Pornhub community.

Антон заваливается назад, упираясь в кровать позади себя спиной и затылком. Тяжело дышит и вытирает влажную ладонь о светлую простынь, расстеленную на полу. Его внутренности всё ещё сокращаются, поднывают и пульсируют. Усталые, затёкшие от долгого сидения на корточках ноги сами собой разъезжаются в стороны, мелко подрагивая, а между ними безвольно падает, не удержавшись на широком стоппере, крупный, ребристый фиолетовый дилдо, тоже весь скользкий и блестящий от обилия лубриканта. Этот поистине монструозный резиновый член Шастун купил на деньги, полученные от мамы в качестве новогоднего подарка. Знала бы только Майя Олеговна, его дорогая мама, какие «игрушки» выбирает и покупает для себя её так быстро повзрослевший сыночек… Наверное, в ту же секунду на её голове стало бы процентов на пятьдесят-шестьдесят больше седых волос. Вставать и выключать камеру, стоящую в паре метров на трёхногом штативе, просто неимоверно лень. Чёрт бы с ней. Позже запись можно будет «подрезать» с помощью видеоредактора в пару кликов компьютерной мыши. В целом, Тохе в принципе сложно представить, как он сможет после такого… Встать. Интересно, а получится ли спокойно сидеть? А ходить?.. Изменится ли его походка? Настолько, что это станет заметно со стороны, невооруженным взглядом?.. Как же Антона будоражит мысль о том, что завтра, как ни в чем ни бывало, он отправится на пары в колледж. В самой обычной одежде, словно обыкновенный восемнадцатилетний студент: наденет чёрное худи и джинсы, а под них нижнее бельё — простые серые боксеры. Никаких нежно-розовых чулок с кружевной резинкой… Воткнёт в уши беспроводные «затычки» и поедет на знакомом до зубовного скрежета семьдесят шестом автобусе навстречу своей «альма-матер». Грызть гранит никуда ему не упёршихся наук. Ни единая живая душа вокруг не сможет допустить даже мысли, что парень в серой куртке, приметный разве что выдающимся ростом и торчащими «локаторами» цвета свежего тунца, вчера занимался за закрытой дверью своей комнаты хоть чем-нибудь непристойным. Уж тем более с использованием огромного фиолетового дилдо экзотической формы. Уж тем более на камеру. Никто не предположит подобного даже на миг. Ни за что не догадается… Ни ворчливая бабка, вынуждающая сонного школьника в шапке с помпоном уступить место, ни усталая мамочка в поношенном грязно-молочном пуховике, держащая своё неугомонное, неустанно прыгающее на материнских коленях, чадо, ни усатый мужичок в дублёнке с торчащим из-под полосатого джемпера пивным пузом, ни кондуктор восточной наружности, бдительно следящий за тем, чтобы все вошедшие приложили к валидатору пластиковые проездные карточки. Ни даже кто-либо из одногруппников. Хотя… Кое-кто всё же сможет предположить, чем занимался вчера Шастун. И этот кто-то — Димка Позов. С Позом он поделился своим новым увлечением сразу. Через пару минут после того, как выложил первый ролик на «чёрно-оранжевый ютуб». Нет, конечно, заставлять друга смотреть это было бы уже слишком… Но Тоха был настолько взволнован, что просто не смог удержаться и не написать что-то вроде: «Бро, ты не поверишь что я только что сделал!!!» Сказать, что Дима был в шоке — значит не сказать ничего. Он был просто в ахуе. Несколько дней они не разговаривали друг с другом. На парах в колледже очкарик делал вид, что никакого Шастуна вообще знать не знает. Тому, конечно, было обидно… Но в какой-то степени он отнесся к такой реакции с пониманием. В конце концов, не каждый день узнаёшь, что кто-то из твоих приятелей снимает себя на камеру во время мастурбации и выкладывает эти видео в интернет на растерзание голодным дрочерам и спермотоксикозникам. Первый ролик Антона был вполне себе обычным. Он просто дрочил и параллельно растягивал себя пальцами, сидя на полу с разведёнными в стороны ногами, даже не сняв футболки. Не было ничего такого… Из ряда вон выходящего. Ни чулок, ни анальной пробки, ни шариков, ни эрекционного кольца. Это была осторожная, неумелая и неопытная «проба пера», выброшенная в сеть ради утоления собственного любопытства. «Интересно, сколько человек посмотрит это? А напишет ли кто-нибудь комментарий? Какой-нибудь грязный, пошлый, отвратительный… Чем отвратительнее, тем лучше.» Любопытство оказалось утолено, но поначалу совсем не так, как ожидалось: первое время видео вообще не было замечено никем. Ну, то есть, буквально… Пара случайных молчаливых просмотров в день выкладки, а затем — тишина. Тишина на долгие две недели. Шастун успел уже смириться со своим разочарованием и тем, что в этом плане оказался совершенно никому неинтересен. «Ну, не получилось и ладно! Обидно, конечно… Но… Жизнь ведь на этом не заканчивается?» Однако одним вечером, уже по привычке зайдя на сайт, он вдруг с изумлением обнаружил, что к числу прежних просмотров прибавилось три нуля. И появилось с десяток комментариев. Именно таких, какими он их себе и представлял. Некоторые комментаторы высказывали свои пожелания о том, что хотели бы увидеть в следующих видео. Некоторые писали комплименты и признавались, как сильно хотели бы Тоху отодрать и в каких позах. Так или иначе, в тот день его жизнь разделилась на до и после. Он вдруг понял, что хочет ещё. Хочет исполнить все желания этих неизвестных ему личностей, лишь бы снова получить в ответ такое внимание к собственной персоне. И не каких-то десять комментариев… О. Ему хотелось больше. Гораздо больше. Отныне Антон стал спускать все карманные деньги на различные игрушки и девайсы, бельё, лубриканты. Через пару месяцев на самой верхней полке шкафа, — она оказалась самым укромным местом в комнате, так как заглянуть туда без табуретки мог только он сам, — образовалась небольшая коллекция подобных вещиц. Видеокамера же у него и так была достаточно неплохой. Отец преподнес её в подарок на какой-то праздник во время одного из «аттракционов невиданной щедрости» к брошенному, ещё тогда не особо достигшему пубертата, сыну. «Держи, Антоха. Будешь у нас с мамкой этим, как его там… Блокером!» Ага. Всё именно так. «Пап, я всё делаю так, как ты и хотел. Вот только есть пара нюансов…»

