the exit

Неделя. Ги-Хун открывает глаза. Мир вокруг чересчур яркий. Свет, исходящий отовсюду, перекрывает кровавую пелену перед глазами. Он чувствует, как боль от полопавшихся капилляров ударяет в виски, распространяясь по всему черепу. На самом деле он чувствует себя так, будто упал с семнадцатиэтажного здания. Что, по сути, было не так далеко от правды: падение с той колонны ощущалось как прыжок с самых небес на землю. Ги-Хун осознает себя на больничной койке. Отдаленно он слышит писк кардиомонитора и чувствует кислородную маску с ее болезненным давлением на треснутую нижнюю челюсть. Вокруг так суетно, громко и светло, что держать глаза открытыми не получается: он закрывает их с измученным стоном и проваливается в небытие. Следующие несколько дней он не чувствует ничего, кроме боли. Она начинает распространяться по телу, стоит только попытаться пошевелиться. Ги-Хун спит сутками и открывает глаза на считанные секунды, пока вспышки боли не ослепляют его до потери сознания. В один из дней он различает знакомый голос сквозь звуки собственного пульса. Ему едва удается разобрать слова — его восприятие мира сводится к тому, что в один момент он не может выдержать даже слабый шум аппарата искусственной вентиляции легких, а в другой ощущает только оглушающую ночную тишину. — Шансы выжить при таких травмах минимальны, — тихий голос обволакивает со всех сторон. Краем сознания Ги-Хун соображает, что говорит кто-то из медперсонала больницы. — А шансы встать и начать двигаться еще меньше. — Но шансы есть? — знакомая тональность голоса. Мягкость в переплетении слов. Ги-Хун узнает что-то отдаленно родное и в то же время горькое в словах этого человека. Всхлип рождается у него в горле вопреки порывам воздуха в кислородной маске. — Он уже не в коме и просыпается раз в сутки. Это к лучшему, так ведь? Ответные слова оглушают и растворяются во тьме. Ги-Хун не слышит ничего и больше не просыпается. *** Месяц. Ги-Хун рассматривает свои руки под бледным светом ночника. Они полностью покрыты капельницами и бинтами, которые, скорее всего, заканчиваются где-то у локтя. Как оказалось, руки — это единственная часть тела, которая пострадала меньше всего, если не считать бесконечных ссадин и синяков под несколькими слоями повязок. Он моргает и устремляет взгляд в потолок. В моменты, когда обезболивающее действует и боль в теле становится почти терпимой, он думает об игре и падении. Ги-Хун думает о хрусте собственных костей при ударе о бетон. О плаче младенца — кажется, последнем звуке, который он слышал перед тем как закрыть глаза навсегда. Ги-Хун все это время словно лежит на холодном игровом поле в абсолютном одиночестве. Внутри у него — угасающая жизнь, снаружи — теплая лужа крови, медленно растекающаяся по бетону. Иногда, в основном, когда он спит или, по крайней мере, пытается делать вид, что отдыхает, Ги-Хун чувствует чужое присутствие рядом. Он узнает нетвердую походку у двери и теплую ладонь рядом со своей. Ту самую руку, которая прикрывала его на первых трех играх. Касание пальцев, передававших ему нож перед последней игрой. В первое время он продолжает притворяться. Ги-Хун запоминает: Ин-Хо приходит ближе к вечеру, проводит здесь около получаса, просто сидя рядом и слушая чужое дыхание. Он не разговаривает — только смотрит на перебинтованную правую руку с двумя капельницами и думает о своем. Уходит он тихо и задерживается у двери на пару секунд — смотрит на Ги-Хуна издалека, а потом закрывает дверь с намерением больше не возвращаться. Хван Ин-Хо возвращается каждый день. День за днем, пока на пороге палаты его не встречают карие глаза и совершенно пустой взгляд. Ги-Хун быстро отворачивается от него, прячась в складках больничного одеяла. Дверь закрывается вне его кругозора, и он снова остается наедине с болью и зашкаливающим пульсом на экране кардиомонитора. Ин-Хо приходит снова. И снова, и снова — он ждет момента, когда заметный кивок Ги-Хуна с больничной койки позволит ему ступить на неприступную территорию и сесть в кресло, в котором он провел каждый вечер последнего месяца. — Почему? Вопрос разрушает почти комфортную тишину между ними. Почему не убил оставшихся игроков в ту роковую ночь? Почему выбрал спасти чужую жизнь вместо своей? Почему так долго боролся, но так отчаянно сдался? Ги-Хун слышит безграничное количество вопросов в одном. В надломленной интонации, в тонкой линии губ и таких усталых глазах. На большее Ин-Хо не хватает: он остается на полчаса, смотря на Ги-Хуна во все глаза. На нем все еще кислородная маска и несчетное количество трубок от аппарата жизнеобеспечения. Он едва ли может дышать, не то что говорить. Не глупо ли — ждать мгновенного исцеления от человека, которого ты разрушил собственными руками? Ги-Хун разглядывает тени, залегшие под убийственно медными глазами и тянется рукой к прикроватной тумбочке. Ин-Хо тут же соображает что к чему: он в спешке отщелкивает ручку и крадет один листок, вкладывая предметы в израненную ладонь. Ги-Хун выводит