Неотвратимое Притяжение

      Скэриэл открыл дверь, сонный и такой до невозможности домашний в растянутой потёртой футболке с дельфином, что у Готье защемило в груди. Таким он не видел его уже давно. Непрошенное чувство ностальгии на момент выбило из колеи.       — Что, уже?       Оставив вопрос без ответа, Готье обогнул когда-то своего друга, проходя вглубь дома. Он не первый раз приходил сюда с определённой целью, и следуя выработанному сценарию, направился наверх, в специально отведённую ему комнату для таких случаев.       Хоть он занимал её не так часто, всего около четырёх-пяти раз за этот год, когда приходил сам, Скэриэл ничего в ней не трогал, всегда оставляя в таком виде, в каком Готье покинул её в свой последний визит. Разве что постельное бельё было снято, но не заменено, оставляя голый матрас.       Оставлять следы своего присутствия в этой комнате, да и вообще в доме, казалось неправильным. Он не принадлежал этому месту, как его обитатели, да и вообще не имел права здесь быть, но каждый раз оказывался здесь из-за потребности и всегда покидал этот дом, как только всё заканчивалось.       Но с каждым разом он всё равно находил свои вещи, оставленные в прошлые разы по рассеяности. Так в этой комнате с прошлого раза осталась недочитанная книга по военной тактике, которую он нашёл в библиотеке отца и решил ознакомиться из интереса, его любимая тёмно-синяя кружка и коробка уже зачерствевшего овсяного печенья. А под кроватью — потерянное нижнее бельё и носки. В ванной стояла его зубная щётка и висело полотенце, которые никто, как был уверен Готье, не выбросил. А полотенце даже стиралось, как он понял по лёгкому аромату лавандавого кондиционера. Окна были зашторены с прошлого раза, а на столе, и скорее всего на подоконнике, лежала пыль.       Давая себе время справиться с вновь накатившими воспоминаниями об их былой юности, когда-то наполненной только улыбками, невинными касаниями и шутками, как это бывало каждый раз, когда он оказывался в доме Скэриэла в центре, Готье кинул сумку на стул и отправился за постельным бельём.       В доме было мертвенно тихо и пусто. О наличие здесь чьего-либо присутствия говорили только те немногие вещи, оставленные жильцами. В какие-то разы Готье нравилось это — позволяло отгородиться от суеты своих занятых дней, а в какие-то — заставляло чувствовать себя потеряно в этих чуждых старых стенах.       Расстелив постельное бельё из кладовки, Готье направился вниз.       — Чаю? Кофе? Или чего покрепче? — Скэриэл курил на подоконнике, а рядом стояла дымящаяся чашка.       Во рту действительно было сухо и Готье направился к стойке за водой.       — Так и будешь играть в молчанку как маленький?       — А что мне тебе сказать? — Тон ровный, не выдающий никакой эмоции. Как Готье очень долго и отрабатывал.       — Ответил бы хоть на вопрос. — Скэриэл затушил сигарету и слез с подоконника. Боковым зрением Готье уловил движение.       Скэриэл медленно приблизился сзади и больше не двигался, словно хотел что-то сделать, но не решался.       Готье резко развернулся и молча уставился на него, стараясь не выдать всю бурю эмоций, которые каждый раз захлёстывали его, а он безрезультатно пытался подавить.       — Выглядишь уставшим. — Скэриэл смотрел прямо в глаза пронзительно, как если бы пытался залезть в черепную коробку, чтобы увидеть всё, что там скрывалось. Помедлив с секунду добавил, — И измученным.       — Ты выглядишь не лучше. — Если не хуже. Тёмные тени под глазами Скэриэла ещё никогда не выглядели такими болезненными. Его цвет лица, был бледнее, чем в те немногие разы, когда Готье мельком видел его в академии. Ему даже показалось, что и без того худощавая фигура Скэриэла стала ещё тоньше.       — Да уж. — Скэриэл усмехнулся, пытаясь, по привычке или нет, разрядить обстановку.       Говорить им уже давно было не о чём. Все слова уже были сказаны, а взгляды на мир так различались, что не оставляли место для компромиса. Всё что у них было — это жалкие редкие встречи в этом доме, которые происходили, только потому что они были не в силах окончательно выкинуть друг друга из своих жизней.       Правильным было бы уйти в свою комнату, но Готье просто не мог заставить себя двигаться. Его чёртова омега брала над ним верх, в желании хотя бы на пару секунд дольше посмотреть на своего альфу.       Скэриэл, как всегда отлично читающий его, самодовольно улыбнулся и сократил расстояние, вставая почти вплотную, давая почувствовать свой только возвращающийся запах.       Течка была уже совсем близко и контролировать свои реакции становилось всё тяжелее. Воспользовавшись заминкой Готье, Скэриэл положил ладонь на его загривок и приблизившись к манящей тонкой шее, глубоко вдохнул.       Готье как ошпарило, и придя в себя, он с силой оттолкнул его.       — Мы ещё не начали. — Злость за нарушение своих границ кипела в нём, и Готье гневно уставился на Скэриэла.       — Какая разница сейчас или позже? Каждый раз ведёшь себя так, словно между нами никогда не было ничего кроме всего этого, но всё равно приходишь.       Обвинение жгло внутренности. Конечно Скэриэл был прав в своей обиде, но и Готье был не виноват. Если бы он только мог, то давно запретил бы себе даже думать о Скэриэле. Но они оба оказались в ловушке своей природы.       — Не смей попрекать меня этим. Ты лучше меня понимаешь положение вещей.       Брови Скэриэла изогнулись, а губы расползлись в едкой усмешке.       — Боже, Готи. — Прозвище, которым называл его только Скэриэл, резануло по ушам, не произносимое уже несколько месяцев. — Знаешь, я чувствую себя проституткой, к которой ты приходишь кончить, только когда приспичит. Веди себя так и дальше, и я подумаю, что ты воспринимаешь меня за легкодоступного.       — А разве не так?       Усмешка померкла сменяясь пустотой на чужом лице.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты думаешь, я слепой? Или глупый? — Злость вспыхнула в нём, сжигая все усилия оставаться отстранённым. — Джером уже весь пропах тобой. И недавно я видел тебя с Котийяром. О чём таком вы болтали в библиотеке, что стояли чуть ли не друг на друге? Да и Оливер вечно смотрит на тебя этим щенячьим взглядом. Не прикидывайся таким изголодавшимся. У тебя явно куча вариантов в запасе. — В отличие от меня осталось не высказанным, но Скэриэл, всегда такой внимательный к деталям, точно уловил это.       Ревность была не столько его, сколько его собственнической омеги. В обычные дни, Готье мог с этим совладать, занимая себя другими заботами, тренировками и учёбой. Но когда он находился лицом к лицу со Скэриэлом, было так больно осознавать зависимость от этого человека, который когда-то был всем, но стал только потребностью в редкие моменты физиологической слабости. Смирение не всегда помогало это пережить.       Скэриэл стоял напряжённый. Потемневшие глаза выражали не то злость, не то желание. Понять всегда было сложно, потому что его гнев почти всегда переплетался с сексуальным напряжением в предверье течки Готье или его гона, когда, находясь в одном помещении, было просто невозможно игнорировать друг друга. Скэриэл всегда пытался вывести Готье на эмоции, а тот, ведомый своими бушующими гормонами, всегда поддавался.       — Я не хочу перед тобой оправдываться, но ты, как всегда, делаешь не те выводы. — выдохнул Скэриэл и выглядел несчастнее, чем, по мнению Готье, имел право.       — Это не я делаю не те выводы, а ты постоянно лжёшь и не договариваешь. — Злость и разочарование всё не хотели стихать, и чтобы не выплеснуть их все без остатка на Скэриэла окончательно, Готье устремился в комнату.       Температура продолжала подниматься, что свидетельствовало о том, что осталось совсем ничего до настоящей жары.       Всё остальное недолгое время Готье провёл за чтением опрометчиво оставленой с прошлого раза книги, стараясь отвлечься. В этот раз тишина нагнетала. Он ещё несколько раз спускался, но Скэриэла больше не видел.       Готье не мог невольно не скучать по нему. С тех пор, как они впервые поцеловались, ещё даже не зная, что были предназначены друг другу, эта привязанность перестала быть только дружеской, и назад пути уже не было. Положение, в котором они оба оказались, говорило само за себя.       Будучи врагами, людьми с совершенно противоположными ролями, они стали заложниками своей природы. Тянулись друг к другу, не смотря на всю боль, что успели причинить, и тайны, многие из которых так и не осмелились раскрыть. Эта их обрывочная временная связь оставалась единственной ниточкой, что ещё соединяла их, не давая окончательно предать.       Ждать течку всегда было мучительно. Никогда не знаешь, когда именно разум накроет пеленой забвения, похоти и нужды. Для Готье этот период всегда был одним из самых напряжённых. С приобретённой ответственностью и чужими ожиданиями, терять контроль над ситуацией и своим телом было непозволительной слабостью. Готье всегда чувствовал себя не в своей тарелке с своим статусом, неожиданно раскрывшись слабым омегой в глазах общества и семьи, вынужденный доказывать, что он больше, чем его природа. А после того, как узнал, что является потерянным принцем, ставшим просто слухом, всё стало в разы сложнее. Неуверенность пробирала всё чаще, но он отказывался сдаваться.       Уже ночью, лёжа в поту, скрючившись от боли, Готье всё оттягивал звать Скэриэла за тем, за чем он к нему пришёл.       — И каждый раз одно и то же. — Скэриэл прошёл внутрь с подушкой. Без стука. Без вопроса. Всегда знающий, как в нём нуждались в этой комнате.       Родной едва уловимый запах тлеющей древесины донёсся до обоняния Готье, и спазмы снова схатили его живот. Запах Скэриэла был необычным. И должный оседать только горьким пеплом на языке, для Готье он всегда чувствовался неугосаемой жизнью.       Он еле слышно проскулил, и острый слух альфы уловил этот звук боли.       — Прекрати сопротивляться. — Скэриэл присел на край кровати и запустил руку в влажные пряди чужой головы, медлено перебирая, изредка задевая горячую кожу. Всегда такой ласковый и нежный в его течку, но резкий и местами агрессивный в свой гон. — Иди ко мне.       Готье уткнулся лицом в подушку, отказываясь признавать, что уже проиграл.       Скэриэл терпеливо ждал, пока не послышался ещё один приглушённый звук. Он аккуратно перехватил Готье и подтянул на свои колени, утыкая себе в шею.       — Блокаторы ещё не полностью выветрились, но и так не плохо, да?       Стоило Готье только сделать первый настоящий вдох этого дурманящего запаха, как весь он расслабился и уже сам тянулся обвить чужую худощавую фигуру.       — Вот так. Просто отпусти. — продолжал мягко успокаивать Скэриэл.       Готье жадно вдыхал запах, щекоча кожу Скэриэла горячим дыханием. Сознание уплывало, и почему противился этому, он уже не помнил. Всё, что сейчас имело значение, это сводящий с ума дымный запах и тело под ним.       — Альфа. — позвал Готье, и это всегда заставляло Скэриэла чувствовать превосходство над ним. Хотя бы здесь, в этой комнате.       — Чего ты хочешь, омега? — Скэриэл лёгкими движениями выводил узоры на чужой спине, пытаясь успокоиться сам. Когда Готье был вот такой открытый и нуждающийся, всегда было сложно держаться.       С каждой секундой концентрация феромонов в комнате усиливалась, ярко выражая желание обоих.       Готье поёрзал. Усилившийся мускусный запах ванили, говорил о том, что он уже намок и достаточно возбуждён. Скэриэл не торопился действовать, из последних соображений совести не давая своему альфе взять верх и наброситься на желанное тело.       — Альфа. Скэриэл. — Готье посмотрел прямо в глаза, уже бесстыдно потираясь о чужой пах, и если бы Скэриэл не знал лучше, то решил бы, что это умоляющий взгляд. Но даже в такой ситуации он оставался требовательным, желающим получить своё. А Скэриэл уже давно принадлежал ему.       Отпуская себя и все запутанные мысли, Скэриэл впился в алые, уже покусанные в попытке борьбы с самим собой губы. Внутри всё ликовало. У него было разрешение, пусть и данное под давлением инстинктов, но это было разрешение наконец-то прикоснуться и взять. Тоска отступила и он беспамятно целовал родные губы, пока не закончилось дыхание и он был вынужден отстраниться.       Готье был такой запыхавшийся и прекрасный, пытающийся поспевать за его напором. Его взлохмоченные, увлажнившиеся пряди растрепались в разные стороны, и он выглядел так мягко и мило, в отличие от своего холодного образа вне этих стен, что Скэриэл, если бы не был под воздействием чужого пьянящего запаха и своих захлестнувших гормонов, расцеловал бы его всего. Но он был сейчас слишком возбуждён для таких сантиментов. Позже. Когда его альфа успокоится после того, как снова заявит свои права, он обязательно поцелует каждый сантиметр этого идеального тела.       Руки блуждали везде, исследуя как в первый раз. Хлопковые узкие брюки Готье, так идеально сидящие на его изящной фигуре, подчёркивая стройные бёдра и ягодицы, мешали достать до желанного, и Скэриэл потянулся к пуговице, нечаянно отрывая её, но совсем не сожалея. Готье пришлось приподняться, чтобы Скэриэл мог стянуть мешающуюся ткань, оставаясь в одной нежно-голубой рубашке и белье, выцеловывающий солоноватую от пота кожу шеи альфы.       Ладони Скэриэла пробрались под нижнее бельё и легли на упругие ягодицы омеги, с силой сжимая — да, так было намного лучше. Готье одобрительно простонал, потираясь носом о сжатую челюсть.       Между ягодиц собралось уже много смазки, и два пальца Скэриэла легко скользнули внутрь под вздох удовольствия.       — Ты прекрасен. — шептал альфа, методично растягивая податливые стенки. В этом не было особой необходимости, разгорячённое тело Готье уже было готово, но Скэриэл никогда не пренебрегал в этом убедиться.       Омега в нетерпении укусил его за плечо, и не в силах больше терпеть, Скэриэл опрокинул его на кровать чуть резче, чем хотел, оставляя всю нежность на потом. Инстинкты начинали брать своё.       Быстро стащив оставшуюся одежду Готье и свою, Скэриэл натянул защиту, теперь всегда хранившуюся в ящике стола этой комнаты, и нетерпеливо устроился между ног ёрзающего омеги.       Жар, охвативший его ствол, как только головка протолкнулась внутрь, никогда не перестанет поражать, сколько бы он через это не проходил.       Терпеть эту тесноту было просто невозможно, а инстинкт говорил просто двигаться и брать, и Скэриэл сорвался сразу, как полностью оказался внутри, зная, что Готье выдержит.       Устанавливая бешеный темп прямо с самого начала, он вколачивался в лежащего под ним омегу, как безумный. Он чувствовал себя диким от наконец выпавшей возможности быть как можно ближе, обладать тем, что он всегда жаждал, как право выбора и свободу, за которые боролся, и из-за которых же и был вынужден лишиться его.       