***

Утром Шастун действительно собирается в колледж самым обыденным образом. Просыпается, идёт в душ, сидит с мамой в кухне, с помощью сладкого чая проталкивая в глотку вставший поперёк суховатый бутерброд, чистит зубы, одевается… И лишь перед самым выходом из комнаты в голове совершенно неожиданно мелькает идея. Мелькает и навязчиво прилипает, словно банный лист к распаренной ягодице, вертится в черепной коробке и кувыркается, заставляя застыть, как вкопанному, между дверью и прикроватной тумбочкой. Тумбочкой, в которой лежит анальная пробка. Любимая игрушка, металлическая «ёлочка» со звеньями. Одна из первых, что Тоха приобрёл, причём уже на деньги с донатов, а не просто из своего кармана. Верхнее звено — конусообразное, второе и третье (но не по значению…) — два шарика, диаметром примерно по четыре и пять сантиметров. Она приятно холодит пальцы, когда Антон достает её из выдвижного ящика и расстёгивает пуговицу на джинсах, опускаясь на колени у кровати. Его возбуждает одна лишь мысль о том, чтобы пронести это в колледж у себя в заднем проходе. О том, что все при этом будут смотреть на него также, как и обычно… Ох, одно дело, когда люди вокруг не могут себе представить, чем он занимается дома за закрытыми дверями. И уж совсем другое… Когда непристойности происходят прямо под их ничего не подозревающим носом! Он придёт на пары и будет сидеть с пробкой в заднице. Смотреть на преподавателей своими невинными, оленьими глазами. Как ни в чём ни бывало болтать с Позом. Тот наверняка станет рассказывать про вчерашний футбольный матч, а Шастун… Шастун будет чувствовать, как стальной стоппер упирается в деревянное сиденье скамьи сквозь джинсу, как «тело» игрушки смещается внутри от малейшего неосторожного движения, а конус на конце давит на простату. Плаг размещается внутри вполне комфортно, и, по сравнению со вчерашними экспериментами, кажется просто детской забавой. Тохе даже думается, что он не доставит ему сегодня никаких проблем… И эта мысль совсем капельку разочаровывает. Правда, длится разочарование совсем недолго: только пока он едет в автобусе и идёт к учебному корпусу. Когда же, оставив куртку в гардеробе, Антон поднимается к аудитории, заходит в неё и занимает место рядом с Димкой, всё становится совсем не так однозначно. Опустившись на скамью пятой точкой, на несколько долгих секунд он замирает, бледнеет и перестаёт дышать, давя в груди тяжелый выдох и тихий стон. Упирается локтями в парту, выпускает воздух через нос. А после, взяв себя наконец-то в руки, поворачивает голову к Позу, приветствуя того чуть более высоким, чем обычно, голосом: — П-привет, Дим! Как выходные прошли? Шастун и не подозревает, что лицо его за последнюю минуту сменило пару десятков оттенков: от зеленовато-бледного, словно его сейчас стошнит, до сочно-пунцового. Румянец разлился по лицу неравномерными пятнами, сосредотачиваясь на скулах, щеках и переносице. А светлые, тонкие брови чуть вздрогнули, когда друг совершенно неожиданно протянул к ним руку и ощупал на предмет температуры слегка влажный лоб.— Антох… С тобой всё в порядке? Ты выглядишь как-то… Нездорово. Ты не заболел? — Ерунда… Всё со мной в порядке, я здоровее всех здоровых, — стараясь изобразить непосредственность и понизить тон своего голоса до привычных значений, отмахивается Тоха. — Просто по лестнице этой подниматься одно удовольствие, сам знаешь. Вот и запыхался немножко… Чёрт… Неужели по лицу так сильно заметно, что что-то не так? Хотя… Глупый вопрос. Он ведь прекрасно ощущает и может визуализировать свою мимику: физиономия выглядит так, словно её обладатель терпит навязчивую, тупую боль в области живота. На деле же — увесистую, свинцовую тяжесть пониже пупка оттого, как настырно и настойчиво пробка упирается и давит в чересчур чувствительное местечко за стенкой прямой кишки. Он попытался двинуться, поменять позу, но оттого стало только хуже… Внутренности стянулись в тугой узел из-за проехавшегося по простате конусообразного кончика, что заставило судорожно прикусить губу и на мгновение закатить глаза.— Ладно, как скажешь, — неуверенно отвечает Дима, всё ещё смеривая Антона озадаченным, недоумевающим взглядом. Что-то во внешнем виде товарища никак не даёт ему покоя, но Поз не может придумать ничего конкретного, в чём того можно было уличить или обвинить. А потому решает просто не обращать внимание и попробовать продолжить диалог так, как он должен был пойти изначально. — Выходные нормально. Вчера матч смотрел, наши победили. В субботу Катюху в кино водил. Хотел тебя тоже позвать, но… Какой смысл, если ты вечно отказываешься и предпочитаешь дома всякими непотребствами заниматься? Шлюх недоделанный… Тут уж Тоха не выдерживает и сдавленно смеётся над ворчанием друга. «Недоделанный шлюх»… Похоже, Позов до сих пор с трудом может принять то, какого характера увлечения завелись у его приятеля. Но чья бы корова мычала! С тех пор, как у очкарика появилась девушка, тот и сам частенько отменял встречи с Антоном, предпочитая их совместному времяпровождению компанию своей прекрасной дамы сердца. А если уж парни и отправлялись гулять вдвоём, все рассказы и темы для разговоров сводились к двум