витиеватое “почему” и откладывает ручку. — Почему? — Ин-Хо моргает в недоумении. Пульс на мониторе начинает понемногу расти. Ги-Хун вкладывает листок ему в руку и кивает. — Почему… Я? Ги-Хун только кивает. Он вкладывает в эти кивки в взгляды так много смысла, что в мгновение Ин-Хо чувствует, как рассыпается на сотни острых частиц, только смотря в эти глаза. — Почему я так поступил с тобой? — догадывается он. Вместо ответа — отрицательный кивок головой. — Почему я здесь? Ги-Хун повторяет кивок, закатывая глаза. Он откидывается на подушку, серьёзно поглядывая на Ин-Хо. — Почему я… остался? На какую-то секунду Ин-Хо начинает думать, что его сердце стучит шумом в ушах. Он осознает — кардиомонитор поодаль отсчитывает безудержное биение сердца. Ин-Хо вдыхает, как перед прыжком. Он ощущает себя одним большим комком страха, боли и вины, но что-то при виде Ги-Хуна заставляет его начать говорить. — Потому что я был на твоем месте и я не стал бороться. Слова выходят надломлено и нерешительно. Внутренний импульс говорит ему прекратить все это, развернуться и уйти, будто ничего не было. Будто между ними ничего нет — ни трех смертельных игр бок о бок, ни искренних разговоров темными ночами. Между ними пропасть лжи длиной с горизонт и две совершенно противоположные цифры. Ноль ноль один и четыреста пятьдесят шесть: Ин-Хо понимает, что они изначально были за разными сторонами баррикад. Родное тепло и пронизывающий холод. Абсолютная доброта и жгучая ненависть. — Потому что я смотрел на твою борьбу и видел себя, — Ин-Хо замечает дрожь в руках. Он сжимает пальцы в кулак: все его существо неистово рвется наружу, но он не может. Не может сломаться, ведь один из них уже сломлен чуть ли не окончательно. Это его вина. — Мне хотелось твоего выигрыша, но не ценой твоей жизни. Краем глаза Ин-Хо замечает, как ручка в ладони Ги-Хуна снова начинает двигаться. Буквы медленно появляются на бумаге, но Ин-Хо ждет, почти не дыша. Мысленно он благодарит судьбу за то, что Ги-Хун в принципе способен держать ручку и писать. — Я никогда не думал, что смогу зайти так далеко. Что ты сможешь зайти так далеко, — он замирает, усмехаясь собственной глупости. Он почти позволил тому, кем так восхищался и дорожил, умереть, а теперь пытается исправить все глупыми признаниями. — Потому что мне больше всего на свете хотелось забыть момент твоего прыжка и прекратить все в тот же момент. Ги-Хун перестает писать, роняя ручку где-то в складки одеяла. Уголки его губ дергаются: кислородная маска запрещает ему все, кроме размеренного дыхания. Он переводит взгляд на листок с криво написанными буквами, проводя на по нему кончиками пальцев. Краска размазывается под мягким прикосновением к бумаге. Ги-Хун поднимает ее навстречу к Ин-Хо, моргая быстро-быстро. Слеза неторопливо скатывается с его ресниц по щеке. Хван Ин-Хо моргает, поздно осознавая, что плачет тоже. Ин-Хо сжимает бумагу в ладони. Он чувствует прикосновение израненных пальцев к собственным — невесомое, осторожное и боязливое. Вина — их общее бремя — значится на листке трудночитаемым, немного смазанным почерком. *** Два месяца. Дышать без кислородной маски оказывается тяжелее, чем кажется. Впервые с падения Ги-Хун замечает, как болят сломанные ребра. У него сломано пять костей в грудной клетке и больше десяти трещин — так заключает врач, когда он впервые более-менее приходит в себя и начинает разговаривать короткими фразами. — По словам травматолога основной удар пришелся на позвоночник и плечи, — говорит Ин-Хо в один из вечеров. Он обматывает бинты, смоченные в каком-то лекарстве вокруг запястий Ги-Хуна. От прежних ран и царапин остались только желтоватые синяки, готовые сойти на нет. — Поэтому тебе нельзя передвигаться, пока они не срастутся. — Никогда не думал, что моим самым большим желанием будет спать в положении лежа, — смеется он, в тысячный раз окидывая взглядом палату. Сеульский горизонт отбрасывает все оттенки оранжевого на потолок. Так происходит всегда, если Ин-Хо приходит ближе к вечеру. — Ну и как там? — улыбается мужчина, смотря в открытое окно. — Где? — прищурившись, Ин-Хо поднимает брови. Судя по выражению на лице Ги-Хуна, тот затеял очередную авантюру, но вестись на его выходки он не намерен. — На улице? — Среди людей, — благоговейно шепчет он, пряча веселый взгляд. Сегодня Ги-Хун впервые улыбается так: открыто и по-настоящему. Ин-Хо замечает каждое изменение в настроении мужчины — более плавные жесты, короткие ухмылки, странные шутки и теплота во взгляде. Ин-Хо знает, что Ги-Хун замкнут и одинок большую часть времени. Ему все еще снятся кошмары с участием людей в розовых костюмах и масках. Его спина теперь навсегда покрыта сплошным воспоминанием о ударе об землю — гематомами и шрамами от шеи до последнего позвонка, оставшимся от операций. Все люди, которые умерли на той игре все еще полностью и абсолютно мертвы. Ги-Хун принимает всю тяжесть произошедшего на себя и несет ее как самый большой груз на земле, не отпуская на секунду. Отпустить — значит забыть и перестать бороться. Он борется день за днем, цепляясь за борьбу и надежду как за спасательный круг. Ин-Хо становится тем, кто отдает ему тот самый круг с корабля собственной жизни. Он — надежда и вероятность. Ин-Хо — это новая вера в людей. — Было бы лучше, будь ты среди них, — отвечает Ин-Хо легко и непринужденно, будто в этих словах нет ни капли от признания. Глаза Ги-Хуна загораются, и он тихо смеется с этой маленькой сентиментальности. — Я, кстати, принес то, что ты просил. — Шутишь, — наигранно вздыхает Ги-Хун. Он двигает левой, полностью здоровой рукой, а потом смотрит на правую — ту, на которую Ин-Хо пару минут назад накладывал бинт. — Спасибо. Спустя два месяца здесь, твои навыки медицинской помощи просто на высоте. Ин-Хо закатывает глаза и встает, чтобы найти сумку в углу палаты. Вернувшись, он бросает взгляд на Ги-Хуна, увлеченного разглядыванием своей здоровой руки. — Надеюсь, я купил то, что нужно, — со вздохом надежды заключает Ин-Хо. В его руке тут же появляется три разных кимпаба из круглосуточного магазина. — Только нужно съесть до того момента, пока кто-нибудь из персонала не заметил, что я приношу тебе подобную… — Нормальную еду? — восторженно восклицает Ги-Хун, разворачивая ролл двумя руками. По привычке он пытается приподняться, но потревоженные ребра дают о себе знать, и он морщится от дискомфорта в груди. — Да, нормальную еду, — соглашается мужчина, смеясь мягко и бесшумно. Ин-Хо наклоняется, чтобы передать оставшуюся закуску ближе к постели. Они едят в комфортной тишине, наблюдая краски вечернего города на потолке. Спустя полчаса Ин-Хо начинает убирать остатки импровизированного ужина обратно в сумку, при этом пытаясь убедить Ги-Хуна в том, что морепродукты — это последнее, что он стал бы есть, если бы на земле больше не осталось никакой еды. На прикроватной тумбочке лежат бумага и ручки. Ин-Хо нередко вспоминает время, когда они общались с таким образом: Ги-Хун медленно писал что-то на листке, а он также медленно отвечал, чтобы не утомить того разговором или своим присутствием. Ги-Хун равнодушно смотрит на стопку записных бумажек. Он закрывает глаза всего на пару минут, а через мгновение уже скатывается по двум подушкам, удобно подложенным за спину, и засыпает в полудреме. Его левая рука начинает свисать с кровати — Ин-Хо поднимает подлокотники и забирает все с тумбы, уходя. *** Четыре месяца. В некоторые дни боль берет верх. — Мне не нужна помощь, — шипит он, вздыхая и тщетно пытаясь сдвинуться с кровати на пару сантиметров. — У меня получалось это две недели назад, почему ты думаешь, что не получится сейчас? Ги-Хун опирается на костыли в попытке подняться. Инвалидная коляска, подкаченная медсестрой к кровати, кажется чрезвычайно далекой и недосягаемой. Ему нужно только сдвинуться и оттолкнуться, если постараться, то даже руки не будут болеть от напряжения так, как в прошлый раз… — Да какого черта! — бросая левый костыль в сторону, он откидывается на руки. — Еще недавно у меня получалось. — Тебе тяжело, потому что мышцы еще недостаточно окрепли, — Ин-Хо цитирует врача, но в более мягкой манере. Он опускается на колено рядом с кроватью, пытаясь не спровоцировать. — Если бы ты разрешил помочь, — начинает он. — Мне не нужна ничья помощь, — он повышает тон голоса, предпринимая еще одну попытку встать. Тело не слушается. Руки слишком слабые. Он все еще не чувствует ног. — Только если… Ги-Хун стремительно летит вниз, теряя костыли где-то на полпути. Он не успевает заметить, как чужие сильные руки фиксируют его за плечо и талию и возвращают в привычную позу. Он видит тревогу в медных глазах напротив, когда поднимает взгляд. Его трясет. Сил не осталось после всего двух попыток. Руки Ин-Хо покоятся у него на плечах. Ги-Хун смотрит на него с несколько секунд, прежде чем уставиться в пол и почувствовать, как влага катиться с глаз по щекам. — Я не способен ходить, — он моргает, чтобы избавиться от пребывающей дорожки слез на ресницах. — И лежать тоже. Даже встать, — он усмехается собственной беспомощности. Руки Ин-Хо держат его слабые плечи, готовые упасть в любой момент. — Почему? Хван Ин-Хо улавливает чужую дрожь под тяжестью своего прикосновения. — Ты для этого вытащил меня оттуда? Ин-Хо чувствует чужую боль и принимает удар на себя. Ин-Хо чувствует его боль — она как огромная дыра в груди. Иногда она лишь незаметно болит, кажется ссадиной или царапиной, которая почти зажила. Но большую часть времени этой боли нет конца. Она кровоточит и саднит, словно незащищенное ничем ранение. — Для этого я здесь? — он больше не повышает голос. Он смотрит Ин-Хо прямо в глаза. — Смотреть, как я пытаюсь выбраться из этого? Снова? Голос Ги-Хуна ломается полуслове. Его плечи поникают вниз, и он начинает трястись в потоке рыданий и всхлипов. Ин-Хо держит его до момента, пока комок боли в груди не растает под волной слез. Ин-Хо не отпускает его даже когда приступ накатывает вновь, и Ги-Хун начинает отчаянно шептать «ненавижу» и «это твоя