Готье под ним сладко стонал во весь голос, не сдерживаясь, потому что здесь это было лишним, подстёгивая Скэриэла резче биться об его раскрытые бёдра.       Удовольствие нарастало, приближая к своему пику. Первый раз после долгой разлуки всегда заканчивался быстрее, чем Скэриэлу хотелось бы. Если бы он только мог, то навсегда остался бы здесь, в этой комнате, между разведённых ног Готье, где он чувствовал себя на своём месте. Дыхание было частым и рванным, не позволяя целовать Готье как следует. Не было необходимости дополнительно стимулировать его. В первый заход омега мог кончить только от одного трения внутри. Это всегда вызывало невольное бахвальство его альфы. Поэтому, когда почувствовал, что очень близок, сделал несколько размашистых сильных точков и сбивчиво попросил:       — Г-готи, кончай с-с мной. — и спустя мгновение, — Сейчас.       Такой послушный в течку, Готье сжался вокруг него, чувствуя пульсирующий член своего альфы, заставляя того толкнуться последний раз, очень удачно проехавшись по простате, и с глухим стоном излиться вместе с ним.       Задержавшись на пару мгновений, чтобы перевести дыхание, Скэриэл, обессиленный, хотел завалиться рядом, но Готье не выпускал его, крепко обхватив бёдрами, скрестив голени позади, и вжимая в себя так, словно было ещё куда двигаться.       — Готи, отпусти. — Скэриэл пытался придать голосу командный тон, но звучал он всё равно предательски мягко.       Готье несогласно замычал, и Скэриэл понял, что нужно действовать быстрее — узел уже был готов начать набухать, а презерватив не справился бы с этим. Ловкими пальцами он пробегался по бокам омеги, щекоча его и заставляя краснеть ещё больше от усилий, прилагаемых, чтобы не выпускать Скэриэла из своего крепкого захвата.       Не выдержав натиска, Готье расцепил ноги и Скэриэл быстро выбрался, доставив омеге дискомфорт. Отработанным движением он стащил липкий презерватив, и завязав, бросил на пол — потом разберётся с ним.       — Прости. — Скэриэл заключил надувшегося Готье в объятия, оставляя лёгкие поцелуи на сопротивляющемся лице везде до куда дотягивался.       Не в силах долго злиться, Готье расслабился и получал самые нежные ласки, на которые только был способен Скэриэл. Перейдя от поцелуев на лице, тот переместился на шею, не спеша вылизывая метку, которую когда-то оставил в неконтролируемом приступе собственничества. Даже после того, как спустя время Готье обвинил его в этом, он не жалел. Он был уверен, что их держит не столько истинность, сколько эта метка. И пусть это желание оставить след, присвоить было эгоистично животным, если бы Готье не был привязан к нему или, что ещё хуже, достался кому-нибудь другому, он бы наверняка сожрал сам себя живьём.       Сейчас Готье принимал его, смотрел с теплотой и был таким разнеженным и ароматным рядом. Но Скэриэл знал, что через пару дней это закончится, и Готье уйдёт, оставив после себя пустоту и может пару новых вещей, забытых им намеренно или случайно — он не был уверен.       А через время он придёт уже потому, что его позовёт сам Скэриэл. И он не будет выпускать его из рук уже в своей комнате.       И так до тех пор, пока ситуация в стране не начнёт координально меняться. Хотя в своих планах Скэриэл планировал сохранить и его, и их связь во что бы то ни стало. И даже думать, о том, что будет, если что-то пойдёт не так, себе запрещал. Эти мысли всегда угрожали его планам. Он не мог позволить себе быть настолько колеблющимся.       Готье заснул в его руках и выглядел так умиротворённо, как он давно не видел его даже в своих снах.