вещам: «Катя. Катя. Катя. Футбол. Катя. Катя.» С одной стороны, это вполне можно было бы, что называется, понять и простить. Всё-таки правду говорят: влюблённый волк — уже не хищник. С другой… Может быть, Шастун и не слишком хороший друг, но ему было совершенно неинтересно выслушивать про то, какую оценку получила Катя по философии, какие духи и сумочку ей подарил Димка, месяц ради этого оттарабанив на кассе в Макдональдсе… И о том, как они вместе ходили на каток, чтобы покататься, держась за ручки, словно в романтическом фильме — неинтересно тоже. Потому что сам Антоха с трудом может всё это понять. Во-первых, окрыляющее чувство влюблённости ему совершенно незнакомо. Ещё ни разу в своей недолгой жизни он не встречал человека, от которого в животе появились бы пресловутые «бабочки». Который заполнил бы собой все помыслы, приходил бы во снах… О котором хотелось бы трепаться без умолку. Не было такого опыта. А во-вторых… «С девушкой?..» Задавая этот короткий вопрос сам себе, Шастун всякий раз состраивает абсолютно неповторимое выражение лица: некоторую смесь непонимания, недоумения и лёгкой брезгливости. Ох, чем старше он становится, тем больше и больше убеждается в том, что является стопроцентным гомосексуалом. Если до шестнадцати лет отсутствие влечения к противоположному полу можно было объяснить поздним пубертатом, ведь интереса к теме секса в принципе не прослеживалось, то теперь… Эта отмазка явно больше не канает. Особей женского пола он не видит, не замечает, исключает из своего восприятия. Без негатива, просто нет интереса. Иногда он буквально забывает о том, что они существуют. Ну, разве что, кроме мамы… Но это другое. Мама не женщина. Мама — это мама.

***

К окончанию пар Антон чувствует себя на грани самого настоящего безумия. Ему и в голову не могло прийти, что провести несколько часов с анальной пробкой, девяноста процентов времени при этом находясь в положении сидя, окажется настолько сложно. Из аудитории в коридор он выходит, — да что там, практически выползает, — еле держась на длинных, «спичечных» ногах, с трудом волоча их и тщетно пытаясь подавить подрагивание коленей. Внутри всё сжимается, ноет, тянет, сокращается от каждого движения. Возбуждение, зажатое между бедрами, неприятно упирается в ширинку джинс. Шастун уже всерьёз думает о том, что хорошей идеей было бы запереться в кабинке туалета и «успокоить» себя. Да и игрушку достать не помешало бы… Но когда он заходит в уборную на первом этаже и видит там толпу первокурсников, задымивших всё помещение одноразками с химозным запахом ягодного микса — сразу понимает, что это дохлый номер. Подняться же этажом выше он уже не сможет просто физически. Наверняка обессиленно грохнется где-нибудь посреди лестничной площадки между пролетами, встанет раком и жалобно заскулит. Делать нечего. Приходится отправляться домой в таком «нетрезвом» состоянии. Морозный воздух на улице приятно охлаждает горящие уши и щёки, немного проясняет мысли пощипыванием в ноздрях. Антон спускается с крыльца, держась за перила, чтобы не подскользнуться на рыхлом снегу, усыпавшем ступени, — только этого ему сейчас не хватало! — выходит с территории колледжа и неторопливо направляется к остановке. Краем глаза он замечает позади очень странный и подозрительный автомобиль. Чёрный BMW с полностью затонированными стёклами. Э… Это вообще законно? С другой стороны, это ведь Питер… Где, как не здесь, живёт достаточно большое количество влиятельных людей, которым закон не писан? Больше разве что в «белокаменной», и то не факт… Тоха уже собирается выбросить эту машину из головы и спокойно продолжить свой путь. Вот только… Она едет. Едет неторопливо, ползёт, словно голова питона, преследующего добычу, и… Останавливается тогда же, когда останавливается он! Внутри поселяется необъяснимое, навязчивое чувство тревоги, за правым ухом заливаются мрачные звоночки. Время замедляет свой ход — секунда за пять. Во рту пересыхает и покалывает. Из авто выходят два «шкафа» в total black-костюмах и тёмных очках. Выглядят оба так, будто сейчас будут предлагать сделать выбор между парой разноцветных пилюль, от принятия которых зависит вся твоя дальнейшая судьба. Ростом с Антона, плюс-минус несколько сантиметров… Но шире каждый раза в два! Тут же складывается ощущение, что таких, как он, эти амбалы едят на завтрак вместо овсяной кашки, а в обед закусывают Димками. Они идут медленно и уверенно, прут неумолимо, словно два танка «Т-34». В груди резко вскипает паника, желудок сковывает спазмом, сердце начинает бешено колотиться. Внутренний голос вопит: «Беги!!!», но подошвы кед буквально примерзают к плохо очищенному от снега асфальту, а сигналы от мозга к ногам перестают поступать. Слишком поздно. Подойдя вплотную, один из этих мордоворотов просто хватает Шастуна, как своеобразный предмет мебели, с легкостью поднимает над землёй и закидывает на широкое плечо. Тот от шока не может даже пошевелиться, не то что отбиться или побрыкаться. Его долговязые конечности безвольно повисают, словно канаты под потолком спортивного зала. Продолжая обращаться, как с неодушевлённым предметом, его в прямом смысле вываливают на задние сиденья автомобиля, обшитые чёрной кожей. Двери захлопываются, а уже через мгновение по обе стороны раздаётся тихий щелчок: теперь они заблокированы. К горлу подступает нервный ком и тошнота, сердце бьётся там же, колотится где-то на уровне ярёмной ямки, в гортани. Машина трогается с места и Тоху накрывает осознание: обратный путь для него теперь полностью отрезан. Он почти слышит этот чикающий звук сомкнувшихся и проехавшихся друг по другу ножничных лезвий.

