Пламень твой — моя вера

Опостылело! Не понаслышке зная, как заразителен бывает азарт, как он может застлать взгляд, Фаенон из раза в раз бросался на помощь, стоило только какому-нибудь новобранцу из северной части Охемы бросить ему вызов. Он знал, какого бесстрашия это стоило — нежное юношеское сердце долго вызревало, чтобы предложить златиусу тренировочную схватку. Заразный губительный недуг — это ваше великодушие! Фаенон страдал от неизлечимого — от широкого, открытого, сочувствующего сердца. Когда солнце уже близилось к размытой линии горизонта, он уже был в страшном изнеможении. Может, слегка честолюбивые моложавые рекруты специально ожидали вечера, чтобы застать Фаенона усталым? Их приходило по два-три юноши. Кто-то мужался и просил у Фаенона поделиться боевым опытом, а остальные наблюдали со стороны, жадно пожирали внимательными взглядами учебный бой. И все же, несмотря на ноющие мышцы, он был превосходен. Его движения оставались отточенными, слегка расхлябистыми, лишенными чуткого дисциплинарного настроя, будто тело уже знало, как двигаться, чтобы юнцам с деревянными мечами не слишком сильно досталось. Ведь в итоге им доставалось всегда. Прежде, чем нанести удар, Фаенон замедлялся, словно цеплялся за время, чтобы наглядно показать, где была совершена ошибка и как была обнаружена брешь. Таким образом он обучал и боевого партнера, и их общих зрителей. Разве что рукоплесканий он был лишен. За эту благородную безотказность Фаенона быстро полюбили те зеленые солдаты, которые на грани кризиса разуверялись в своих силах. Он был негласным примером мужества у многих, хотя каждый считал свое восхищение чем-то очень личным и необычным. В день, когда народа Кремноса обычно завершал последние приготовления к Фестивалю, все повторилось. Моложавый Кирос, награжденный молочной, потрепленной солнцем кожей, выступил вперед среди тройки юношей и сказал: — Фаенон, подерись со мной! — и звучала эта наивная пылкость на всю тренировочную площадку. Не умея изъясняться достойнее, Кирос горел стремлениями, но его огонек мерк в сравнении с пламенем Фаенона. Он добродушно улыбнулся и кивнул. Оба нанесли на ладони тальк, проверили мечи друг друга и заняли позиции. Жара уже ослабла, но теплый, стоялый воздух все равно мешал свободно двигаться, махать руками. Фаенон, оголенный по пояс, блестел на солнце от пота и время от времени утирал переносицу. Кирос держался за деревянную рукоятку поношенного, истрепленного меча, который ему выдали в казарме для особого случая, и не сводил глаз с Фаенона. Его фигура двигалась быстро и умело, аж захватило дух на секунду. Его удары приходились ровно туда, куда он целился лишь долю секунды в движении внимательным взглядом. От ощущения, будто его сильная рука может переломить кость пополам, Кирос отмахнулся и оттого быстро выбыл из боя — Фаенон выбил из неумелых рук меч. Впервые в жизни друзья проигравшего орошили незавидное положение друга аплодисментами и благодарностью за зрелище. Кирос восклицал: — Я знаю, что не поспеваю за тобой, у меня слабое зрение! Фаенон не стал его утешать, не стал посылать к мастерам оптического ремесла, лишь протянул раскрытые ладони, испещренные мозолями, следами трения, царапинками. — На свой меч не нужно смотреть, им стоит владеть, — сказал он. Его словам поддакнул грозный гогот из недр помещения, где желающие могли оставлять одежду и вещи. На свет вышел Мидеймос, упоенный золотом закатного солнца. Его плечи не ссутулила усталость, а его поступь напоминала медвежий шаг. Вид горделивого, статного принца смутил юношей, они замешкались, поприветствовали его и обнаружили чудесный предлог, чтобы избавить златиусов от своих скромных персон. — Что, снова молодняк приставал? — спросил Мидей, оглядев Фаенона. Его изможденное, но отчасти даже радостное лицо не искривилось, только капельку просияло. — А ты снова их разогнал, — сказал Фаенон, уткнув меч в песок неподалеку. Ему нужно было обтереть лоб, чтобы пот не попал в глаза, и он отвернулся от Мидея. Фаенону не ответили, лишь хмыкнули как-то смурно и строго. Отличаясь царской кровью от прочих, Мидеймос мог себе это позволить. Его привилегии составляли, в сущности, не так уж и много, чтобы он вдруг возгордился до небесной вышины. — Не у всех чистые намерения, — обдумав, сказал он, — честный мужчина не бросит вызов тому, кто уже истекает чем бы то ни было. — Осторожнее с выражениями, Мидей, — напомнил Фаенон. — Не у всех есть смелость, чтобы прийти сюда утром. Некоторые уходят и, наверное, таят какую-нибудь обиду на меня или на себя, но есть те, кто возвращается. Вот они-то — искренние! Мидей, подумав, лишь кивнул. Его лицо, как Фаенон разглядел, вновь оборотившись, приобрело более расслабленный вид. — Дело твое, — бросил он небрежно. Фаенон быстро оглядел его с ног до головы и улыбнулся. Мидей сохранял невозмутимость, которую очень легко было интерпретировать в свою угоду. Обычно Фаенон предпочитал прочему приписывать Мидею несколько лишних сантиментов, чтобы вызвать