Двойной удар

      Больше всего его поразил отъезд. Его отец — Попов, Попов старший, писавший книги, — вышел от него, улыбаясь, потирая руки, уже смазанные на ночь прозрачным кремом, и своей вечерней походкой вернулся к себе в спальню. Жена лежала в постели. Она приподнялась и спросила: — Ну что, как? Он снял свой серый халат и ответил: — Обошлось. Принял спокойно. Прямо гора с плеч. — Как хорошо… — сказала она, медленно натягивая на себя одеяло. — Слава Богу, слава Богу…       Это было и впрямь облегчение. Все лето — быстрое дачное лето, состоящее, в общем, из трех запахов: акация, сенокос, трава после дождя, — все лето они обсуждали вопрос, когда и как перед ним открыться, и откладывали, откладывали, дотянули до конца августа. Родители ходили вокруг Арсения, с опаской суживая круги, но, только он поднимал голову, отец с поддельным интересом стучал по стеклу барометра, где стрелка всегда стояла на шторме. А мать уплывала куда-то в глубь дома, оставляя все двери открытыми, забывая длинный, неряшливый букет колокольчиков на кухонном столе, обтянутом глянцевой клеенкой. Он слушал спокойно, и, когда отец, старавшийся подбирать любопытные, привлекательные подробности, все же вымолвил новость про отъезд, сын покраснел, заморгал, откинулся навзничь на подушку, открывая рот и мотая головой. — Не ерзай так, — опасливо сказал отец, заметив его смущение и ожидая слез, но Арсений не расплакался, а вместо этого весь как-то надулся, закрыл лицо ладонями и вдруг, быстро привстав — с блестящими глазами — спросил скороговоркой, будут ли они сюда еще приезжать.       Только сегодня, в день переезда из Омска в серый, дождливый, ветреный — каким он его запомнил еще в младенчестве — Петербург, в день сам по себе не сладкий, когда дом полон сквозняков, и так завидуешь дедушке, который никуда не едет, — только сегодня Арсений понял весь ужас перемены, о которой ему говорил отец. Прежние осенние походы по музеям с родителями, которые так раздражали Арсения, показались счастьем. Ежедневная утренняя прогулка с лучшим другом Сережкой — всегда по одним и тем же улицам, по скверу, в школу, а после занятий кругом, через набережную, домой — никогда не повторится. Кончено также приятное раздумье после завтрака по субботам, на диване, под тигровым одеялом.       Взамен всего этого было нечто, отвратительное своей новизной и неизвестностью, — невозможный, неприемлемый мир, где будет пять уроков подряд и толпа мальчиков, еще более страшных, чем те, которые недавно, в июльский день, на мосту окружили его, навели пластиковые пистолеты, пальнули в него желтыми пульками, похожими на аскорбиновую кислоту в банках, что давали ему при болезни.       Попов старший, Попов, писавший книги, часто думал о том, что может выйти из его сына. В его книгах — а все они, кроме забытого романа «Театр теней», были написаны для детей, подростков и продавались в крепких, красочных переплетах — постоянно мелькал образ темноволосого мальчика, который превращался в скрипача или живописца. Едва уловимую особенность, отличавшую его сына от всех тех детей, которые, по его мнению, должны были стать людьми ничем не выдающимися, Сергей понимал как талант, сидящий где-то глубоко внутри.       Ему казалось, что все должны видеть исключительность его сына; ему казалось, что, быть может, люди со стороны лучше в ней разбираются, чем он сам. Гимназия, которую он для сына выбрал, особенно славилась внимательностью к так называемой «внутренней» жизни ученика, гуманностью, вдумчивостью, дружеским проникновением.       Классным преподавателем сына был учитель русского языка, добрый знакомый Попова старшего и, кстати сказать, недурной лирический поэт, выпустивший свой сборник. — Зайдите, — сказал он в тот день, когда Сергей в первый раз привел сына в гимназию. — В любой четверг, около двенадцати.       