вина», все больше скатываясь на обездвиженные ноги. Хван Ин-Хо столько раз видел, как Ги-Хун ломается под тяжестью ответственности за чужую жизнь, но его собственное горе состояло вовсе не в этом. Ги-Хун так долго боролся за других, что почти забыл, каково это — бороться за самого себя. — Уходи, — произносит он, подвигаясь все ближе к концу больничной койки. Ги-Хун опирается на руки, но те дрожат — он чувствует, что готов сломаться в любую секунду, но только не перед Ин-Хо. Не в этот раз и ни в один из следующих. — Ги-Хун… — Просто проваливай, — кричит он. — Подальше отсюда. Подальше от меня, — говорит он на выдохе, задыхаясь между слогами. Дверь за Ин-Хо закрывается с глухим скрипом. Неспешные шаги, которых он обычно ждал вечерами, начинают удаляться все дальше и дальше, по направлению к выходу из больницы. Глаза болят и слипаются. Ги-Хун подтягивает ноги к себе и разворачивается к стене, не желая видеть какой-либо свет. Утром он просыпается от неожиданного ощущения по всему телу. Ги-Хун поднимается, откидывая совсем не больничное мягкое одеяло. Его костыли больше не разбросаны по полу — они стоят у самой кровати, рядом с инвалидным креслом. Хван Ин-Хо приходит тем же вечером. Ги-Хун молчит больше, чем обычно, но когда Ин-Хо предлагает использовать свои предплечья вместо опоры костылей, он совсем не против. Они вместе делают два шага. Всего два шага — и Ги-Хун снова начинает плакать, но теперь от радости и облегчения. Он может сделать шаг, и второй, а если постарается — даже третий. Он не ощущает силы в теле, но чувствует ее в трепетных касаниях Ин-Хо. И этого, на удивление, оказывается достаточно, чтобы продолжать идти. *** Пять месяцев. Ин-Хо приоткрывает дверь, не решаясь войти. — Ты рано сегодня, — Ги-Хун не задумываясь съезжает вниз по койке. Он улыбается одними уголками губ, выключая телевизор с новостной программой. Сегодня он выглядит лучше, чем обычно: к руке подключена всего одна капельница, а на лице проступил здоровый цвет, заменяя бледность и синяки под глазами. — В общем, я не знал, как сказать, — коротко объясняется Ин-Хо, переводя взгляд с больничного коридора в палату примерно раз в две секунды. — Мы особо не разговаривали про нее, и я думал, как ты отреагируешь… — Про нее? — он тянется к костылям в углу комнаты, но Ин-Хо останавливает его жестом. Ги-Хун в щурится в недоумении, пытаясь заглянуть за пределы палаты. Ин-Хо заходит в комнату со свертком из мягких бежевых пеленок. Он держит его в руках, бережно прижимая к себе. То, с какой нежностью он смотрит на клубок пеленок и одеял, заставляет губы Ги-Хуна дрогнуть в улыбке и все же схватиться за костыли. — Нет, лучше сиди, — успокаивает его Ин-Хо, улыбаясь ему в ответ. Они смотрят на друг друга какое-то мгновение — Ин-Хо отворачивается, зардевшись, но звук, больше похожий на писк, заставляет его вернуть внимание к ребенку. — Ты сможешь ее подержать? У входа остались вещи и пакет с твоими лекарствами. Я должен их забрать. Быстро кивнув, Ги-Хун протягивает руки к Ин-Хо. Вновь ощущать тяжесть младенца непривычно и чрезвычайно страшно. Он старается сосредоточить все силы в ладонях, пытаясь не потревожить спящую внутри одеял малышку. Она кажется чуть подросшей и более счастливой. Вокруг больше нет смертей и опасности. Люди поблизости не падают замертво, пораженные пулей или ударом о холодный пол. Ги-Хун выдыхает, отгоняя порыв защитить жизнь, только появившуюся на свет, от всех жестокостей этого мира. За дверью он слышит Ин-Хо — тот появляется в помещении с двумя бумажными пакетами и детской коляской. — Как ты? — вырывается у Ги-Хуна сразу же, как их взгляды пересекаются. — Как вы тут? — произносит Ин-Хо, не зная, на кого смотреть в первую очередь. Ги-Хун издает смешок — Ин-Хо подходит ближе и садится напротив. Его неловкая поза и сонные глаза выдают накопившуюся усталость: мужчина начинает не спеша разбирать содержимое бумажного пакета. — Выглядишь уставшим, — Ги-Хун раскачивает малышку в руках, смотря на Ин-Хо. — Нам обоим сегодня не спалось, но ей в первую очередь, — он пожимает плечами, выгружая коробки с лекарствами на тумбочку. — Обычно она самый спокойный ребенок на свете. Это немного странно, учитывая, что ей всего пять месяцев, но в больнице сказали, что все в порядке, — неловко улыбнувшись, заключает Ин-Хо. — И ты… справляешься? — У меня был опыт воспитания младенцев, — поясняет он, встречая массу вопросов на лице Ги-Хуна. — Младший брат. Я провел с ним почти все детство. — Ты никогда не рассказывал про него. Ин-Хо никогда не говорил о семье. Ги-Хун вспоминает, как с тоской рассказывал тому о дочери: о всех тех возможностях, что упустил, и о шансах, которые только предстоит поймать. — Как-нибудь в другой раз, — он замирает на какой-то миг, а после продолжает. — Как ты себя чувствуешь? Сейчас все по-другому. Как только Ин-Хо заходит в комнату, Ги-Хун начинает говорить о своих успехах в лечении почти без остановки. Он пересказывает все лекарства, которые дают ему медсестры; в деталях