на его лице самые разные эмоции и наблюдать, как в разности искрится его взгляд. — Может, ты хотел потренироваться со мной вместо них, а теперь… Завидуешь или ревнуешь? — добродушие Фаенона запросто перетекло в игривость, неуместную для его внешнего вида. — О, пустые домыслы, — отмахнулся Мидей. — Жаль. Я ждал тебя, — легкость, с которой Фаенон принял поражение, тоже была частью его невинной провокации. Он пожал плечами, подмигнул хмурому Мидеймосу и вытащил деревяшку из песка. Сегодняшний день допек его, и он бы признался, ведь он честный парень и не таит никаких секретов. Чтобы узнать время, Фаенон посмотрел на солнечные часы. Нетрудно было догадаться, что вечер близился к ночи. Все еще будучи слегка раззадоренным, Фаенон повертел в руках тренировочный меч, раздумывая, почему же Мидей просто стоит рядом и смотрит на закат. Конечно, иногда он отличался страстью к утонченным пейзажным картинам, но созерцания ему были несвойственны. Глядеть, как он делает что-то новое, даже не шелохнувшись, Фаенону стало интересно. — Если б нам позволили, мы бы устроили Фестиваль, — все еще вперив взгляд в скрывающееся солнце, сказал Мидей, — да только охемцы до сих пор волком на нас косятся. Глухая растерянность как будто ударила Фаенона в плечо, и он не нашелся с ответом. — В последний вечер перед праздником мы совершаем омовение, держим в воде лучи на закате, чтобы солнце напоило тело силой, — продолжал Мидей. Иногда он заговаривал о Кремносе просто так, без причин. Прошло не так много времени с тех пор, как он потерял родину. Потеря еще не успела затянуться на его сердце. И казалось, что год не тронул мирского устоя, как будто в памяти уже изгладились несчастья. Люди упорно обходили стороной маленький нюанс: Кремноса больше не существовало. Он невидимо продолжил жить внутри столицы, последнего оплота мирной жизни. Людям, чьи души были выкованы из огня и хаоса, наказали жить в последнем человеческом пристанище и лишили их первородного, отделили от праистока. То была вынужденная мера. Люди знали это разумом, но не принимали сердцем. Фаенон ощутил острую потребность в том, чтобы разделить тоску с Мидеем. — Устроим по-своему! Я принесу воду, мы поймаем солнце, пока не зашло. У принца есть соперник, так что и главный поединок мы в состоянии организовать. Ну, как? Мидеймос, принц с подданными на птичьих правах, усмехнулся. Но в его улыбке не было ни следа, ни тени гнева или издевки. Фаенон лучше всех разбирался в том, как Мидей улыбался, и сейчас понял, что своими словами попал куда-то очень глубоко. — Спаситель хочет объять все, даже наш скромный праздник, — сказал Мидей, — но это лишнее. Омовение следует совершить, но без помпезности, как обычно. Фаенону нравилось, как Мидей умеет запрятать в отчужденные слова весьма личные смыслы. — Да, пойдем, искупаемся. Удовлетворившись тем, Мидей прошел в комнатку у площадки, а Фаенон задержал свой взгляд на небе. Голубая высь дышала так нескладно и нервно, но, казалось, никто не видел этого, не чувствовал этого. Люди Охемы закрывали глаза на то, что их небосвод догорал в черном огне, тлел по краям. Облака сыпали белым пеплом. Фаенон без всяких чувств смотрел на возвышающуюся лазурь, такую ясную и чистую, что становился очевидным какой-то заговор или обман. Слишком уж тихо и спокойно. По спине пробежали мурашки, и Фаенон опустил голову. Вид уходящего Мидея вдруг вызвал в Фаеноне неизъяснимую, неуместную грусть. И все вернулось на круги своя.

«…блаженны изгнанные… ибо их есть Царство…»

— Сегодня ты останешься со мной, — сказал Мидей, вжимаясь губами в самое ухо Фаенона, чтобы звуки не рассыпались по траве. Нежная ночь, пленительно теплая и услужливо прохладная, укрывала сбежавших из казарм молодых людей. Сырая земля не представлялась неудобством и свободно предоставляла место, чтобы отдохнуть в объятиях друг у друга. Со стороны они были похожи на большой массивный камень, в сумерках не разобрать, что лежали они в жаркой тесноте и умудрялись жаться друг к другу. Оплетенный сильными руками, Фаенон мог позволить себе только повторять одни и те же слова, имеющие силы похуже древних заклинаний. Фаенон хотел зачаровать Мидея, зачаровать мгновение, чтобы часы остановились, чтобы больше ничего не случалось в мире — остались бы только их двусмысленное тисканье. Они не заходили дальше, ворочаясь в высоких зарослях мягких сорняков, как дикие животные в случке. И однако же в их кратких поцелуях, которые предполагались случайностью, не было ничего предосудительного. Плечи — не самая чувствительная часть кожи, чтобы переживать. Чистейшие чувства, только и всего. А уж какого толка — они и сами не знали. Мидеймос был уверен лишь в том, что его сердце не может оставаться спокойным, чувствуя, что Фаенон рядом. Каждый взгляд полнился недоговоренностью, которая вытесняла всякое сомнение. Просто от ощущения, что что-то явно не так, уже можно было догадаться, какой характер носила их тесная связь. Обычная дружба так не протекает, а вот вечная, запечатленная