***

      — Он уже свалил? — Джером вошёл на кухню, скидывая капюшон и ставя пакет с малочисленным набором продуктов. После смерти Эдварда много им не нужно было. Никто из них не умел хорошо готовить, но Джером старался делать простые блюда по рецептам из интернета.       Скэриэл сидел на подоконнике и курил, смотря в окно, куда-то в пустоту, как он всегда делал, когда его что-то беспокоило. Волосы его были слегка влажные и кудрявые пряди выглядели взлохмачено, как обычно бывает, когда он после душа делает на голове гнездо, небрежно вытираясь. Вопрос он проигнорировал, и Джером какое-то время молчал, разбирая покупки.       — Ты, надеюсь, убрал все следы?       Послышалось согласное мычанье, и у Джерома отлегло, что он невольно не увидит ничего из того, что видеть не должен. Пары раз уже хватило.       Поднявшись на второй этаж, он одобрительно отметил, что все двери, кроме одной, были открыты, а окна распахнуты. Ветер колыхал занавески там, где они хоть висели.       Корзина с бельём была пуста, но стиральная машина, ожидаемо, заполнена. Скэриэл как всегда не мог довести ничего из уборки до конца.       Запустив машинку, он обошёл весь этаж, кроме той злополучной комнаты, куда ему запрещалось заходить, в поисках забытых вещей чистокровки или раскиданной одежды Скэриэла. На удивление было чисто. Как если бы единственная жизнь в этом доме в его отсутствие сосредоточилась только в одном месте, куда доступа у него не было. Только тонкий слой пыли лежал на поверхностях, не тронутый даже потоками залетающего воздуха. Но ей он займётся потом.       Спустившись обратно вниз, он застал Скэриэла, всё ещё сидящего на подоконнике с этим пустым взглядом, будто бы из него вытянули всю жизнь, но уже без сигареты. Если так ощущается истинность альф и омег, то он искренне рад, что родился бетой. Хоть у него была и своя зависимость от этого непредсказуемого человека, который сейчас убивался по ушедшему аристократу.       Говорить сейчас что-либо по этому поводу было опасно, но Джером не мог наблюдать за апатией человека, который всё время делал что угодно, но не сидел на жопе ровно.       — Ты так и будешь смотреть в окно, гоняясь взглядом за силуэтом, который уже ушёл?       Реакции было ноль и он попробовал по другому:       — Неужели ты позабыл обо всём на свете и о наших планах, только потому что дырка, перед которой ты постоянно стелешься, тебя кинула в очередной раз? — Это было очень грубо даже для него, но возымело нужный эффект. Скэриэл резко перевёл на него разъярённый взгляд. После таких встреч с Готье ему всегда требовалось больше времени, чтобы привести свои часто подавляемые блокаторами гормоны в норму. Раздражённый и раздосадованный он был в два раза опаснее, чем в любой другой день его плохого настроения.       — Повтори. — угроза в голосе была явной, без привычных усмешки или заигрываний, и Джером больше не осмеливался ходить по краю.       Скэриэл слез и угрожающе медленно направился в его сторону, как хищник идёт на добычу. Джером опустил глаза и склонил голову, выказывая подчинение.       Босые стопы остановились прямо напротив него, и Джером сжался. Альфа был одного с ним роста, но по ощущениям возвышался над ним. Он не мог чувствовать ни запаха, ни феромонов, но непреклонная тяжёлая аура от человека напротив пригвождала к полу.       Если Скэриэл собирался его ударить, он мог только принять это.       Но Скэриэл только наклонился к его уху и обманчиво ласково произнёс, — Не думай, что тебе позволено больше чем другим, если я отношусь к тебе по-особенному. Скажешь мне подобное ещё раз, и клянусь, я по настоящему заставлю тебя пожалеть. — Он схватил за плечо и сильно сжал, демонстрируя силу альфы. Джером был уверен, что там останется синяк.       Но это всё, чем он отделается, потому что в следующее мгновение Скэриэл разжал стальную хватку и обогнув его, пошёл к лестнице, бросив, — Заканчивай со стиркой, и поедем в офис к Адаму. Нужно успеть до вечера. Мне ещё обратно в академию переться.       Скэриэл наконец-то решил вернуться к делам, и внутри Джерома не могла не вспыхнуть маленькая гордость, что именно он вытянул Скэриэла из того апатичного состояния, не смотря на то, что ему придётся возвращаться туда, откуда он только приехал.