И Попов зашел. На лестнице было пусто и тихо. Проходя через коридор в учительскую, он услышал из класса глухой, многоголосый раскат смеха. Затем, в тишине, шаги его особенно звонко застучали по желтому паркету коридора. В учительской у большого стола сидел Добровольский и что-то писал ровным почерком в блокноте. — Ах, вы! — воскликнул он, подскочив с места и, пожав ладонь родителю ученика, улыбаясь.       С тех пор как Арсений поступил в одну из лучших гимназий Санкт-Петербурга, Сергей с классным преподавателем еще не говорил и теперь, спустя месяц, являясь к нему, был полон ожидания, некоторого волнения и робости — всех тех чувств, которые он некогда испытал, когда, юношей в студенческой форме, пришел к редактору, которому недавно послал первую свою повесть. И теперь, как и тогда, вместо слов изумления, которых он смутно ожидал, он услышал пасмурные, холодноватые слова, доказывавшие, что его сына Добровольский понимает еще меньше, чем он сам. О каком-либо спрятанном таланте тот и не обмолвился. Наклонив худое, выточенное лицо, на котором так остро смотрелся нос, с которого он осторожно снял очки без оправ, вытирая глаза ладонью, Павел Алексеевич начал говорить первым: — Мальчик мог бы учиться лучше, кажется, не ладит с товарищами, — подметил он и после недолгой паузы продолжил: — Способности у Сени, несомненно, есть, — сказал Добровольский, замечая, как Сергея невольно дернуло от уменьшительно ласкательной формы имени. — Но вижу некоторую вялость, — чуть дернув руками, закончил он.       В это мгновение где-то внизу раздался гулкий звонок, перекинулся наверх, невыносимо пронзительно прошел по всему зданию. После этого были две-три секунды полнейшей тишины — и вдруг все ожило, зашумело, захлопали двери, коридор наполнился криками и топотом. — Большая перемена, — сказал преподаватель. — Если хотите, пойдемте во двор, посмотрите, как гуляют ребята.       Дети быстро съезжали по перилам лестницы, пугая Попова старшего своей резкостью и абсолютно не смущаясь двух взрослых, присутствующих рядом; скользя подошвами туфель по отшлифованным краям ступеней, сбегая в холл. Внизу, в темной тесноте вешалок, переобувались ученики разных возрастов; кто-то сидел на широких подоконниках, кряхтел, поспешно затягивая шнурки.       Вдруг он увидел сына, который, сгорбившись, брезгливо вынимал сапоги из мешка с тонкими лямками. Светловолосый мальчик второпях толкнул его, Арсений посторонился — и вдруг увидел отца. Отец улыбался ему, держа свой кожаный дипломат и серое пальто. Он прищурился и отвернулся, словно отца не заметил.      Присев на пол спиной к родителю, он завозился с сапогами; те, кто уже успел одеться, ступали через него, и он, после каждого толчка, все больше смещался, забиваясь к стене. Когда он, наконец, вышел — в синей ветровке и натянутой до бровей шапке, — отец уже стоял у ворот, в другом конце двора, и выжидательно смотрел в его сторону. Рядом стоял классный учитель, и, когда черно-белый резиновый мяч в ромб, которым играли в футбол, подкатился случайно к его ногам, учитель русского языка, инстинктивно продолжая что-то рассказывать, сделал вид, что хочет его пнуть, неловко потоптался и рассмеялся с большим добродушием. Сергей поддержал его за локоть, и Арсений, подловив момент, вернулся в холл, где уже было совсем спокойно, и, скрытая вешалками, блаженно зевала гардеробщица. Через большое стекло окна он увидел, как отец вдруг снял перчатку, быстро попрощался с Добровольским и исчез за воротами.      Только тогда он выполз опять и, осторожно обходя игравших, пробрался налево, под раскидистое дерево, с которого уже практически опали все желтые листья, — туда, где были сложены дрова. Там, подняв воротник, он сел на поленья.       