еще до их рождения, — может быть. Фаенон сполз руками по чужому телу и застыл, успокоился, когда его лицо остановилось на одном уровне с грудью Мидеймоса. — Мой принц, — вновь и вновь повторял Фаенон, словно хотел воззвать к чему-то глубинному, докричаться до нутра Мидея, оставить эхо своего голоса в его голове. Ему позволяли все, чего он желал: он терся бедрами о ногу Мидеймоса, пока его руки ласкали лицо, словно он больше ничего и не хотел, словно ему этого было достаточно, чтобы утихомирить собственные липкие мысли. Но это была неправда, вопиющее лицемерие. Мидеймос уж точно представлял себе, что такое возбужденный мужчина. Фаенона не волновала подстилка из грязной ткани, вся скомкавшаяся под их нетерпеливыми телами, его волновал рассвет, который в это время года заступал слишком рано. До восхода солнца он лелеял самую чистую из имеющихся мыслей — ему нужно было поцеловать Мидея, пока его страсть не рассекретили очевидными словами признания. Однако ему мешало и препятствовало чуть ли не все подряд: тело Мидеймоса было таким горячим, что к нему не перестать прикасаться, его дыхание и запах, очевидно терпкие, сводили Фаенона с ума, сумасшествие лишь подкреплялось тем, какие ответные ласки Мидей дарил ему. Его способность быть требовательным и грубоватым вызывала внутри Фаенона целый ураган из тепла и ноющего возбуждения. Вскорости его большая рука как будто случайно оказалось у Фаенона меж бедер, и он раздвинул ноги, повинуясь наитию. Он знал, чего хочет от него Мидеймос, и с готовностью исполнил бы любую его волю. С недавних пор Мидеймос стал на ступень выше обычного человеческого престолонаследника, поглотив ядро пламени самого мятежного из титанов. В его груди сердце билось по-другому, хотя и было схоже с человеческим. Статус полубога подходил ему даже больше, чем просто принца, но Фаенон находил в этом слове особый для себя смысл. Фаенон знал его принцем, и ему только предстояло узнать его полубогом. Мидей должен был стать сильнее него, но вопреки своей метаморфозе только поддавался новым слабостям. Фаенон лежал у него головой на груди, гладил напряженный живот, так ненавязчиво, так легко и непринужденно, словно не хотел тотчас его оседлать и сжать бедрами, лишь бы не прервалась им принадлежащая ночь. — Иди ко мне, — сказал Мидей, и про себя Фаенон непривлекательно усмехнулся. Куда ему идти, если он прямо здесь, слушает сердце Мидея, такое дикое и быстрое? По одному движению и тону Фаенон, однако, понял, что ему сейчас приказывают. Он потянулся, задвигался повыше, к лицу Мидеймоса, как жадный умирающий ползет к воде в пустыне. Его похотливость сделала мечты явью — Мидей, приложив достаточно силы, пальцами схватил его за подбородок и вжался в его лицо губами, такой голодный и нуждающийся, что у Фаенона затрепетало все внутри. Мидей был неумолим в своей жажде, словно копил все это несколько лет, чтобы выразить сейчас более красноречиво, чем обычными словами. Фаенон заразился через поцелуй его жадностью, толкнул мужчину на землю и, нависнув над его лицом, воспылал еще сильнее. — Хочу тебе служить, мой принц, — сказал он, ввернув язык в извилины ушной раковины. Подхалимничал. Получилось до того мокро, что Мидей скривился. Он-то, полубог раздора! Его протест невозможно стало удержать: он привлек Фаенона снова и опять впился в него. Их тела все еще терлись друг о друга, но предприимчивость Фаенона позволила отвлечь Мидеймоса и стянуть с него когтистую перчатку, а после перейти и на накидку. Его обожгла фантазия, где Мидей мог расцарапать ему спину и грудь, бедра и шею, и назавтра же он хвастался бы своими трофеями перед всеми в купальне. Принадлежать Мидею — это считалось честью. И, как ни странно, исключительно привилегией Фаенона. — Если честно, твой член так сильно упирается мне в ногу, мне больновато, — признался Фаенон и тут же почувствовал, как Мидей вскинул бедра и сильнее втиснулся эрекцией в его тело. Назло, хотел подействовать на нервы, но подействовал куда-то… аккурат туда, где Фаенон рассчитывал прокатить принца. От этого их обоих повело. Если Фаенон планировал этим смутить полубога, то теперь сам сверкал искрами из глаз оттого, как Мидей вдруг принялся плавными движениями ласкаться об него. Животное приставание снесло крышу напрочь, Фаенон сунул язык в его горячий рот, стеснению настал конец. Подтекающий смазкой член Фаенона не оставался без внимания, Мидей ладонью дразнился, не пробираясь под одежду и даже не стремясь ее стянуть. Фаенон не нашел сил умолять его, но ему хватило выдержки, чтобы вцепиться руками ему в плечи и проскулить. Штаны и белье замарались, но было плевать. Фаенон открыл глаза и обнаружил, что небо побледнело на тон. Рассвет был близок. Мидей ласкал его, целовал его в щеки и горящие губы, кусал его, потому что без этого просто не мог, и Фаенон позволял собой обладать, так как искренне хотел этого вот уже несколько недель кряду. Фаенон был счастлив, сжимая полубога раздора в своих руках. И все вернулось на круги своя.