объясняет каждый этап физиотерапии, который они начали пару недель назад; пытается пройти шаг без костылей, хотя чаще всего это действие совсем безрезультатно. — Сегодня всего одна капельница, — он довольно ухмыляется, смотря на тыльную сторону ладони с приклеенным катетером. — Какие-то витамины. Я пробовал ходить, держась за стены и стулья, но в итоге собрал все косяки в палате, — собственная оплошность неожиданно веселит его. — Прям как в тот день, когда у тебя получилось в одиночку выйти из палаты, и травматолог, проходящий мимо, чуть не упал в обморок, — Ин-Хо смеется. Прошло ровно четыре месяца с момента окончания игр. Четыре месяца реабилитации и четыре месяца взлетов и падений. — А потом ты держал меня за локти и водил по коридору, потому что палата до ужаса осточертела нам обоим. Ги-Хун расплывается в улыбке, смотря на малышку на руках. На его лице написано умиротворение и надежда — чувства, присущие ему с самого начала. Задолго до того, когда целый мир обрушился ему на голову и заставил биться за существование. — Я думал, что ты мертв, — говорит он стеклянным голосом. Ги-Хун вздрагивает, будто пуля пробивает его в грудь рядом с сердцем, чудом не задев самый важный орган. — И вынес ее оттуда первой. — Ты забрал ее с арены? — Я забрал ее, а потом тебя, — они впервые говорят о том дне, и выворачивает наизнанку ту правду, в которой ни один из них никогда не признается вслух. — Почему? — этот вопрос снова всплывает на поверхность. Он смотрит на Ин-Хо со всей горечью и отчаянием, но встречает в нем только сожаление. Вину. Любовь и то, во что она вылилась. — Потому что не мог поступить иначе, — Ин-Хо обнимает себя руками. — А ты бы смог? Ги-Хун слышит свое «нет» в горле, но в ответе будто бы нет нужды. Он знает о Ин-Хо больше, чем ничего, но в то же время чувствует его вселенную в столкновении со своей. Иногда это больно, а иногда — просто чертовски правильно. — Ин-Хо, — зовет Ги-Хун, чувствуя острую потребность в этом имени на языке. — Что ты собираешься делать дальше? — Заботиться о ней, — отвечает он, будто бы все давно для себя решил. — И о тебе. Если позволишь, — Ин-Хо осторожно переводит взгляд на Ги-Хуна. Страх скользит во всем его существе, но, как ни крути, чувства пылают ярче. — Останешься сегодня на подольше? — просит Ги-Хун вместо «позволю тебе, что угодно». — Да, — соглашается Ин-Хо вместо «останусь навсегда». *** Восемь месяцев. Весна в Сеуле отдает розовым и манящим запахом вишни. Ги-Хун в напряжении перемещает руки по колесам кресла, толкая себя вперед. — Давай помогу, — предлагает Ин-Хо. В одной руке он держит малышку, в другой — еду из местного ресторанчика с итальянской кухней. Ги-Хун называет его многозадачным за то, что у него рабочие руки и две ходячие ноги, вместо двух рук и пары колес инвалидного кресла. — Ой, иди ты, — в шутку говорит Ги-Хун. Он начинает крутить колеса интенсивнее, уезжая далеко по каменной тропинке. — Сам справлюсь! Улица непривычно шумит со всех сторон, даря какое-то двоякое ощущение. С одной стороны выйти (а если быть точнее, выехать) в дневной свет после восьми месяцев в больнице ощущается как глоток свежего воздуха. С другой же мир кажется чересчур шумным и опасным, и какие-то внутренние защитные рефлексы не дают ему отъехать далеко. — Скоро марафон побежишь, — смеется Ин-Хо, догоняя Ги-Хуна на повороте. Перед ним проносится двое детей, бегущих за бабочкой через весь парк. Ги-Хун резко тормозит у бордюра, едва не задев их колесом. — Уверен, что сам? — Ин-Хо хихикает, наблюдая шок на лице Ги-Хуна. Он берется за ручки кресла, чтобы начать катить его по дорожке. — Хочешь еще прогуляться или остановимся? — Ин-Хо, — шипит ему в ответ мужчина, в удивлении смотря на свои ноги. С виду они все также неподвижны, как и полгода назад. — Я что-то почувствовал. — Где? — Ин-Хо опускается рядом в не меньшем удивлении. Малышка, висящая у него на груди, издает сонный всхлип. — В левом колене, по-моему, — Ги-Хун дотрагивается до него ладонью. Нога в целом не шевелится, но колено дёргается от нажима пальцами. — Черт. — Только в левом колене? Может еще где-то? — он накрывает ладонь Ги-Хуна своей поверх немого колена. Замешательство читается у него на лице. — Только здесь, — в онемении шепчет он. — Я просто… затормозил, потому что побоялся врезаться в бордюр или еще в кого-то. И что-то будто бы захотело вытолкнуть меня из кресла. — Захотелось пробежаться? — мягко шутит Ин-Хо, считая медные крапинки в глазах напротив. — Да я даже без ног, на двух колесах оказался быстрее тебя! — самодовольная улыбка скользит по его лицу. — Я тут не один, вообще-то, — уклончиво замечает Ин-Хо, поглядывая на спящую малышку у него на груди. — Прошу заметить — нас двое. — Четыре ноги и четыре руки, — фыркает Ги-Хун. Он протягивает руки, чтобы забрать ребенка. — Я непобедим. — Не сомневаюсь, — Ин-Хо кивает в согласии. В солнечном сплетении бурлит гордость. Он и правда никогда не встречал более сильного человека. В конце концов Ги-Хун все таки позволяет