***

За время недолгой поездки Антон успевает прокрутить в голове все возможные варианты того, куда его везут и что планируют сделать. Вывезут в лес, засунут в глотку ствол (совсем не тот, который он и сам не прочь бы отведать, а самый что ни на есть настоящий: металлический, с неприятным горчащим привкусом и запахом оружейного масла), прострелят голову так, что нежно-розовые мозги и осколки черепной коробки разлетятся по веткам близстоящих деревьев, а затем тихонечко прикопают, да в таком месте, что тело его точно никогда и никем не будет обнаружено, а уж тем более опознано. Или отвезут в какой-нибудь полузаброшенный загородный дом, где поехавший завсегдатай дискотек «кому за пятьдесят» будет держать свою молоденькую жертву на цепи в грязном, сыром подвале, морить голодом и время от времени спускаться, чтобы подвергнуть зверским пыткам. Иголки под ногти, выкручивание сосков раскалёнными щипцами, принудительная кастрация, паяльник в анус… Или что там обычно делают со своими узниками подобные престарелые садисты? В общем, Шастун минут за двадцать успел тысячу раз пожалеть, что начал выкладывать свои видео на «Pornhub». Ведь во всём остальном его жизнь была абсолютно нормальной, обывательской и даже скучноватой. Нигде и никогда он не пересекался с влиятельными, опасными людьми и уж тем более не переходил никому из них дорогу. Ничто, кроме грязного секретика в виде сольных съёмок в любительском порно, не могло послужить причиной тому, что теперь он сидит в чёрном «бумере», за рулём и на переднем пассажирском — два верзилы, от которых не то что попытаться сбежать — пикнуть рядом с ними страшно, и остается лишь пытаться сглотнуть комок в горле, чтобы не разрыдаться от вовсю шалящих нервишек. Какого чёрта Антон в последнее время так мало уделял внимания своему единственному другу? Сейчас он с удовольствием и большим рвением выбрал бы в течение ста часов слушать непрерывную болтовню Позова о Кате и футболе, вместо того, чтобы ёжиться в холодном кожаном салоне и ехать в абсолютно неизвестном ему направлении. Хоть бы климат-контроль включили, изверги! Январь месяц на дворе! Господи… А он ещё и маме нагрубил за завтраком… Да что же это… Мамочка, прости! Какого же оказывается удивление, когда, выйдя из машины (а точнее, будучи выковыренным из неё заботливыми клешнями одного из амбалов) Тоха оказывается не в лесополосе и не у порога мрачного особняка, а… У входа ресторан. Он рассеянно хлопает глазами, смотря на вычурную вывеску с незнакомым названием, на огромные окна, сквозь которые прекрасно видно обедающих внутри посетителей. Какого… Какого вообще чёрта? Они его что, покушать сюда привезли, вместо студенческой столовки?! Шастуна заводят внутрь, и, он готов держать пари, не будь с ним сопровождения — его бы и на порог не пустили в поношенных кедах и потёртых джинсах, ведь обычно в таких заведениях строгий дресс-код. Разинув рот, он смотрит на высоченные, кипельно-белые, отделанные лепниной потолки, — да тут метров пять, не меньше! — огромную люстру, всю усыпанную переливающимися хрустальными подвесочками, белоснежные скатерти на столах. А в голове лишь тысяча вопросов: зачем, почему, для чего… Как. Как он мог здесь оказаться, ещё и таким престранным образом? Его подобрали на улице, в буквальном смысле украли, и всё лишь для того, чтобы привезти в (вероятно) самый дорогой ресторан Петербурга? Да как это, блять, вообще возможно? Он гоняет в голове навязчивую идею о том, что всё это — лишь максимально и чрезвычайно странный, гиперреалистичный, бредовый сон, пока его не притаскивают к одному из столов, за которым сидит ну очень солидно выглядящий мужчина. Как и, по-видимому, его «приспешники», он одет в тёмное: рубашка, пиджак, брюки. Всё в идентичном, идеально подобранном, по-настоящему чёрном оттенке. Настолько чёрном, что фигура незнакомца поглощает практически весь свет, превращаясь в олицетворение слова «тьма». На этом фоне выделяются лишь галстук тёмно-кровавого цвета, инкрустированная неопознанными камушками заколка для него и точно такие же, комплектные запонки. Следом взгляд цепляют изящные руки, производящие впечатление безграничной силы и власти, несмотря на свою ухоженность. Длинные пальцы плавно тарабанят по столешнице сквозь скатерть, выдавая какое-то лёгкое нетерпение их обладателя. На среднем — массивная печатка, красиво бликующая в рассеянном освещении. Сомнений в том, что его привели по адресу, не остается совсем, когда Антон понимает — мордовороты «чёрного человека» слушаются беспрекословно. Крепкие хватки исчезают с предплечий, и он перестаёт ощущать позади себя фантомное давление от близости двух грузных, массивных тел. — Ну привет, Тош… — Тоха чуть вздрагивает и округляет выпуклые глаза, когда мужчина обращается к нему по имени. Ещё и в уменьшительно-ласкательной форме! Да его так даже мама уже лет пять как не называет, а тут какой-то подозрительный, неприлично состоятельный дядька! Какого лешего? — Ну-ну, не делай такое лицо. В том, что я знаю твоё имя, нет ничего необыкновенного. Любую информацию можно получить, если имеешь нужные связи. Присаживайся, мы с тобой побеседуем. В ногах правды нет. Или боишься? Однако садиться Шастун не спешит, замерев под пристальным, даже слишком сосредоточенным взглядом. Голубые. Большие, яркие, глубокие и