«…возлюби ближнего твоего, как самого себя…»

— Будь проклят этот Кремнос! От бешенства уже саднило горло, Фаенону хотелось стукнуть или сломать что-нибудь. Под рукой были только обожженные камни, проклятые раздором, и ярость представляла возможность взять их в руку и запустить в сторону каструма негодяев. Фаенону говорили, что предрассудки — не его удел, не про его честь думать и говорить о людях плохо, делить души на хорошие и плохие. Аглая отточила его терпимость, но теперь все пошло прахом. Хотелось Фаенону всласть накричаться, отругать нечестивца, его обманувшего, и он позволял себе это. В пустынной роще, похожей на выжженную зноем равнину, Фаенон бесился, как ненормальный, как тот, кто никогда себе не разрешал предаваться гневу. Он отпинал сухой пень, ударил пару раз кулаком его и отдернул руку, в которую впилась большая острая заноза. Боль совсем его не отрезвила, ему лишь показалось, что все в мире теперь намерено поиздеваться. Он взмахнул руками и кричал вникуда, пока не выдохся. Голова раскалывалась, страх волнами накатывал на ссутуленную спину, обдавал огнем и оставил неконтролируемый поток мыслей. Принц Кремноса украл ядра пламени, и все оставались так спокойны! Кто-то был в сговоре! Проклятый принц, чтоб Никадор разорвал его душу изнутри! Он вошел в Охему два года назад с белым флагом, просил у Сената поддержки и помощи. Его люди прикинулись страждущими, безвинными овечками и преподносили в дар охемцам волчьи шкуры, добытые в битвах. Их принц, бессмертный Мидеймос, в знак смирения и послушания быстро овладел языком в совершенстве, отринув грубые кремносские слова. Он подарил Охеме себя, свое тело, обязуясь беззаветно служить и защищать восходящую к власти Аглаю. Так и случилось, что он помог ей набраться симпатий в народе, склонил чашу весов на ее сторону. Фаенону он сразу не понравился. В нем было что-то надменное, в его глазах, в его взгляде — что-то знакомое, чего Фаенон никак не мог вспомнить, и от этого раздражал сильнее. Мидеймос приводил его в бешенство, в исступление. От его ударов, точечных и пугающе сильных, Фаенона бросало в холод. Либо он знал, куда бить, либо он быстро учился в их редких тренировочных боях. Не в состоянии объяснить свое сокрушение, Фаенон стал его избегать. Он втайне ликовал, когда Мидеймосу потребовалось доказать свою принадлежность к златиусам — он сделал себе порез на предплечье и продемонстрировал людям в палате полубогов с такой гордостью, словно один на всем свете удостоился чести. Рана на его руке прямо там стала затягиваться, но Фаенон смотрел на нее и умолял: чтобы не излечилась. Чтобы он истек золотом прямо там. Мидеймос заметил этот взгляд, уставился ответно, чтобы не проиграть. Это желание конкурировать и во всем побеждать… Фаенона как минимум интересовало в самом худшем, в самом презренном смысле. Оказавшись рядом, Мидеймос говорил «спаситель» с едкой, отвратительной брезгливостью, а Фаенон душил в себе возрастающее желание вырвать ему язык. «Я твоя погибель, Мидеймос» — такова была первая мысль Фаенона с пробуждением и последняя перед тем, как он погружался в сон. От хаоса, который Мидеймос принес в его жизнь, Фаенон стал его тихо ненавидеть. Он желал позора принцу, которому, казалось, было абсолютно все равно: будь то Фаенон, на него глядевший с пренебрежением, или же недостойный муравей под ногами. Для принца такие вещи равны. Будучи наследником проклятой крови, Мидеймос мог позволить свое поражение лишь на поле брани, с копьем в месте, о котором никто не знал. Смятение Фаенона возросло, когда Мидеймос был уличен в якшании с Цифер. Полубожка, как ее называли, не обязывалась формальностями, вела разгульный образ жизни и имела пагубную страсть к воровству. Она кичилась тем, что числилась избранным златиусом. Фаенон не был удивлен, когда Аглая поделилась с ним опасениями: — Я беспокоюсь, нехорошо, когда златиусы, предназначающиеся титанам бедствий, имеют общие планы, — сказала она, задумчивая и строгая. Золотые нити, колыхание которых она слышала, лишь подтверждали ее безрадостные догадки. — Клянусь, нам аукнется то, что мы пригрели Мидеймоса, — сказал тогда Фаенон, выжав из себя всю учтивость и заменив нецензурные выражения. Аглая смотрела на него безжизненно, как смотрела на всякого. Ее пустые глаза не выражали ни одобрения, ни огорчения. Уже давно потеряв зрение, она осталась верна обычным человеческим привычкам, чтобы не слыть совсем уж бездушной, ей приходилось поворачивать голову на звуки позади себя и смотреть на людей, с которыми говорила. Фаенона не смущала Аглая. Фаенона смущал Мидеймос. — Он многое сделал для Охемы, для нас, для нашего будущего, — заметила Аглая, но Фаенон знал, что сомнение в ее душе уже дало росток. И ликовал, смакуя его скорую кончину. Одна беда — Мидеймос не просто так слыл бессмертным. — Раздор умеет быть тихим. Фаенон понадеялся на удачу. Не могло существовать бессмертных людей. Красивое слово, громкое, как раз и должно было быть таким, чтобы обращать на себя много внимания. Какая-нибудь тайна, хоть бы маленький секретик должен был быть у этого воинствующего, жуткого принца, прикинувшегося агнцем. Фаенон по-настоящему мечтал о двух вещах: во-первых, он жаждал стать героем, взвалить на свои сильные, достойные плечи весь мир, забыть о жалости к себе; во-вторых, он жаждал увидеть, как свирепого Мидеймоса покинет жизнь. И обязательным условием стало странная прихоть — убить его обязательно своими руками. Прикасаться