Ин-Хо везти их обоих. Мужчина идет сзади, ведя их по просторному саду-парку рядом с больницей. Лепестки вишни валятся ему на макушку, и он начинает чихать от обилия пыльцы и цветочного запаха. — Красиво тут, — бормочет он практически про себя. — Поехали вглубь? — предлагает Ги-Хун, тыча пальцем в скопление розовых деревьев. Ги-Хун не видит Ин-Хо, но слышит одобрительный кивок. Они едут по дорожке и изредка оглядываются по сторонам. Люди бредут мимо, но вскоре последний человек растворяется в развилке между кустами. Ин-Хо подкатывает инвалидную коляску к скамейке. Они делят один обед на двоих: рис с овощами и чай из термоса. Ги-Хун тычет пластиковой вилкой в стручковую фасоль, морщась от странного пресного привкуса. — Гадость, — ворчит он, медленно жуя кусочек. — Это называется ризотто. — Итальянская гадость, — восклицает он с большим энтузиазмом. Несмотря на недовольство, его коробочка с едой пустеет с невероятной скоростью. — Я подумал, что после больничной еды тебе захочется какую-то интересную кухню. Ин-Хо поглядывает на него боковым зрением. Ги-Хун кутается в рубашку от прохладного ветра. — Твои намерения кристально чисты, господин Хван Ин-Хо любитель итальянской кухни. Они смеются в унисон, глядя на друг друга. — Ты весь в лепестках, — его рука зарывается в мягкие локоны. Ин-Хо хмурится, как при ярком солнце, а потом шмыгает носом. Ги-Хун издает короткий смешок, наклоняясь ближе. Колено снова дергается, когда он пытается придвинуться ближе и зарыться в чужую макушку двумя руками. Тень сомнения проходится по нему и застревает в желудке. — Как думаешь, — неуверенность бьет ключом в его голосе, — Я когда-нибудь смогу, как они? Взгляд Ги-Хуна обращен на толпу людей, проходящих мимо. Некоторые медленно шагают, другие — быстро бегут по дорожке для пробежки. Велосипеды проезжают один за другим. Ин-Хо чувствует колотые раны по всему телу, когда видит, как Ги-Хун смотрит на тех, кому дарована возможность передвигаться на двух ногах. — Хочешь попробовать сейчас? — и это — вызов. Ги-Хун принимает все за шутку, но крепко держится за сильные плечи. Руки Ин-Хо скользят по локтям и предплечьям, — словно акт поддержки, словно один из них не упадет, если отпустить, — и хватают Ги-Хуна за запястья. Его пальцы находят пульс — сто ударов в минуту, страх и доверие. Остается только сделать шаг навстречу. *** Год. Сон Ги-Хун бежит. Он петляет по разноцветным коридорам, дергая ручки на дверях. Отчаянный крик преследует его в каждом закоулке. Каждый его шаг оставляет размытый кровавый след, настолько красный и отвратительный, что от одного только вида к горлу подкатывает тошнота. Позади он слышит знакомые имена, фразы, предсмертную мольбу, но закрывает глаза и двигается вперед. Он спотыкается на повороте, где видит мертвые глаза девушки с номером из трех двоек. Ему нужно найти выход. Найти открытую дверь любой ценой. Последняя дверь на высоте. Ги-Хун переступает по две ступеньки за раз, хватается за стены и, наконец, дергает ручку. Дверь поддается — он открывает ее, но не с целью выйти, а чтобы показать, что выход отсюда все же есть. Он оборачивается и обнаруживает, что все в зале мертвы. На ступеньках безжизненные тела, на стенах — пятна крови размером с ладонь. Он единственный выживший. Единственный проигравший. Ги-Хун просыпается, жадно глотая потоки воздуха. Из форточки Сеул шумит стуком автострады и веет ночной прохладой. Он промаргивается в попытках понять, как попал сюда: комната совершенно пустая, за исключением кровати, шкафа и письменного стола в углу. Мокрая футболка неприятно холодит спину. Ги-Хун хватает рубашку со стула и поднимается, чтобы выйти из комнаты, но падает на повороте. Костыли, приставленные к изголовью кровати, оказываются как нельзя кстати. Квартира кажется до удушения безликой и изолированной. Он включает кран и пытается набрать воды — стакан трясется у него в руке. Сон Ги-Хун всегда боялся, что игра останется с ним навсегда. Теперь она буквально везде: в тенях в углу комнаты, в громких звуках — от них замирает сердце, в левом колене, которое подкашивается в самый неудачный момент. — Не спится? Шаги приближаются к нему со спины. Первая реакция — обернуть голову руками, спрятаться и в случае чего бить ногами. Ги-Хун оборачивается и встречает обеспокоенные глаза Ин-Хо: ночное небо Сеула утопает в его радужке, как в колодце со звездами. — Нет. Хван Ин-Хо задерживает руку над чужим плечом. Это — острожная просьба, тонкая грань между ними. Ги-Хун кивает, чувствуя себя слишком слабым, чтобы отказать. Теплая ладонь Ин-Хо скользит по его предплечью, как в те дни, когда он не мог стоять на ногах без какой-либо опоры. По полу разбросаны бесконечные подушки и детские игрушки. Ги-Хун почти готов ударить себя головой об стену, вспоминая причину нахождения здесь: это — квартира Ин-Хо, у него годовалый ребенок и не до конца зажившая рана после операции. — Хочешь поговорить об этом? — А это что-то изменит? Ги-Хун замолкает от собственной резкости. — Мои сны