прозрачные, как воды Байкала. Такие оказались у незнакомца глаза. Но, несмотря на внешнюю трогательность и чистоту, от их внимания в груди и животе возникают весьма смешанные чувства. Иррациональный страх, тревога, сжимающая и щекочущая желудок, накатившая тяжесть внизу, и… Безропотность. Вот что охватывает, заполняет всё нутро, когда оказываешься перед этим человеком. Что-то таилось в глубине расширенных от тусклого света, поблескивающих, непроглядно-тёмных, словно бездна, зрачков. Какая-то проступающая наружу жестокость… Опасность. Под их прицелом чувствуешь себя беззащитной ланью, ещё не нюхавшей пороха и наивно уставившейся в черноту двуствольного дула. — Не… Не боюсь, — чуть дрогнувшим голосом отзывается Антон, сглотнув загустевшую от долгого молчания слюну. Он наконец отодвигает свободный стул и опускается на него, в то же мгновение вспоминая об одной «мелочи», которая так сильно мучила в процессе просиживания штанов на парах. За время недолгой поездки на «БМВ» из-за шокового состояния и нервов игрушка в заднем проходе оказалась значительно задвинута на второй план, а сейчас вдруг резко решила заявить о себе, вогнавшись до самого основания и привычно уперевшись в стенку прямой кишки. Это событие заставило жар прокатиться по лицу, а руку резко ухватиться за подлокотник комфортабельного стула, на котором, впрочем, юному экспериментатору сиделось совсем не комфортно. Да чёрт его дёрнул, блять, засунуть её в себя именно в этот день! — Не боишься?.. Хм… — на губах у незнакомца появляется хищная ухмылка. Она острая, словно лезвие ножа, а тонкая мимическая складка на покрытой родинками и тёмной щетиной щеке напоминает желобок кровостёка. — А ты, похоже, очень смелый мальчик… Раз не испугался того, что тебя украли посреди бела дня и увезли в неизвестном направлении. Кстати, извини за это. Просто это был самый простой способ наконец встретиться с тобой.Встретиться?.. Но почему этому человеку так хотелось встретиться с ним? Вновь всё упирается в ролики на порно-сайте. Ведь кроме них ничего не могло связывать этих двоих, они в буквальном смысле из разных миров. Антон — из своего: серого, будничного, студенческого. Со скучными парами, толкучкой в общественном транспорте, столовской сосиской в тесте, чаем из гранёного стакана. Мужчина… Мужчина из мира, где официантку в дорогом ресторане подзывают небрежным, едва заметным жестом, и та тотчас оказывается рядом, словно готовая служить верой и правдой покорная собачка. Выпячивает вперёд пышную грудь, ловит взглядом каждое движение обеспеченного клиента с толстым кошельком, явно строит ему глазки и чуть ли не в рот заглядывает. — Ты ведь любишь мороженое? — спрашивает тот у Тохи, скорее для галочки. Это становится ясно, когда, ни секунды не дожидаясь ответа, незнакомец вновь обращается к внимающей ему работнице. — Принесите, пожалуйста, большую порцию вот этого фисташкового мороженого. И передайте, чтобы добавили больше топпинга. Карамели, фисташек… Всего побольше. Мороженое… Мороженое Шастун, конечно, любит. Но всё, чего ему хотелось в это самое мгновение — либо провалиться сквозь землю, либо как можно скорее кончить и наконец-то вытащить из себя блядскую пробку. Официантка бегло смотрит на него с явным непониманием и даже каким-то пренебрежением. Интересно, о чём она сейчас думает? «Что этот оборванец делает рядом с таким человеком»? «Какие у них могут быть общие дела»? Антон тоже не понимает, какие у них могут быть дела и о чём с ним собрались «беседовать». Пока что всё сказанное этим голубоглазым не прибавляет понимания от слова совсем. Ощущение постоянного изучения выразительным взглядом — тоже. Зрачки курсируют от отросшего ёжика высветленных волос, которые то и дело нервно ерошат тонкие, ломкие пальцы, к курносому носу с крошечной родинкой на самом кончике. Соскальзывают на припухлые, чуть потрескавшиеся от мороза, покусанные губы. И уже оттуда, минуя румяную щёку, добираются до запунцовевшихся ушей, в мочке одного из которых поблёскивало колечко из хирургической стали с маленьким шариком. — И так, малыш… У меня есть одно предложение для тебя, — вновь продолжает мужчина, как только официантка удаляется от их столика, звонко цокая набойками высоких каблучков по лакированному паркету. — Видишь ли… У меня очень необычная работа. И ты заинтересовал меня. Я хочу заключить с тобой сделку, и, обещаю тебе… Если ты будешь хорошим мальчиком, то не будешь нуждаться больше никогда и ни в чём. Ты, конечно, можешь отказаться. Бегать за тобой я не собираюсь. Но, поверь мне… Такие шансы людям выпадают только один раз в жизни. Твой — сегодня. Шастун хлопает глазами на слова незнакомца, который придвинулся чуть ближе к столу и понизил голос, делая свой тон заговорщическим и завлекающим. Что он имеет в виду? «Предложение?» «Необычная работа»? Понятнее не стало ни на грамм! Звучит так, словно напротив сейчас сидит какой-нибудь демон в человеческом обличии и предлагает продать душу дьяволу в обмен на несметные богатства… — Вы бы для начала хоть представились… Мне мама запрещает с незнакомыми дяденьками разговаривать, — не без боязливости, но всё же язвит Антон, сам поражаясь своей смелости. «Тебя его шестёрки только что похитили по дороге к автобусной остановке, а ты ещё умудряешься залупаться?!» — Я пока не понимаю, что вы от меня хотите… Звучит