Так он просидел около двухсот пятидесяти больших перемен. Иногда учитель неожиданно появлялся из-за угла. — Что ж ты, Попов, все сидишь? Побегал бы с ребятами. Арсений вставал с дров, выходил из-под дерева, уже до конца сбросившего листву, в четырехугольный задний двор, делал несколько шагов, стараясь найти отдаленный угол от тех трех его одноклассников, которые бывали особенно свирепы в этот час, шарахался от мяча, пущенного чьим-то звучным пинком, и, удостоверившись, что учитель далеко, возвращался к дровам. Он избрал это место в первый же день — в тот темный день, когда он почувствовал вокруг себя такую ненависть, такое насмешливое любопытство, что глаза сами собой наливались кровью, и все то, на что он глядел — по проклятой необходимости смотреть на что-нибудь — расплывалось и долго не могло собраться в четкую картинку: страница в голубую клетку застилалась туманом, белые цифры на зеленой доске то становились тонкими, то расплывались; как будто равномерно удаляясь, становился глуше и неразборчивее голос учителя, и сосед по парте, неприятный тип с пушком на щеках, тихо и удовлетворенно говорил: — Сейчас расплачется. Но он не расплакался ни разу, не расплакался даже тогда, когда в уборной, общими усилиями, пытались вогнуть его голову в низкий унитаз, где застыли желтые пузыри, от которых еще исходило тепло и мерзкий, тошнотворный запах. — Ребята, — сказал учитель на одном из первых уроков, — ваш новый одноклассник — сын писателя, которого, если вы еще не читали, то прочитайте. — И крупными буквами он записал на доске, так нажимая, что из-под пальцев с хрустом крошился белый мел: «Приключения Сашки, изд. Сильвестрова». В течение двух-трех месяцев после этого Попова звали Сашкой. Неприятный тип, сидящий рядом в соседнем ряду, с таинственным видом принес в класс книжку и во время урока исподтишка показывал ее другим, многозначительно косясь на Арсения, — а когда урок кончился, стал читать вслух из середины, нарочито коверкая слова.       Скоро его оставили в покое, только изредка вспыхивала глупая кличка, но так как он упорно на нее не отзывался, то и она к пятому классу погасла. Попова перестали замечать, с ним не говорили, и даже единственный тихоня, какой бывает в каждом классе (как бывает непременно толстяк, силач, остряк), сторонился его, боясь стать таким же — униженным одноклассниками.       В комнате, где Арсений прятался ото всех уже третий год, обои были белые, а повыше шла голубая полоса, на которой были нарисованы серые гуси и рыжие щенки. Гусь шел на щенка — и опять то же самое, тридцать восемь раз вокруг всей комнаты. На стеллаже стоял глобус и фотоаппарат, купленный когда-то на блошином рынке. Зеленый паровоз выглядывал из-под кресла. Хорошая была комната, светлая. Веселые обои, веселые вещи.       Были и книги. Книги, сочиненные отцом, в золото-красных, рельефных обложках, с надписью от руки на первой странице: «Горячо надеюсь, что мой сын всегда будет относиться к животным и людям так же, как Сашка» — и большой восклицательный знак. Или: «Эту книгу я писал, думая о твоем будущем, мой сын». Эти надписи вызывали в нем смутный стыд за отца, а сами книжки были настолько скучными, как «Малыш и Карлсон» или «Волшебник Изумрудного города» для ребенка двенадцати лет. Большой том Пушкина с портретом курчавого мальчика с пухлыми губами не открывался никогда. Зато были две книги — обе подаренные ему тетей, — которые он полюбил на всю жизнь, держал в памяти, словно под увеличительным стеклом, и так страстно пережил, что через двадцать лет, снова их перечитав, он увидел в них только суховатый пересказ, сокращенное издание — как будто они отстали от того неповторимого, бессмертного образа, который они в нем оставили. Но не жажда дальних странствий заставляла его следовать по пятам Филеаса Фогга, и не наивная склонность к таинственным приключениям влекла его в дом на Бейкер-стрит, где, впрыснув себе кокаин, мечтательно играл на скрипке долговязый сыщик с орлиным профилем. Только гораздо позже он сам себе уяснил, чем так волновали его эти две книги: правильно и безжалостно развивающийся узор — Филеас, манекен в цилиндре, совершающий свой сложный, изящный путь с оправданными жертвами: то на слоне, купленном за миллион, то на судне, которое нужно наполовину сжечь на топливо; и Шерлок, придавший логике прелесть грезы, Шерлок, составивший монографию о пепле всех видов сигар и с этим пеплом, как с талисманом, пробирающийся сквозь хрустальный лабиринт возможных дедукций к единственному сияющему выводу.       