к нему другим было нельзя. Этот лев с кровавой пастью предназначался ему, как испытание духа и тела. Фаенон был готов. Теперь каждому, кто смотрел на Фаенона и крутил у виска, воздалось по заслугам: бессмертный Мидеймос скрылся из Охемы, очень удачно прихватив все ядра, что хранились в омуте. Так небо затрепетало, а земля накренилась. Мидеймос возвестил, что теперь он — правитель всех каструмов, полисов и деревень, в которые попадают луч солнца и ночная тьма. Доказательством его непобедимой сущности было его собственное ядро пламени внутри, сердце раздора, принятое им лучше родного. Фаенон ненавидел его, словно знал наперед, словно ждал его и его предательства всю жизнь. Сейчас, когда Аглая осталась бессильна, когда ядра пламени Аквилы и Геориоса оказались украдены, Фаенону предстояло исполнить свои заветные мечты. Он решился. Его ладони уже болели, но он поднял свой меч и направился в Кремнос. Варвар должен понести варварское наказание, думал он. — Эй, мальчишка! Приветик! — звонкий голос среди пустой равнины показался Фаенону жутким, он принялся озираться, все еще безумными глазами выискиывая Мидеймоса. Но ему навстречу, собравшись из темноты, вышла девушка с кошачьими глазами и улыбнулась приветливо, чтобы он опустил меч. — Это ты, Никадорская сообщница! — взревел он, даже и не думая отступать. Ее пламенное коварство не волновало бы Фаенона, если бы не оказало помощь дикарю из Кремноса. — Не бросайся пустыми обвинениями! Уж я-то оскорблена больше твоего. Этот гадкий кремноссец возомнил о себе невесть что, но ты здесь, чтобы помочь мне… — Что ты вообще несешь? — Фаенон нетерпеливо тряхнул мечом. — Мне некогда слушать твои сказки! Твоя голова украсит врата Охемы, предательница! — Постой же ты! Я не виновата! Фаенон не слушал ее, набросившись с ошеломительным ударом, но Цифер взмыла вверх и испарилась. — Послушай меня, мальчишка! Мидеймос в одиночку украл у нас все, и я не допущу, чтобы его считали величайшим вором всех времен и народов! — ее шипение раздалось на много миль, чтобы Фаенон понял смысл ее речей. — Я должен верить тебе, полубогине коварства? — Это в твоих интересах, — она бесшумно приземлилась на землю, — и в моих тоже, конечно. Этот гад и правда живуч… Я расцарапала ему живот когтями, а он только рукой махнул, хотел меня огреть! Тварь такая! — расхохоталась Цифер, уже ощущая, что нашла соратника. Фаенон слушал ее, затаив дыхание. — Ты поможешь мне его убить? — Он бессмертный, — хитро сказала она. — Не ври! Ты искала его слабое место, и найдешь, когда мы достигнем Кремноса! Цифер застыла, в сущности, готовая к дороге налегке. — Хорошо. Веди меня, Фаенон. Меч опустился острием к земле. Земля дрожала от пирующих шакалов, устроивших порядочным людям непоправимое горе. Фаенон вознес глаза к небу, тревожно мигающим звездам. Они подбивали его на смертельную схватку и убеждали, что он победит. Проклевывающийся рассвет придал сил. Тогда Фаенон убедился: пора. И все вернулось на круги своя.

«… ибо все, взявшие меч, от меча и погибнут…»

— И вы, младые умы, впитываете это с молоком матери, какая жуть… — профессор Анаксагор был не в настроении, и ему явно сделалось хуже, стоило заглянуть в материалы рабочей программы. — Нет, сегодня вам это не понадобится. Поговорим о другом. Фаенон не был заинтересован в том, в чем сомневался Анаксагор, поэтому вздох, прокатившийся по аудитории, не возымел на него эффекта. — Не буду ходить вокруг да около. Кто-нибудь из вас мечтал о вечной жизни? Многие оживились, но некоторые так и остались в сговоре со своим скептицизмом. — Школа почитателей сказала мне закрыть рот, о, то есть, закрыть свое исследование на эту тему, — сказал Анаксагор, — но я вам расскажу, что мы живем вечно. Наши жизни последовательны, кроме нашей вселенной существует еще бесконечное множество таких же. Сейчас нас таких сидит на занятии столько, что вы и число-то такое представить себе не сможете. Бесконечные копии нашего мира! Или мы — чья-то копия? Студенты не поняли, оценивается ли ответ на вопрос в ведомость, поэтому не проявили инициативы, но живости в их глазах прибавилось. У Фаенона загорелись глаза, и он поднял руку. — Отвечай, Фаенон! — Неизвестно! — Пока что неизвестно, пока что! Почти верно, — Анаксагору это, казалось, прибавило настроения. — Для того, чтобы обозначить это огромное число, мы используем слово «метавселенная»… Фаенон, опусти уже руку. — У меня вопрос. — Зафиксируй его и задай позже, — сказал Анаксагор, выписывая слова на доске. Его увлечение потеряло границы, вскорости он мог бы и забыть, что должен вести лекцию. Он уже пренебрег заданной темой, теперь Анаксу подбивало пренебречь необходимостью держать внимание аудитории. Фаенон опустил руку и записал свою мысль на краешке свитка, выделенного для конспекта. Профессор Анаксагор постоянно перестраивал занятия под собственные интересы. Если его поражала какая-либо теория неожиданным откровением, он делился с этим студентами, поэтому его частенько избегали. Фаенону же это не причиняло неудобств. Иметь возможность учиться у светлого ума, писать под его руководством буквы, а буквы эти складывать в слова, имеющие смысл… Да такое и не снилось мальчишке из глухой деревеньки! Пока Анаксагор пересказывал свою гипотезу, Фаенон жадно поглощал каждое предложение, пытаясь хоть как-то законспектировать важные моменты. Из-за того, что профессор имел привычку быстро говорить, когда его взгляд горел страстью, Фаенон едва