будто картинки из фильма ужасов, — он делает вдох-выдох, перед тем как продолжить. — Я просыпаюсь от страха, который сковывает меня с ног до головы. Мне трудно слышать резкие и громкие звуки, хотя в больнице сказали, что у меня нет симптомов ПТСР. Видимо, в моей медицинской карточке просто не осталось места для еще одного диагноза, — он издает короткий смешок, не поднимая глаз. — Это все… — Ребенок, который спит в соседней комнате, никогда не узнает, что его родители погибли у меня на глазах, — Ги-Хун запинается за слово “погибли”, как за кусок металла, торчащий из под земли. — Но самое страшное не это. Ничего не изменилось, Ин-Хо. Ги-Хун отворачивается к окну, будто ища ответов в свежести ночного воздуха. Он дышит до тех пор, пока сердце не перестанет колотиться как заведенное. — Я не спас ни одного из них, — заключает он тихо и безэмоционально. — Я просто не смог. — Кое-кого ты все же спас, — говорит Ин-Хо, стоя поодаль. У него на лице — космическая печаль, в руках — сожаления больше, чем может поместиться в человеке. — И где сейчас этот человек? — возражает Сон Ги-Хун со всей серьезностью. — Прямо перед тобой. Ги-Хун замолкает, пойманный рассеянным взглядом Ин-Хо, врасплох. — Мы обычно не разговариваем об этом, — говорит он, вспоминая попытки Ин-Хо начать разговор на эту тему пару месяцев назад. Ги-Хун чувствует тупую боль между ребрами. Говорить о игре — это почти что вскрывать все раны и смотреть, как они кровоточат. — Мы можем оставить все как есть, — сердце у Ги-Хуна бьется о ребра, слыша эти слова. — Или изменить все этим разговором. Именно в этот момент он осознает, что Ин-Хо всегда давал ему выбор. Взять нож или отступить. Выйти из той одинокой палаты навсегда или попросить остаться. Поверить в доброту в том человеке с глубокими глазами и первым номером на сердце или закрыться от него, как от врага. Рассвет плывет мутными пятнами на горизонте. — Ты правда веришь, что что-то еще можно исправить? — вопрошает Ги-Хун, имея в виду «ты еще веришь в людей после всего?». — Верю, — твердо отвечает Ин-Хо, заменяя молчание одним верным словом. В ту ночь говорит Хван Ин-Хо. Слова, летящие во все стороны, ощущаются как мелкие частицы одного разбитого человека. Они сидят напротив друг друга, в окружении всей той боли, которую им пришлось испытать вместе и по отдельности. Ин-Хо говорит о игре: о той игре, в которой сам участвовал когда-то давно, о игре, которая ломала и убивала его столько раз после собственной, казалось бы, победы. Глаза у него блестят цветами печали и скорби: это с ним навсегда, это — его часть, его неотъемлемое бремя. Ги-Хун вытирает одинокую слезу-несдержанность с лица Ин-Хо. Его пальцы проходятся по линии челюсти и останавливаются где-то за ушами, держа мужчину в своих ладонях. — Со мной что-то не так, — признается Ин-Хо. Он отворачивается — попытка скрыть слезы, нежелание признаваться чувствах, — а затем будто бы передумывает и решает посмотреть правде в глаза — прямо на Ги-Хуна. — Я чувствовал это еще со своего первого участия в играх. — Не поверишь, но я думал о себе то же самое, — Ги-Хун сжимает чужую ладонь с горькой улыбкой. — Я думал, что в моей ситуации каждый поступил бы как я. Мне дали нож и предложили заменить ведущего, — говорит Ин-Хо и в секунду начинает дрожать. — Ты вернулся на игры, чтобы спасти людей. — Ты сломался. — А ты — нет? Порой быть рядом с Ин-Хо это ощущать, как боль и любовь соревнуются, чтобы ударить тебя посильнее. Он держит Ин-Хо за руки, но на самом деле держит его целиком и полностью: даже его истощенную душу и безрассветный взгляд. Ги-Хун тянется к нему всем нутром, даже если какая-то часть его говорит ему, что это неправильно. Ги-Хун видит в Ин-Хо себя: слабую версию прошлого “я”, того человека, что не смог справиться с обстоятельствами, сдался слишком рано. — Я не сломался, — говорит он. — Я изменился. — Поверишь мне если я скажу, что ты изменил и меня? — отвечает Ин-Хо. Ги-Хун не реагирует. Вместо этого он поднимается и придерживает за руку Ин-Хо. Они вместе бредут по квартире, пока мужчина не оседает безжизненной фигурой на диване в гостиной. Он говорит: «со мной все будет в порядке», и Ги-Хун кивает, потому что знает, что порядок Ин-Хо похож на катастрофу. У рассвета цвет будто бы такой же, как у чая в чашке: янтарный с коричневыми чаинками. Ги-Хун греет руки о кружку, когда обнаруживает Ин-Хо спящим на том самом диване. Он ставит чашку и садится рядом. Спустя время Ин-Хо падает головой на его плечо, будто бы на подушку — Ги-Хун совсем не возражает и остается рядом. Они засыпают вместе, ощущая, как боль и сожаление растворяются в новом дне. *** Два года. Темноту в комнате разбавляет свет. Сон Ги-Хун ступает на порог квартиры. Он возится с ключом, параллельно ища выключатель на стене. Чемодан, откаченный к стене, блестит биркой американских авиалиний и наклейкой, которую Сон Ка Ён приклеила ему перед самым отъездом. Мягкий, приглушенный свет с кухни привлекает его внимание, и он щурится, поднимая уголки