Так он любил проводить вечера, скрываясь в своей уютной комнате ото всего мира. Разгадывал детские сканворды, пил сладкий черный чай и иногда перечитывал особенно запавшие в душу строки из книг, корешки которых от его ладоней выцвели сильнее других. Тихая музыка на фоне раздавалась из динамиков радио, а настольная лампа, озаряющая желтым светом часть комнаты, оставляла от больших предметов темные тени, падающие на пушистый ковер у кровати.       А позже родители принесли домой коробку с мелкими картонными деталями, которые отец назвал коротко — «пазлы». До пятого класса Арсений ни разу не видел ничего подобного и поначалу боязно рассматривал их со стороны, изучая движения рук отца. Спустя некоторое время, конечно, и сам — пока родителей не было дома (очередной светский поход к друзьям или в музей) — Попов разложил детали по полу, разглядывая. Интересная вещица. И когда постепенно появлялся слева нос коровы, а справа, на зелени, — рука с дудкой, и повыше небесной синевой ровно застраивалась пустота, и голубой кружок точно входил в небосвод, — Арсений чувствовал удивительное волнение от точных сочетаний этих пестрых кусков, образующих в последний миг отчетливую картину.       По приходу родителей он не сразу услышал открывающуюся входную дверь и звон маминых каблуков о паркет. Отец только глянул на сына, молча хмыкнув, вешая свое пальто на вешалку. Мама просила: — Ради Бога, не потеряй ничего! Иногда в гостиную входил отец, жуя по пути бутерброд, смотрел на кусочки, протягивал руку к столу и говорил: — Вот это, несомненно, должно сюда лечь. И тогда Арсений, не оборачиваясь, бормотал: — Не мешайте. Попов старший, осторожно прикоснувшись губами с крошками в уголках к его макушке, уходил — мимо резных стульев, мимо большого зеркала в пол.       Пазлы занимали его, отвлекая от переживаний, отсутствия привычных прогулок и каких-никаких друзей. По Сережке Матвиенко он скучал больше всего. Низкорослый, с темными волосами, расхлябанный в меру, он вечно ходил рядом, дополняя компанию на обходе сквера или походе в школу. Иногда они перекидывались словами о погоде, школьных занятиях или новой прочитанной книге. Последнее могло занять их диалог больше чем на час. Но, в основном, говорил только Сережа.       Теперь Арсений был вынужден молча шаркать лакированными школьными туфлями по сухим листьям, опавшим с высоких деревьев, рыться в глубине своих мыслей и сидеть на занятиях, редко открывая рот, чтобы ответить на вопрос учителя — и то это получалось у него скомкано, сжато, с хрипотцой, будто Попов не умел говорить или выжимал из себя последнее.       Вечером одного буднего дня он сонно слушал радио, обняв коленки и глядя на просвет между неплотно задвинутых штор, в котором желтым светом горел над улицей фонарь. По потолку изредка таинственной дугой проходил легкий свет, и на столе была блестящая точка — неизвестно что: то ли блик в тяжелом граненом стакане, то ли отражение в стекле рамки с семейным фото. Он чуть было не уснул и вдруг вздрогнул оттого, что на столе зазвонил телефон, и сразу стало ясно, что блестящая точка — на телефонном проводе. Отец поспешно зашел в гостиную, поднял трубку и покосился на сына. Арсений отвел взгляд, разглядывая привычную щелку между штор. — Да, слушаю. О, здравствуйте! Иннокентий Васильевич, вы как всегда! Конечно, ничего. — После непрерывного потока слов он замолчал. — Благодарю! Буду с нетерпением ждать вас. — ответил Попов старший басистым голосом и положил трубку обратно на свое законное место.       