к щеколде и открывает.       Дайшо медленно опускается на колени и протягивает ему открытую бутылку воды. Затем помогает подняться на ноги, позволяет опереться о себя, выводит на свежий воздух и усаживает на скамейку под тенью дерева.       — Поедешь ко мне? — предлагает Дайшо, нависая над Конохой. — Или тебя отвезти… к твоим друзьям?       — Нет, — Коноха качает головой. — Я не хочу… показывать им. Знает только Акааши.       — Не зря я ревновал к нему, значит, — ворчит Дайшо и садится рядом. — Даже если он в отношениях со своим гиперактивным дебилом.       — А он не зря тебя недолюбливает, — выдыхает Коноха, расслабляясь. — К тебе, если ты не против.       — Был бы я против, не предлагал бы, — закатывает глаза. — Почему ты до сих пор ничего не делаешь со своими паническими атаками?       — Почему ты до сих пор ничего не делаешь со своим невыносимым характером? — огрызается Коноха. — От них не так-то просто избавиться. Я на таблетках.       — Не помогает, полагаю?       — Всё было хорошо — до того, как ты появился.       О да, давай.       Давай, разрушь мимолётную идиллию.       Ты ведь идиот, Коноха Акинори.       — Врёшь ведь, — догадывается Дайшо и хмыкает. — Нет ни таблеток, ни попыток сделать хоть что-то со своим состоянием. Ты пробовал поговорить с родителями? Это ведь из-за них началось.       — С каких пор такая озабоченность моими проблемами? — Коноха раздражённо дёргает плечом. — Это стоило показывать в отношениях. А не тогда, когда они стремительно близились к концу и когда завершились в принципе.       — Я… Ладно, — Дайшо тоже бесится, пусть и не показывает этого слишком явно. — Если ты закончил, то не вижу смысла засиживаться как парочка. Поехали.       *       — Я не понимаю, зачем ты это делаешь, — Коноха устало проводит ладонями по лицу. — У тебя проснулась отсутствующая совесть?       Квартира Дайшо всегда казалась Конохе какой-то… пустой. И дело было даже не в мебели, дело было в атмосфере. Слишком чисто, слишком аккуратно. Будто по линеечке. Квартира выглядела необжитой, искусственной, будто инсталляция красивой жизни в какой-нибудь Икее.       Дайшо не ставил запретов.       Делай что хочешь, трогай что хочешь.       В холодильнике — нормальная еда и нормальные продукты, в отличие от того дерьма, которым ты питаешься на протяжении дня и вообще жизни.       Коноха наливает себе стакан воды. После этого они сидят в гробовой тишине.       — А у тебя — отсутствующее чувство юмора? — Дайшо не выдерживает и тянется к чужому запястью, чтобы отодвинуть руку от лица, и чувствует, как Коноха напрягается от его действий. — Прекрати.       — Что прекратить? — Коноха смотрит прямо. Впервые за долгое время. Тени под глазами выразительно намекают на то, как он устал выяснять отношения, постоянно возвращаясь к прошлому.       Возвращаясь к Дайшо.       Нужно было поставить точку ещё в самом начале, когда они не думали о последствиях и делали всё, чтобы привязаться друг к другу намертво. Пустить корни под кожу, прорасти к самому сердцу.       Дайшо молчит, губы превращаются в бледную линию.       — Сугуру, — Коноха осторожно высвобождает свою руку, и Дайшо отводит взгляд в сторону, — это нужно прекратить. Ни к чему хорошему наши отношения не привели и не приведут, даже если мы попытаемся снова. Мы один раз обожглись. Хочешь, чтобы мы к чертям сгорели?       Ему не отвечают.       Коноха наблюдает за тем, как медленно опускаются чужие плечи, как взгляд стекленеет, становится пустым, почти безжизненным. И это невыносимо — видеть такого Дайшо. Что-то скребётся внутри, больно бьётся о рёбра, сдавливает лёгкие, комом застревает в горле, обжигает слизистую глаз.       Коноха часто моргает, чтобы избавиться от ненужной влаги.       Оставшийся на рассечённой брови шрам предательски ноет.       — Пожалуйста…       — Я тебя понял, — Дайшо сухо улыбается.       Коноха просто кивает, позволяя ему уйти в другую комнату. Он не знает, что ответить: ни в моменте, ни когда становится слишком поздно.       Нет, скажи хоть что-то.       Останови его.       Сорви голос, но всё равно оставь последнее слово за собой.       Сделай шаг, ускорься, догони, крепко возьми за плечо.       Разверни к себе и скажи, какой, чёрт возьми, он придурок.       Скажи, что ты всё ещё любишь его и что тебе тяжело выносить ебучую реальность без него.       Коноха смаргивает слёзы.       И действительно поднимается, прочищает горло, потому что говорить придётся много.       Дайшо позволяет себя остановить, поцеловать — тоже.       Он сам охотно тянется, отвечает жадно, будто дорывается до оазиса в засушливой пустыне. Коноха подставляется под прикосновения, открывает шею под поцелуи, стонет, когда зубы смыкаются на выступающем кадыке.       Ему ненормально, невыносимо, невозможно хорошо.       Он почти хнычет, когда Дайшо прижимает его к стене и просовывает колено между ног. От осознания, как сильно он хочет этого придурка, сносит голову, последние тормоза отказывают, ранее сказанные слова звучат бредом под сорокоградусной температурой.       Плевать, даже если они и правда сгорят, даже если их тела обуглятся до неузнаваемости, а души превратятся в пепелище.       — Я не знаю, к чему это приведёт, — Коноха выдыхает на очередным полупоцелуе-полуукусе. — Но я не могу…       Затылок встречается со стеной, и он закусывает губу, перед глазами — мутно, пелена застилает всё, но сквозь неё пробиваются острые черты лица, бледные губы, что позволяет убедиться: это не сон.       Это не помутнение рассудка.       Это всё — реально.       — Помолчи, — губ касается указательный палец.       И Коноха действительно замолкает: палец скользит по влажным губам, Коноха приоткрывает рот и слегка прикусывает за кончик. Это выглядит дёшево и пошло, но взгляд напротив темнеет, и Дайшо усмехается.       — Мы обсудим это позже. Я чертовски соскучился.