губ, когда слышит стук тарелок вдалеке. Хван Ин-Хо обнаруживается на кухне. Ги-Хун не сдерживает смешок, когда видит, как мужчина осторожно нарезает что-то на мелкие кусочки, укладывая на немного неровную верхушку торта. — Привет, — говорит он, встречаясь с робким взглядом Ин-Хо. — Привет. Ин-Хо топчется на месте, застигнутый врасплох. Ги-Хун начинает подходит первым, преодолевая смущение и страх, а Ин-Хо улыбается так широко и ярко, что весь его силуэт кажется основным источником света в комнате. — Кажется, я испортил свой же сюрприз, — Ги-Хун подходит ближе, чтобы разглядеть торт целиком. — Отличная работа, кондитер Хван. — Я должен был успеть прямо к твоему приезду, — улыбаясь, оправдывается Ин-Хо, продолжая раскладывать клубнику по слою взбитых сливок. — Подай вон ту ложку, пожалуйста. Ги-Хун протягивает первый попавшийся на глаза столовый прибор, не отрываясь от занятого вида Ин-Хо. — На самом деле у меня случился форс-мажор с кремом. — Никогда раньше не видел, как ты готовишь. — Потому что мой уровень кулинарии редко заходит выше тостов с какой-нибудь начинкой, — мужчина смеется, наконец кладя последнюю дольку клубники. — Сегодня особый случай. — Что за случай? Хван Ин-Хо поворачивается, поглядывая на Ги-Хуна немного глуповато. Даже будучи полностью заляпанным мукой, крошками и остатками клубники, Ин-Хо выглядит как-то по-особенному умиротворенно. Словно самое спокойное в мире море вышло из берегов и превратилось в человека. Какое-то теплое чувство исходит от него вибрациями, и Ги-Хун тянется к нему, как к магниту, сам того не осознавая. Осознание приходит к нему в ту же секунду. — Как ты… — Недавно ты дал мне воспользоваться своим ноутбуком и там стояло напоминание, — объясняет Ин-Хо, неловко улыбнувшись. — Простишь меня, если я скажу, что мне стало интересно? — Ты не обязан был… — Да, — мужчина отвлекается от декорирования торта, обращая свой взгляд стоящего рядом. — Но мне захотелось сделать это для тебя. — его взгляд смягчается. — С днем рождения, Сон Ги-Хун. Ги-Хуну хватает секунды, чтобы сгрести Ин-Хо в объятия. Привычка ли или импульс от долгой разлуки — он до конца не понимает, но касаться Ин-Хо хочется. Его руки перемещаются по складкам чужой футболки, будто исследуя это чувство во всех его проявлениях. Обнимать Ин-Хо — это чувствовать всю теплоту мира в один момент, а отпускать его — словно уезжать из родного дома, где ты провел почти всю свою жизнь. — Спасибо, — он шепчет слово Ин-Хо в шею. Тот практически сразу же покрывается мурашками — Ги-Хун усмехается себе под нос от этого небольшого открытия. Он отпускает мужчину только через пару минут. Ги-Хун съедает клубнику с верхушки торта, с набитым ртом рассуждая о поездке к дочери. Ин-Хо смеется и касается его уголков рта, чтобы убрать остатки крема салфеткой. Вместе они съедают добрую половину торта — неловкость между ними настолько быстро тонет во вкусе клубники со сливками, что Ги-Хун ловит себя на мысли: происходящее в моменте слишком сильно напоминает ему что-то вроде первого свидания. Эта мысль не отпускает его до того момента, пока Ин-Хо в шутку не предлагает ему потанцевать под музыку из фильма, который они выбрали на вечер. Ги-Хун опрометчиво соглашается — пусть даже шутки ради, — и шагает вперед, ловя Ин-Хо за руку. — Если я случайно упаду в процессе — вини мои слабые рефлексы после операции и больное колено, — он ступает аккуратно, следя за каждым шагом Ин-Хо. Музыка, звучащая на фоне — неторопливая, сплошная мелодия — тянется за ними по полу. Ямочки от улыбки появляются у него на щеках. — А если специально? — ухмыляется Ин-Хо. — Придется ловить, — беззастенчиво моргает Ги-Хун. Он следует за своим партнером по танцу по всей комнате — тот медленно ведет его, касаясь мягко и невесомо. Мелодия заканчивается. Ги-Хун отступает, но ненадолго — невидимая нить толкает его обратно к Ин-Хо. — Еще год назад я и подумать не мог, что смогу вот так, — он смотрит на их переплетенные ладони. — Встать, ходить. Танцевать с тобой, — Ги-Хун расплывается в улыбке. — Я тоже, — Ин-Хо сжимает чужую ладонь крепче. — Это был твой план? Помочь мне встать, чтобы сейчас делать это? — Ги-Хун хихикает, вспоминая последние месяцы реабилитации. — Делать что? — Ин-Хо показательно изумляется — будто не понимает, о чем речь. — То, что между нами происходит. Ги-Хун сталкивает их лбами и смеется. Теперь они дышат одним воздухом — каждый вдох на двоих. Фейерверки взрываются у него в радужке, когда Хван Ин-Хо утыкается ему в шею и скрещивает руки у него за спиной. Ги-Хун успевает привыкнуть к ощущению чужих вдохов и выдохов в собственную ключицу и едва не начинает засыпать, когда Ин-Хо решает отстраниться. Ги-Хун задается тысячей вопросов, но про чувства — только один. — Почему? — говорит он, глядя в уже успевшие стать родными медные глаза. — Ты, — отзывается Ин-Хо, держа Ги-Хуна за руку. — Ты — причина всего. В моменте Ги-Хун понимает: любить Ин-Хо больше не больно. Ведь Хван Ин-Хо — это ответ на его сотни «почему».