Арсений перевел на него взгляд, но никаких объяснений от отца, как это обычно бывало, не поступило. Пожал плечами сам себе в мыслях, мальчик прикрыл глаза, прислушиваясь теперь к фоновой музыке новенького радио.       В пятницу в доме была какая-то противная возня: мама мыла пол, сдувала пыль с ящиков мебели и статуэток, стоящих в шифоньере, мягким пипидастром, гудела непрерывно, словно сломавшаяся пленочная кассета; отец ходил из комнаты в комнату, бурча что-то себе под нос, делал некоторые отметки в своем блокноте, а после и в календаре, висевшем в гостиной у домашнего телефона на стене, изредка переворачивая листы, прикрепленные белой спиралью. Никто ничего не объяснял, и, придя домой после гимназии в странных чувствах, Арсений наконец понял, к чему все это было — приехал двоюродный брат мамы, Иннокентий Васильевич.       Дядя Арсения был долговязым, плотно сложенным, да так, что пузо вот-вот было готово разорвать две пуговицы, надежно застегивающие хлопковую рубашку в клетку. На переносице сидели очки, и Арсений абсолютно не помнил его без них — кажется, дядя в них ел, мылся, бегал и даже спал — с едва заметной оправой круглой формы. Темные брюки, закрывающие высокие гольфы, натянутые почти до колен, и длинные туфли с острыми носами, по которым Арсений и узнал о приезде Иннокентия Васильевича, завидев обувь в коридоре.       Приезд дяди ему никогда не нравился — и дело даже не конкретно в этом мужчине, а в том, что большее количество людей на, казалось бы, вместимые восемьдесят шесть квадратных метров не добавляло уютности и комфорта, которые для Арсения были важны в собственном доме. Громкий смех, чавканье за обедом, топот от перекатов с носка на твердую пятку сорок седьмого размера ноги раздражали Попова младшего до того, что кусок в горло не лез, а веко левого глаза поспешно начинало танцевать чечетку, живя отдельной жизнью в такие моменты.       Но вот что выяснилось перед сном — дядя привез интересную деревянную коробку в черно-белую клетку с гремящими предметами внутри. Отец отложил ее на свой рабочий стол, с улыбкой на лице продолжая общаться с Иннокентием Васильевичем. Арсений был падок на подарки. Он, без какого-либо терпения, когда взрослые ушли обратно на кухню, оглянулся и, не замечая никого вокруг, потянулся к коробке. Стащив ее со стола, его руки вдруг сильно напряглись — вес подарка на первый взгляд оказался очень обманчивым. Сгибая колени, Арсений уселся на пол, кладя с небольшим грохотом деревянную коробку. В ней что-то брякнуло, покатилось и затихло. Он с любопытством и потаенным страхом отогнул металлические защелки, поднимая крышку. Деревянные резные фигуры черно-белого цвета, затейливой формы, с круглыми носиками наверху... — Вот ты где! — воскликнул голос матери. — Папины шахматы решил открыть? Это он еще не видел! Быстрее закрывай. А ну-ка, а ну-ка, — приговаривала она, мерцая своим ожерельем на шее и помогая закрыть коробку обратно.       «Шахматы...» — перекатывал он во рту это гремящее, щекочущее слово до тех пор, пока не провалился в глубокий сон. Утром, в субботу, Арсений нехотя натянул белую рубашку и черные брюки, закинул тяжелый рюкзак, набитый учебниками, на плечи и вышел из квартиры. Все проведенное на занятиях время он мечтал о том, чтобы прийти домой, снять этот мучительный, давящий на горло галстук синего цвета и снова открыть тяжелую, загадочную коробку с резными фигурами. И стрелка часов будто специально медленно ползала по циферблату, задевая частые тонкие линии, словно реснички, мучительно испытывая Попова на прочность. Елозя на стуле — за такое развлечение отец бы уже давно пресек сына — Арсений с замиранием сердца глядел на длинную стрелку, которая в один миг потянула за собой и самую короткую. Они встали ровно на двенадцати часах, и громкий звон раздался, кажется, везде, даже в черепной коробке мальчика. Он был первым, кто вскочил со своего светлого стула с темными металлическими ножками, накинул на плечи рюкзак и выбежал из кабинета. — Арсений! — послышалось ему вслед. — Попов, вернись в класс! — уже более тихо прозвучало позади него.       