так, будто предлагаете душу в ломбард заложить. Мужчина тихонько усмехается и едва заметно выгибает бровь. В его глазах плещется сдерживаемое веселье, они поблёскивают интересом, искрятся одновременно завораживающе и угрожающе. Кажется, неумелая дерзость мало уязвила его, только лишь сильнее раззадорила. Отклонившись назад, на спинку стула, голубоглазый натягивает на лицо задумчивое выражение, такое, что становится невозможно угадать, действительно ли он размышляет о чём-то или просто играет. — Арсений… — вдруг небрежно бросает он. И смотрит так, словно ожидает от Тохи какой-то особенной реакции на свою искренность, которая, похоже, не была для него привычным делом. — Арсений Попов. Моё имя вряд ли тебе о чём-либо говорит, ведь в своей работе я всегда действую инкогнито и остаюсь за кадром. Однако, ты наверняка хоть раз натыкался на продукт, произведённый моей… Компанией. — Арсений… — вторит Антон, желая задать другие вопросы, которые так и мечутся в голове по принципу броуновского движения. Но не успевает. Перебивают раньше.— А для тебя я Арсений Сергеевич. Конечно, некоторые из моих подчинённых предпочитают называть меня «Господин» или «Хозяин»… Но до этого ещё нужно дослужиться, мальчик. И проявить очень много уважения. «Хозяин» и «Господин»? Зелёные глаза подскакивают и снова смотрят в лицо… Арсения Сергеевича. С каким-то изумлением, заинтригованностью и потаённым желанием, в котором пока даже самому себе признаться трудно. Но поспорить было сложно… Эти прозвища незнакомцу подходят хорошо, как никакие другие. Как ещё называть обладателя такого хищного взгляда, точёных черт лица и изящных, но в тоже время сильных пальцев? Такими только за волосы тянуть, прогибать спину до хруста и хватать за горло. Однако, всё это не может не наводить на мысли о том, что мужчина занимается чем-то не совсем законным. Сначала даже кажется, что сутенёрством, и это вызывает у Шастуна скорее отторжение. Ну уж нет… То, что ему нравится показывать себя на камеру, ещё далеко не значит, что он готов лечь под ораву мужиков за деньги. — Что конкретно я должен буду делать? Откуда вы меня знаете?.. Это… — очевидная догадка маячит прямо перед носом, и он понижает голос почти до шёпота. — Это всё из-за моих видео?.. — Видео? О чём речь?.. — Попов талантливо изображает непонимание, но лишь на несколько томительных секунд. Видимо, ему доставляет удовольствие видеть на лице напротив стыдливую сконфуженность и потрясение, лицезреть то, как Антон опасливо сглатывает, переживая, не ляпнул ли лишнего. В его голове сразу судорожно придумывается легенда о том, что снимает он какие-нибудь забавные влоги или скетчи, а то и вовсе безобидные пранки, и никакого, — никакого, слышите? — отношения к порносайтам не имеет. Но эта очевидная, наглая ложь оказывается ни к чему. Тоха всего лишь попался в очередную ловушку из липкой паутины. — Ахах… Расслабься, мальчик. Да, это из-за них. Я видел их все. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы твоё симпатичное личико было в кадре, они бы стали ещё более прелестными, волнующими и возбуждающими. Этого я от тебя и хочу. Ты будешь сниматься у меня. И твои ролики станут собирать не жалкие… Сколько там у тебя? Десять тысяч? Это совсем никуда не годится. На тебя будут смотреть миллионы. И, как я уже говорил ранее… Ты больше никогда и ни в чём не будешь нуждаться. Сможешь позволить себе всё, что захочешь… Питаться в ресторанах, подобных этому, хоть каждый день, кататься на дорогой тачке с личным водителем, летать бизнес-классом в разные тёплые страны, или… Что там ещё у вас, молоденьких щенков, сейчас считается признаками обеспеченной жизни? «Господин» в строгом костюме и правда вдруг начинает напоминать коварного паука. Антон вслушивается в его голос, — бархатистый, низкий, глубокий, изредка похрипывающий баритон, — почти на физическом уровне ощущая, как с каждым словом его оплетают тонкие паучьи нити, запелёнывая в плотный, душный кокон и превращая в куколку, из которой вряд ли уже когда-нибудь вылупится бабочка. Нет… Её удел стать обедом. Мужчина обещает золотые горы, совсем не подозревая… Это последнее, что может подкупить Шастуна. Он слишком особенный мальчик. Любой человек со стороны бы сказал: «альтернативно одарённый». Гораздо больше денег и материальных благ его привлекает упоминание миллионов зрителей. Будоражит, пленит, манит… Сотнями и тысячами восхищённых комментариев, пониманием того, что все эти миллионы, посмотревшие ролик, скорее всего, на него подрочили. А значит, посчитали юную модель в кадре возбуждающей и соблазнительной. Вдобавок, информация о съёмках и просмотрах позволяет понять, что речь всё-таки идёт не о проституции. Наконец становится понятно, кто перед ним. Этот Арсений Сергеевич кто-то вроде продюсера, только… От мира порноиндустрии. На столе вдруг появляется большая креманка мороженого. Прозрачная, на высокой ножке. Внутри — несколько крупных, светло-зелёных шариков, щедро политых жидкой карамелью и усыпанных дроблёными ядрами фисташки. Оценив размеры порции, Антон сразу понимает, что вряд ли осилит её целиком. Да что там… И один шарик вряд ли будет в состоянии доесть, кусок в горло не лезет от мучительного возбуждения и нервного напряжения. Но… Есть один нюанс. Десерт и не находится на его половине столика. Вновь