ли поспевал, и конспект его состоял из отдельных слов: метавселенная, бесконечно много, копии нас, варианты жизней… Занятие закончилось слишком быстро, чтобы Фаенон самостоятельно догадался о том, что Анакса хотел сказать. Прочие студенты быстро утекли из аудитории, Фаенон застал Анаксагора у дверей. — Ах, да, твой вопрос. Ну? — Если вы знаете, что нас много копий… — Фаенон говорил медленно, следя за реакцией Анаксагора, чтобы убедиться, что он не говорит ерунду, — то все ли копии проживают одну и ту же жизнь? — Разумеется, нет! — Анаксагор получил нового слушателя и воспрял духом, совсем позабыв, что обычно выходит из аудитории быстрее самого ленивого студента. — В чем смысл метавселенной плодить одну и ту же вещь? Но учти, что изменения могут быть незначительны. Где-то будет не хватать камня по дороге к Рассветной вершине, а где-то ты будешь женщиной. Фаенон растерянно улыбнулся, и Анаксагор, сделав себе пометку карандашом на запястье, вышел. Гиацина ждала его дольше, чем обычно, но Фаенон был уверен — она не в обиде за маленькое уточнение, которое ему, дремучему, необходимо было спросить. С последнего занятия он шел, полный странных мыслей. Ему часто снились сны, пришедшие будто из тех жизней, где его никогда не было: там госпожа Аглая выступала перед огромным столпотворением, и с гордостью взирала на красивых девушек, прогуливающихся в платьях и даже мужских костюмах, строгих и элегантных, отлично вписывающихся во вкус госпожи; там Кастория перебирала страницы нежными руками, выдумывала собственные миры, что оживали, а не погибали, и ей рукоплескали, там много чего было… Похожесть на то, что Анаксагор составил в человеческую речь, очень впечатлила Фаенона, и он поспешил к чаше героев, чтобы найти, кому передать свое восторженное мнение. В купальне ему пришлось быстро переодеваться в легкую тунику, и все его тело дрожало от предвкушения, а разум медленно принимал факты, которые показались ему столь увлекательными: бесконечные варианты жизней! Везде своя горесть, везде свое счастье! Фаенон вылетел из раздевалки, поднялся к чаше героев и нашел там Мидея, отчего будучи уверенным, что застанет его в воде, расслабленного и немного уставшего. — О, Спаситель. Ну что, поглотил все знания мира? — Мидей открыл глаза, провел по лицу мокрой рукой, и Фаенон без приглашения ступил в воду, чтобы сесть поближе. Фаенон никогда бы не сказал вслух, что Мидею повезло; отвергнутый и смертью, и счастьем, он был, однако же, удостоен чести прикоснуться к великой мудрости. Царская семья имела право пользоваться благом величественной библиотеки, колыбели святейших критических суждений, в которой хранилось поистине невероятное количество фолиантов и свитков. Равных той библиотеке не было, но огонь поглотил ее прежде, чем Мидей успел прочесть хотя бы половину книг. Фаенон никогда не сказал бы вслух, что Мидею повезло, это разумеется, но везло ему, презренному парнишке из-под крыла Оронис, которому посчастливилось знаться с Мидеем, восхищаться Мидеем за его отвагу, любить Мидея за его душу. — А ты перебил все черное течение? — Вопрос на вопрос, уже сдаешь позиции, — Мидей, несмотря на свои колкие слова, протянул одну руку и заключил Фаенона в объятие, положив ладонь ему на плечо. — Мне простительно, я работал мозгом, — белая макушка опустилась Мидею почти что на ключицы. — Ой, знаешь, что я узнал? Профессор Анаксагор вывел теорию, мол, есть множество вариаций наших вселенной… Даже та, где я… — М, ну, говори? — Где я женщина, — о, Кефал всемогущий. Мидей несдержанно улыбнулся, повернув голову к Фаенону, полулежащему на принце, и тихо сказал: — Нарожал бы мне наследников? Фаенон ущипнул мягкую влажную кожу на груди Мидея и уже порывался его укусить куда-нибудь, затеять драку и выйти победителем, но Мидей поцеловал его в висок, и возмущение внутри успокоилось. Не могло в этом человеке соседствовать горделивое знание, возвышенное привилегией августейшей крови, с бесстыдством и дикостью духа. Фаенон обожал, когда в нем случалась перемена, и он превращался в обычного человека с глупыми шутками. Воспользовавшись этим, Мидей продолжал: — Был бы моей любимой наложницей, я бы хранил тебе верность и про нашу любовь остались бы легенды. — Из всех вариантов, которые только доступны твоему просвещенному царскому уму, тебе интересен лишь тот, где я стал женщиной? — спросил Фаенон, ища местечко, куда бы еще раз ущипнуть принца. — Не совсем. Но я надеюсь, что мы в каждой вселенной будем встречать друг друга. Будешь ли ты симпатичной девицей, нимфой, да хоть кем… Без тебя было бы туго. Расхотелось Фаенону щипаться. Он осел, позволяя себя обнимать, и уставился в воду, похожую на небо. Пальцы провели невесомую линию по красному узору на груди Мидея. Его разум разделил водное единство на маленькие капельки, и в каждой капле заключил вселенную. И схитрил — все вселенные, вся вода, все морские и речные просторы гудели о том, как принц Кремноса и наследник Кефала ждут встречи в своих мирах. Фаенон улыбался. Встретить Мидея еще раз, и еще, и еще, и еще — лишь бы это не заканчивалось! Любить его, защищать его спину, восторгаться им, набираться от него мудрености и опыта, помогать ему — да, пожалуйста, Фаенон готов отдать свое сердце миру на завтрак, а тело — на ужин, и духом устремиться туда, где, может, смыкаются их встречи… Да, надеясь, что в прочих вселенных они не слишком долго ждут друг друга, Фаенон улыбался. И все вернулось на круги своя.

«… ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет…»

Вынужденная мера, сказали Фаенону. Он не решался сказать ни слова. Все речи казались жалким, блеклым отблеском того, что он действительно чувствовал. Если бы профессор Анаксагор не пропал без вести, он бы, наверное, подсказал, как поступить. На распутье выбора Фаенон замешкался. Позади — семья, мать и отец ждут его возвращения с добрыми вестями. А он, путник с золотой кровью, как оказалось, должен стать залогом общего перемирия. — Выйти к бессмертному на бой? И нет, Фаенон не трусил. Ему совсем не хотелось броситься прочь из Охемы, зарыться в золотые колосья, спрятаться под плодородной, теплой землей. — Не колеблись, златиус, — оскалился гонец, — наш принц щадит отважных воинов. На языке Кремноса, как Фаенон выучил, пощадить значило подарить быструю, безболезненную смерть. И это ему подходило. — Уж чист ли ваш принц сердцем? — Не вами будет сужден! Фаенон удивился, Аглая была недовольна своеволием. Ее золотая струна мелко подрагивала от нетерпения отрезать язык гонцу. Кремнос позволил себе подпереть Рассветную вершину, выдвигал идиотские требования, пока Охема призывала к миру. Ее не слышали. — Вынужденная мера… — Аглая была готова, но Фаенон быстрее нее сделал шаг вперед и ударил себя кулаком в грудь. Гонец со связанными руками, стоя на коленях, был доволен тем, что в Охеме еще остались мужчины. — Никадор вернулся к Кефалу с войной, — проговорила Аглая, — и это должно было случиться. Фаенон кивнул, и принцу Кремноса передали: его кровожадное приглашение принято. Они сошлись посреди поля, выстриженного наголо. Выкованный для Фаенона меч, легкий и блестящий, не познавший крови и смерти, впечатлил того, кто вышел из призрачного Кремноса. — Почему ты безоружен? — спросил Фаенон, не удосужившись узнать имя принца. — А ты почему выступаешь ко мне с этой зубочисткой? — с сомнением оценил принц. И Фаенон понял, что такого хвастуна, отринувшего и броню, и одежду, и оружие, следует крепко проучить. Десять дней и десять ночей округа сотрясалась от ударов меча о каменные выросты, осыпающиеся под напором быстрого лезвия рубинами. Бесценные сокровища истрепались в каменную пыль, утеряли свою красоту, но мужчины не обращали внимания. Они позабыли про рассветы, про закаты, про воду и еду. Сумасшествие питало их силами, упорство и наглость друг друга обеспечивали конскую дозу адреналина. Мидей, если бы Фаенон мог оценивать, был прекрасен, и потоки его золотой крови, точно такой же, какая текла в Фаеноне, становились его острым оружием. Увернувшись десяток раз, он смог разгадать движения принца, даже научился и вовсе блокировать их. Фаенон, если бы Мидей мог сказать о нем красиво, был безупречен, и его выверенная легкость, его неподдельная, чистая ярость была сродни тому, чему служил Мидей. Они говорили, пока скрежетали друг о друга их оружия, и узнавали вкусы друг друга, их слова разбивались во встречных выпадах, словно клинки. На исходе последних суток Трибиос посетили поле брани и сказали, что исход определить невозможно. Посланники из Кремноса со своей стороны поддержали их, но Фаенон и Мидей не смогли разлучиться посредством посторонних уговоров. — Чудная ночь, уж какая по счету? — спросил Фаенон, бесстрастно взирая на бездушные каменные выступы, служащие Мидею своеобразным оружейным разнообразием. Мидей не ответил, лишь послал ему в качестве маленькой подсказки десять остро заточенных кристаллов. Фаенон пересчитал их на лету, отбил несколько и отпрянул. — Ты точен, как часы! — Ты охотлив, как одержимый! Не то чтобы их пришлось разнимать, но не без помощи удалось опустить меч Фаенона и раздробить последние камни, поддерживающие Мидея. Их мирное соглашение было заключено страннейшим образом. Прежде, чем покинуть израненное поле, Фаенон отчетливо проговорил: — Надеюсь, ты научен нормальным рукопожатиям? — он протянул руку принцу. — Кто бы говорил про этикет! — Мидей выглядел довольным, пожимая ладонь. — Ты бросаешься, словно не умеешь приветствовать иначе. Но, знаешь, тебе даже идет! Мидей смотрел на него непонимающе, но Фаенон, поняв, что неудачно пошутил, как-то неловко улыбнулся, и все напряжение, что родилось посредством затянувшегося поединка, вдруг взорвалось. Мидей расхохотался. Его раскатистый смех прокатился по окрестным местам, возвещая о довольствии принца Кремноса. Смех перекатился в истерику, и маленькая, скудная слеза брызнула из уголка его правого глаза, обратившись в хрустальный цветок. Таким был символ мира между Кремносом и Охемой. Уже позже, когда каструму пришлось отступить, принц вновь объявился в Сенате. Он предстал как златиус, как часть пророчества, как наследник Никадора и вместилище его всепоглощающей ярости. Фаенон был в приятном волнении. Он ненароком посмотрел на Трибиос, взгляд которых всегда немного выбивал из него спокойствие. Они ведали что-то, что было недоступно его относительно юной душе. Они черпали знание из его собственной головы. Они сказали: «Фаенончик, не увлекайся им. Снова». Но Фаенон решил, что ясность их предупреждения недоступна ему прямо сейчас. Он решил отдаться на волю случая, пока опасность была далеко. Небо над головой было таким же ясным, как в те десять дней, когда круговертью пронесся весь мир. И все вернулось на круги своя.