Арсений с грохотом захлопнул входную дверь, едва не забыв снять туфли, и рванулся по коридору, оставляя за собой след расстегнутого рюкзака, из которого выпал учебник по биологии и с глухим стуком упал на паркет. Он знал, что никого нет дома (еще с утра отец обещал показать дяде город): тишина в квартире была вязкой, почти липкой, как варенье на солнце, — все спало, затаилось, как будто и само знало, что сейчас произойдет что-то важное.       Деревянная коробка стояла на том же месте — на краю отцовского письменного стола. Она словно ждала его, чуть наклоненная, с тусклым металлическим блеском на защелках, дразня взгляд. Арсений подошел к ней почти торжественно. На миг замер, положив ладонь на крышку, — и вдруг в груди потеплело, а в животе будто медленно разлилось молоко. Он аккуратно, как хрупкий сосуд, снял ее со стола, поставил на ковер, присел на колени и только потом, не спеша, отстегнул обе защелки. Крышка скрипнула. Внутри — тишина. Та самая, другая, особенная тишина, которая бывает только у новых вещей, хранящих в себе что-то древнее и важное. Резные фигуры, каждая на своем месте, лежали, словно спящие герои старинной сказки. Они были теплыми на ощупь, с гладкими боками, где дерево от времени чуть потемнело.      Арсений брал их по очереди, крутил в пальцах, рассматривал: у кого-то была неровность на основании, у другого — зазубренный кончик. Шахматы не были новыми. Они дышали временем, и это чувствовалось каждой клеточкой тела. Он смотрел. Медленно, вдумчиво, угадывая в этих фигурах не просто игру, а нечто большее: порядок, который вдруг стал нужен ему самому. Внутренний ритм, движение, борьбу, правила, которых не хватало в последнее время — когда все вдруг стало странным, расплывчатым и особенно чужим после переезда в Петербург.       И в этом мгновении — между щелчком крышки и первым прикосновением к фигуре — Арсений вдруг почувствовал, что ничего не изменилось, но где-то внутри него добавили в темную акварель каплю воды, делая оттенок светлее. Оглянувшись, он прислушался к собственным ощущениям – он по-прежнему в доме, сидит на старом коричневом ковре с потертым ворсом в отцовском кабинете. И пока в шкафах что-то пылилось, за окном шелестели деревья, а в кастрюле на плите остывал суп, который мама так бережно приготовила перед его приходом, — Арсений смотрел на шахматы, и сердце билось тихо, ровно, с тем особенным стуком, какой бывает только тогда, когда ты вдруг нашел нечто по-настоящему свое.       С того вечера он все чаще сидел у стола, расставляя фигуры и наблюдая за ними, будто вглядывался в лица, которых никто, кроме него, не видел. Играть Арсений не умел. Подойти к отцу и попросить научить, почему-то язык не поворачивался и ноги не хотели двигаться, когда такая мысль проскакивала в его голове. Поэтому деревянные фигуры часто стояли невпопад, не по правилам, которых мы все привыкли прислушиваться. Он делил черные и белые фигуры пополам, расставляя сначала друг напротив друга, а после однородно – чтобы была какая-то закономерность, его собственные правила.       В понедельник утром, утирая глаза и натягивая не глаженую рубашку на свое худое пацанячье тело, Арсений краем глаза заметил на кухонном столе свернутую вдвое газету. Он не сразу понял, что привлекло его внимание — то ли фотография с шахматной доской, то ли знакомое слово, выцепленное случайно среди большого заголовка. Развернув страницу, он вчитался:

«В районной библиотеке им. Надежды Крупской состоится открытое шахматное первенство среди взрослых. Начало — в субботу, 14:00. Запись в день проведения.»

