Пока живой – все можно

Он по-глупому разглядел, только когда судьба-злодейка прозреть заставила. Понял, что ему нужно, только когда смерть зашептала зловонным дыханием прямо у самого уха. Саша бы никогда так не смогла, не подарила бы ему столь необходимое ощущение спокойствия, защищенности, контроля. Она хотела, чтобы он был сильным и стойким перед лицом болезни, но ей было невдомек, насколько он устал. Устал сражаться, устал бороться. От всего устал. У нее впереди была жизнь, полная счастья, улыбок, задорного смеха, влюбленности до искрящихся глаз, а потом тихая супружеская старость с мудрым блеском седины в висках и отзвуками топота детских ног... И это все было тем, что он никогда бы не смог ей подарить. Он ловил себя на мысли, что не хотел, чтобы эта девчушка была искалечена сомнениями, сожалениями, горестями; она не заслужила поганить светлую молодость скорбью и чувством вины. Саша не хотел, чтобы к нему испытывали жалость, особенно если эта жалость была не нарочитой и правдивой, а скромной, стыдливо по-женски спрятанной в самой глубине ее глаз, пока она врала, что у них впереди целая вечность. Так было только тошнотворнее. Вот тогда он ушел в себя, закрылся на тысячу замков, отгородился и от нее и от всего света, целого мира, который теперь был, до леденящей кожу жути, пуст и отвратителен. Саша смотрел на слепящее, совершенно не согревающее теперь, искусственное солнце, которое однажды не увидит, на гуляющих по округе людей, таких разных, таких прекрасных, которые однажды перестанут существовать, которых ожидал один на всех конец, пустота без воспоминаний, без чувств, и не понимал для чего это все. Он превратился в живого мертвеца, преждевременно похоронил себя, пропадая на тренировках, выкладываясь сильнее и больше, изнуряя себя до беспамятства, потому что так легче было уснуть, бессильно падая на кровать в одинокой хрущевке, не думая, что завтра может не проснуться. В один из таких отшельнических вечеров, когда засыпать не помогало уже даже снотворное, Саша, ворочаясь на смятых, накрахмаленных простынях, вдруг осознал, что ему не достает, не хватает. Тепла человеческого не хватает, рук ласковых, крепко к себе прижимающих, чтобы тело его болезненное больше не металось оготело, а отзывалось на прикосновения чутко. Любить хотелось. Надышаться перед погибелью. До зубного скрежета, до ломоты в костях, до дрожи. Чтобы свободно и открыто, откровенно, без жалости, без сожалений, без обещаний, без клятв, без глупой эфемерной веры и планов на будущее, которых у Белова не было по определению, чтобы хоть раз побыть слабым, чтобы хоть раз не думать, не сомневаться, чтобы хоть раз направлял и оберегал кто-то другой. Такова была природа людская, возможно, немного эгоистичная и единоличная, но умереть внезапно возжелалось в чужих сосредоточенных объятиях, с терпким, вкрадчивым, уверенным шепотом на ухо о том, что все будет хорошо, чтобы он ни о чем не переживал, не беспокоился больше, что за ним присматривать будут до последнего вздоха и помнить вечно. Сережа. Тогда в его жизни появился Сережа. Сергей Белов – гениальный предводитель советской "Красной Машины", настоящая легенда современности, строгий, статный, величественный, сильный, ответственный, словом такой, каким и положено было быть бравому капитану сборной. Тот, кто приходил в зал первым и уходил последним, чьи эмоции были подконтрольно спрятаны глубже бронебойного снаряда. Тот, кто с предельной снайперской точностью забивал трехочковые, и чей пронзительный взгляд пробирал до мороза по коже. Тот кто внезапно воплощал в себе всю квинтэссенцию диких, странных, но столь желанных потребностей. Саша и сам не понимал в какой момент это накатило, переклинило, в какой момент близость смерти подарила эту вседозволенность базированную на отчаянии. Он тогда сам своей решительности поразился, и тому, кого сердце его слабое, беспокойное перед самой кончиной выбрало, к кому привязалось во время парных тренировок до глубокой ночи, на кого откликалось судорожным стуком о ребра, кого звало, кого желало. Кого он смирял благоговейным взглядом, сидя на скамейке запасных, и как стыдливо этот взор отводил, пойманный сквозь густой, липкий пар душевых. Сознание упрямо вторило: он бы с таким справился, осилил бы, смог вынести, смог быть до конца и отпустить со всей стойкостью и сдержанностью, смилостивился бы, подарил бы последнюю надежду, направил бы его, потерянного, сухо, резко, но со всей скупой нежностью, со всей незримой гордостью за то, что Саша борется до конца, как в том самом матче, до