подошедшая официантка подсунула его под нос голубоглазому, продолжая игнорировать присутствие другого посетителя, составляющего ему компанию. — Фисташковое мороженое, и… Эспрессо для вас, — рядом с креманкой оказывается небольшая чашечка с черной, как смоль, жидкостью внутри. Выпрямившись, девица вновь выдвигает бюст вперёд и выжидающе смотрит на мужчину, перед которым выслуживается. Тоха же смотрит на неё, причем почти враждебно и совсем не скрывая этого. Ну уж слишком она его раздражает своим пренебрежением к нему и попытками подлизаться к его визави. Он сам объясняет себе свою неприязнь скорее первым пунктом, тогда как на деле вторая причина гораздо ближе к истине. Шастуна просто бесит, что кто-то пытается перетянуть внимание этого человека с его персоны на себя. Держите карман шире! Это его украли. Это он сидит за столиком, ему адресовано странное предложение. Он интересен. А ты, расфуфыренная швабра, разноси тарелки. И делай это без лишних финтов и пируэтов. — Я не заказывал, — спокойно возражает Арсений, даже не смотря в сторону официантки. Коротко махнув рукой над чашкой, он намекает, что её необходимо поскорее унести прочь. — Это за счёт заведения. Вы — частый гость в нашем ресторане, поэтому наш бариста захотел сделать вам комплимент… — Повторяю. Я не заказывал, — произносит холодно и безучастно, наконец бросая на девушку потемневший взгляд из-под выразительных бровей. — Убери это немедленно. Я могу себе позволить платить сам, а не принимать подачки. Если я захочу выпить кофе — я вызову тебя и сделаю заказ. Антон мгновенно расслабляется, кусая губу, когда Попов без колебаний отшивает назойливую дамочку, которая, разочарованно поджав губы, забирает уже остывающий эспрессо и ретируется. Это укрепляет его в мысли, что тому сейчас интересен только он. Интереснее всех, кто находится в этом зале. От этого осознания сладко тянет в животе, пальцы, вновь сжимающие подлокотник, поглаживают гладкое, лакированное дерево, а пятая точка слегка елозит по сидушке стула, заставляя игрушку в заднем проходе легонько задвигаться… — Угощайся, сладкий, — от почти незаметной попытки получить хоть толику удовольствия и облегчить своё щекотливое положение, Тоху отвлекает Арсений Сергеевич. Пододвигает порцию мороженого поближе к нему, и, взяв десертную ложечку, медленно разламывает один из уже успевших немного подтаять шариков, а затем оставляет её в креманке, намекая, что продолжить следует самому. — Здесь очень вкусное мороженое. Готов спорить, ты ещё никогда такого не пробовал… Ну же. Взгляд требовательный, выжидающий. Словно за этим упрямым желанием накормить голодного студента стоит что-то ещё. Какая-то вторичная, неочевидная на первый взгляд, выгода. Тем не менее, поначалу Антон не подчиняется, и, несмотря ни на что, решает съязвить, изогнув светлую бровь. — А я думал, вы меня с ложечки кормить будете. Раз я, как вы говорите… «Малыш». Попов напускает на себя суровый, строгий вид. Но именно что «напускает», потому что под нахмуренными бровями в прояснившихся голубых радужках видна едва скрываемая, снисходительная усмешка. — Малыш… — он покачивает головой, а уголок его узких, красиво очерченных губ невольно дёргается. — Покормить с ложечки я тебя, конечно, могу, но не здесь и не сейчас. Такие привилегии тебе ещё только предстоит заслужить. Ешь давай. Шастун хмыкает, но берёт ложку и начинает ковыряться в уже подтаявшем мороженом, смешивая его с топпингом. — И кстати, — вдруг снова нарушает молчание Арсений, как бы в продолжение темы. Он внимательно, пристально, с каким-то изощрённым наслаждением наблюдает за тем, как облепленная белым лакомством ложка отправляется в рот, и Антон неторопливо облизывает ее, наслаждаясь вкусом сливок, солоноватой карамели и фисташки. — Если хочешь работать под моим началом, тебе стоит как можно скорее привыкать питаться регулярно и качественно. Это твоя обязанность, которая прописана в договоре. Ты должен будешь немного набрать вес для съёмок… Уж больно ты тощий. Если будешь продолжать в том же духе, то из постоянных зрителей у тебя будут одни латентные педофилы. Тоха замирает с ложкой во рту, сглотнув, и округляет глаза, уставившись на Арсения Сергеевича. Тот ухмыляется, подперев рукой щеку и вновь блестит потемневшими глазами. — Ну что ты замер? Ты всё правильно услышал. Ты подпишешь договор. Контракт, если угодно. Или ты думал, что я с тобой так, чисто на словах деловые отношения закреплю? На доверии? — Мгх… А что там… Что там ещё? Ну, в вашем этом… Договоре. — Ну почитай — узнаешь, — Арсений достает из-под стола дипломат и извлекает оттуда несколько листов А4, скреплённых с помощью степлера. И ручку, которую, передав договор, уже держит наготове, чтобы вовремя подсунуть её Шастуну и получить заветную подпись. — Внимательно прочти все пункты. А то потом будешь жаловаться, мол, меня не предупреждали… Бумажки. Антон берёт их, неловко сжимая края в тонких пальцах. Уж слишком они гладенькие, идеально ровные, нетронутые. Страшно помять, учитывая своё нервное напряжение и состояние в целом. Из-за него же текст он, конечно, читает, вот только вникнуть толком не может. Мешает тяжёлый, внимательный взгляд, устремленный на него, мешает плаг в заднице, из-за которого он то и дело вертится на стуле, словно ужик на сковородке, мешает каша в