«…и познаете истину, и истина сделает вас свободными…»

Дрожа от ран, которые не затягивались, лишь истекали переливающимся золотом, Фаенон сжимал ядро пламени Кефала. Омут перед ним требовательно бурлил, просил угощения и ощущал, как от него прячут его сокровенное требование. Созвездия гудели, ожидая скорого конца ночи. Фаенон словно уже смотрел на то, как Омут пожирает последнее ядро, как противно чавкает вода, смыкаясь, и как уродливо кричат звезды, воспламеняясь. — Все правильно, — сказал Мидей, и плюнул золотом. — Нет. Мир не прощает смерть даже героям. Мидей понял, о чем хочет втолковать ему обессиленный Фаенон, но для его же блага притворился, будто не услышал. Последний бой дался им тяжело, и потери, невосполнимые никаким пророческим чудом, навсегда осели в их душах пламенной болью. Гиацина и Трибби, проявившие доблесть, какую не проявил принц Кремноса… в новом мире станут героями, продолжат жизнь на страницах множества книг, оживут в каменных изваяниях. Фаенон ненавидел будущий мир. Эра воскресающей земли сулила счастье только детям, еще не родившимся, но мертвым, не дожившим до спасения, не восполнили утрат. Чтобы не ударить по водной глади Омута, обгладывающего ядро пламени, как птичью косточку, Фаенон оперся о каменный фонтанчик. Мидей отчаянно хотел что-нибудь сказать, потому что Фаенон молчал, и тишина порождала в его разуме отвратительные мысли — он это знал, он знал о Фаеноне все. Его чаяния, обычно пылавшие, теперь тлели. Мир падет в бездну, если Фаенон станет равнодушен. — Еще капля… — Капля в море… Сердце Мидея сжалось от тоски. — Я знаю, ты не покоришься моим просьбам, гордый сын Кремноса… — заговорил Фаенон не своим голосом, и из черноты теней сплелась единая фигура, которую Мидеймос уже ожидал. — Покорюсь. — Нет! — вскричал Фаенон. Он подозревал, к чему ведет смирение Мидеймоса, и затрепетал от страха перед его бесчувствием. — Теперь, когда настает моя очередь принести свою жизнь на алтарь твоей победы… Так я разделю с тобой бремя целого мира, Спаситель, — удрученно, силясь ободриться, сказал Мидей. Фаенон сжал его плечо, опустив глаза в пол. Темная фигура обнажила клинки, кривые, с зазубринами. — Ты жесток, — сказал Фаенон, — это зло, которое ты мне причинишь, будет во сто крат хуже, чем смерть. — Это не самая лучшее напутствие для отпевания, — сказал Мидей, так грозно, что Фаенон его отпустил. Похититель пламени, закутанный в самую темноту, кровожадный и устрашающий, остановился, словно хотел дать мужчинам попрощаться. — Ты что, в конце концов, думаешь, что я могу с ним не совладать? Не зная, что Мидей на пороге гибели может быть глуп, Фаенон посмотрел на него, желая, чтобы слезы иссохли. Но они продолжали идти, и он плакал, вздыхая, не желая утешиться. — Я не думаю. Я хочу, чтобы ты остался со мной. Мидеймос отвернулся, чтобы Фаенон не увидел его лицо, но прежде, чем броситься на Похитителя пламени, принц Кремноса заставил распуститься несколько нежных цветов у себя под ногами. Фаенон не обернулся, опустил руку в воду дерганым движением, пока его слезы и кровь капали в Омут. Небо померкло, когда хладное лезвие раздробило нужный позвонок. И все вернулось на круги своя.

«…в любви страха нет, в страхе есть мучение…»

И он глядел, как наступало начало: беззаветное, прекрасное, светлое, как счастливый сон. Почти всегда он, безмозглый малек, попадался на одну и ту же наживку, и его вера о безоблачном будущем грела его сердце, лишенное тщедушия. Каослана мог бы гордиться своей упертостью, своей силой воли, коли бы не утратил ее. Знакомые лица, тепло объятий, померкнувшие мечты, вогнанное в темень солнце. Сумбур исчислений. Сумятица неудавшихся упований. Чем больше любви — тем больше стараний, движения, веры, и тем же больше смерти, скорби, тем больше цветов нужно возложить на могилы. Не хватит целого поля. Не хватит целой жизни, чтобы всех оплакать. Как куколки в игрушечном домике, они протянули к нему руки, и его лицо исказилось от ужаса. Убиенные в послесловии переписали себе реплики. И все вернулось на круги своя.

«…ибо никто из нас не живёт для себя, и никто не умирает для себя».