последней секунды. Саша думал, что это выросло из восторга и уважения, из чувства абсолютного спокойствия, когда Сережа был рядом на площадке, потому что он всегда мог укрыть от вражеского толчка в спину, всегда мог принять пас, всегда выверенным, профессиональным движением заносил мяч в корзину, принося очередную победу, рев трибун и вожделенное ликование. Саша думал, что все эти чувства в нем переплелись, произрастая и трансформируясь во что-то иное, необъяснимое, во что-то, что мог позволить себе чувствовать только человек, окончательно сошедший с ума от ощущения скоротечности жизни. И принял он это с нехарактерной покорностью, без сомнений – бояться тоже устал. Он ни на что не рассчитывал. Это было как передача вслепую, как умирая вопрошать о последнем глотке свежей, чистой, родниковой воды, как сказать единственное слово перед казнью, как молить о крупице снисхождения, решившись на рывок и не думая о последствиях. И Сережа вдруг позволил; не рассмеялся, не испугался, не отпрянул, не опешил, не ужаснулся и даже не ударил наотмашь. Что-то в этом безмолвном, яростном страдании нашло трещину в собственной, закованной в броню душе капитана. Может, узнал в этом отчаянии тень собственной изоляции, только помноженной на смертный приговор? Он, наблюдательный, проницательный, бдительный, казалось, даже ожидал этого, со смирением стоика принимая немое двусмысленное, осторожное касание на пробу и жалостливый взгляд огромных сашиных глаз, наполненных юношеским тревожным азартом и, одновременно с этим, не по годам взрослой, вкрадчивой фундаментальностью и горестью. Вот так, без слов, без признаний. Саня однажды ему сказала: "пока живой – все можно". А значит можно и сережино оголенное плечо мягко смирять поцелуями украдкой в темном уголке раздевалки, и в душевой жаться порывисто к жилистой спине от того, что тепла воды оказывается недостаточно для измученного тренировкой тела, и ладонь вокруг чужой оборачивать, для случайных взглядов незаметно, сидя в парке вечерами. Он не знал, как это можно было назвать, обличить. Мимолетное увлечение, зависимость, может, утешение, жажда близости? Громадная, сложная, запретная тайна, в которую они погрузились с головой, потому что у одного не было будущего, а у другого, казалось, не было прошлого, способного вместить такое? Но все это было неважно, потому что Саша горел. Не угасал, не тлел как раньше, заворачиваясь в тяжелое пуховое одеяло, воя от одиночества и сжимая челюсти до боли от непролитых слез, думая о том, что если сейчас очередной приступ захватит его сердце в железные тиски – рядом не окажется никого, чтобы помочь, а горел – ярко, отчаянно, счастливо. И огонь его, неожиданно, питал Сережа, просто своим существованием, толикой внимания, своими редкими, как бриллианты, снисходительными улыбками при передаче мяча и маленькими кроткими проявлениями заботы, когда он, незаметно для других, подставлял руку под локоть Саши, пока тот пытался судорожно отдышаться после спринта. Просто тем, что позволял этому упрямому мальчишке дарить нерастраченную любовь с беззащитным, откровенным доверием, просто тем, что разрешил себе открыться, нашел в себе смелость, стойкость принять, отдать и уберечь. Просто осознанием того, что не имеет права тушить это пламя, подобное факелу олимпийского огня, каким бы странным, не укладывающимся в нормы оно ни было. Не тогда, когда развеялась пыль уныния в глубине сашкиных глаз, а вместо нее поселилась радостная, почти детская жадность к жизни, не тогда, когда он дрожал от напористых, требовательных касаний к бедрам, отдаваясь и подчиняясь, без зазрения совести запрокидывая голову, обнажая шею с бешено колотящейся жилкой пульса, того самого, который мог прерваться в любой момент, но сейчас пока еще стучал для Сережи, для того, чтобы он мог проскользить по ней влажностью губ. Сережа не кормил ненужными ободрениями, его действия всегда говорили громче. Крепость, которую он возводил вокруг сашиной тоски молчаливым присутствием, тем, что позволял эту тактильность, тем, что и сам постепенно привязывался, символизировала незыблемое: "я здесь" и "ты не один". И это, возможно, было единственной нитью, связывающей Сашу с ускользающим миром живых. Нитью, которая не давала ему рассыпаться в прах от ужаса неизбежного, неумолимого рока. Потому что иногда единственное, что оказывалось сильнее смерти, кратко и по-простому именовалось любовью, и при этом была абсолютно не важна ее грань. А то, что происходило между ними, отчаянно походило именно на нее; на колоссальную, тихую, безумно смелую