голове. Удаётся разобрать только пункты про обязанность соблюдать режим питания и сна, запрет на употребление алкоголя и наркотиков без разрешения работодателя, запрет на несанкционированный секс. На этом моменте Тоха невольно прыскает. Да уж… Вот чем-чем, а уж подобным он точно не грешит. — Смеёшься? — выгнув бровь, спрашивает Попов. В его голосе, кажется, даже слышится лёгкое изумление. — Я бы посоветовал тебе ещё раз перечитать всё. Я серьёзно. Нужно понимать, на что подписываешься… Назад пути не будет. Он вдруг поднимается из-за стола, и, положив авторучку аккурат перед Шастуном, поправляет манжеты пиджака и рубашки. — Я отлучусь ненадолго, нужно сделать один важный звонок по работе. Как раз не буду тебя отвлекать от изучения всех условий. Когда вернусь, хочу услышать от тебя окончательный ответ — «да» или «нет». Ну и, конечно же, очень надеюсь увидеть твою подпись на последней страничке контракта. Не скучай, малыш. Едва заметно подмигнув, Попов удаляется куда-то в сторону уборных, а Антон остаётся один на один с текстом, в котором прописаны все требования и обязанности, предъявляемые ему на новой должности. Он тяжело выдыхает, прикрывая лицо левой ладонью. Вторая же сама собой тянется к ручке, зажимает её в кулаке и крепко стискивает. Откуда-то изнутри вырывается желание просто взять и подписать контракт, без всяких лишних раздумий. Ведь одна эта подпись обещает привнести столько головокружительных изменений в жизнь обычного студента. Он получит всё, о чём ранее мог только лишь мечтать. Внимание огромного количества зрителей, популярность, десятки тысяч восхищённых, хвалебных комментариев… Ну и материальные блага, конечно же. Но в то же время его не отпускала какая-то боязливость, тревожность от того, что сказал Арсений Сергеевич. «Назад пути не будет»… И всё действительно ощущается именно так. Так, словно после заключения этого соглашения жизнь разделится на до и после, а перемены окажутся окончательными и бесповоротными. — Хм… Как я погляжу, ты не слишком торопишься принять решение, — Тоха дёргается, услышав за спиной уже знакомый голос, от которого по холке пробегает мелкая изморозь. Как незаметно пролетело время! Сколько он просидел так, потупив взгляд, с ручкой, зажатой в слегка подрагивающем кулаке? Минут пять? Десять? — Ты уж прости, но у меня нет времени дожидаться, пока ты созреешь. Арсений вдруг выхватывает документ, распластанный по столешнице, из-под ладони Шастуна и, слегка встряхнув им, прячет обратно в портфель. Затем с той же ловкостью забирает авторучку, ощущая, что металлический корпус нагрелся в чужой сомкнутой ладошке и даже стал слегка влажным. — Был рад знакомству, Антон, — невозмутимо произносит Попов. Недолго порывшись в своем бумажнике, он выуживает из него пару крупных купюр и небрежно бросает на стол. — Расплатись. И… Удачи, малыш. Изображая полную потерю интереса и даже лёгкое разочарование, Арсений Сергеевич разворачивается и стремительно направляется к выходу. Антон же, сжав пальцами край столешницы, цепенеет, смотря ему вслед. Внутри всё дребезжит, словно посуда в старом серванте во время землетрясения, накопившееся возбуждение заставляет тело напрячься до предела, как зажатую пружину, которая вот-вот лопнет. Фигура в чёрном костюме оказывается почти у самой двери, когда Тоха не выдерживает и подскакивает со стула, упираясь ладонями перед собой и кое-как удерживаясь ослабевших, подкашивающихся, чуть подрагивающих ногах. — С… С-стойте! — голос дрожит и подводит, оказывается уж слишком писклявым, высоким и жалобным. Раздается он во всему помещению и больше походит на отчаянный визг. Посетители, сидящие за расположенными рядом столиками, оборачиваются и устремляют свой взгляд на источник звука. Вокруг воцаряется абсолютная тишина. Кажется, даже и без того негромкая музыка, играющая в заведении, приглушается, а то и вовсе останавливается. Но это всё не важно. Не важно, не важно, не важно… Самое главное, что Арсений, уже успевший ухватиться за ручку двери, вдруг замирает. И, оставшись недвижимым лишь на мгновение, наконец оборачивается. Шастун готов поклясться, что даже с такого расстояния можно разглядеть удовлетворение, блеснувшее в его выразительных глазах. Попов возвращается неспешно, прогулочным шагом. И, подойдя вплотную сбоку, укладывает свою ладонь на напряжённую, подрагивающую, податливо прогнувшуюся спинку. Взгляд у него немигающий, опасный, словно у хищника, пристально следящего за каждым движением своей будущей жертвы накануне смертоносного броска. Но в то же время вопросительный. — Я… Подпишу, Арсений Сергеевич, — уже куда тише соглашается Тоха, так, чтобы различить слова смог лишь один конкретный, максимально близко стоящий человек. — Подпишу. Только не уходите… Пальцы скользят по изгибу позвоночника, мягко, но с нажимом прощупывая его сквозь ткань худи. Арсений Сергеевич придвигается вплотную, обдавая своим чуть потяжелевшим, жарким дыханием розовое оттопыренное ухо. — В машине подпишешь. За мной. От этого приказного тона Антон едва ли не физически ощущает очередную волну возбуждения, заставляющую неровно выдохнуть, пожмурить глаза и закусить губу. Его хватает только на то, чтобы кивнуть. И, кое-как выпрямившись, последовать за своим новым боссом, который, ухватившись за хрупкое запястье, буквально поволок его к выходу.