      Он замер, что-то внутри него щелкнуло и после этого возвращаться к обычным дням стало особенно трудно. Арсений стал просыпаться позже обычного, выходя из дома, но не доходя до школы. Он сворачивал в другую сторону, шел медленно, как будто случайно, проходил мимо библиотеки, заглядывая в большие, с мутными стеклами окна. Там все было по-другому: скрипели деревянные полы, пахло пылью и книгами, и в углу стоял старый стол с такими же досками, какая есть у него дома. Надежна на то, что он увидит своими собственными глазами, как деревянные резные фигуры оживают в руках виртуозов, одновременно радовала и пугала до глубины души. Попов боялся, что шахматы завлекли его лишь своим видом – красивые статуэтки, доска в шашку, что все это пройдет и хрупкий мир, полный, казалось бы, тайн и магии, рассыплется. Но решительно настроившись узнать всю правду о предмете, который заставлял последнее время кровь стынуть в жилах, он предвкушал день соревнований.       В день турнира Арсений тайком сбежал с последнего урока, проскользнул в библиотеку, вечно пахнущую старой бумагой и пыльной синевой. Он не пришел участвовать — он и не знал, как. Не умел ходить ни конем, ни слоном, и вообще считал, что у фигур нет имен. Но желание посмотреть оказалось сильнее обещания отцу не пропускать занятия, оно уже как-то забылось, а после увлечения так и вовсе ушло на второй план, редко редко всплывая в воспоминаниях.       Он пробрался в тень между книжными стеллажами и затаился, наблюдая. В зале было удивительно тихо: только щелчки часов и редкое «шах». Арсений завороженно смотрел, ему казалось, что мужчины, сидевшие друг на против друга, не просто передвигали фигуры по шахматной доске, а словно управляли чем-то невидимым, незримым, не поддающимся человеческому глазу. Он не понимал ни смысла, ни логики, но ощущал: здесь происходит что-то иное, не похожее на все то, что Арсений видел раньше. Не разочаровался.       Взгляд его юношеских люботных голубых глаз вдруг перехватил один из участников – взрослый мужчина в коричневых брюках и бежевой рубашке с коротким рукавом, заправленной под ремень. Он подмигнул Попову, и тот мгновенно залившись краской, выбежал из здания по широким ступеням. Глаза не находили места, а ноги передвигались быстрым шагом, наугад, наощупь, воспоминаниями, доводя Арсения до подъезда своего дома. Он сел на лавку и выдохнул. Сам не понимал, что его испугало. Глаза смотревшего на него мужчины будто прожигали изнутри, читали парня насквозь, о том, что было для него так интимно и важно.       Однажды после школы, когда он снова решил заглянуть в библиотеку под видом подготовки к контрольной, чтобы только лишний раз посмотреть на знакомые доски, его окликнул басистый голос.      Арсений повернулся, и завидев того самого мужчину, попятился назад, боясь и слова сказать. Высокий, с неторопливой походкой и странным лицом, которое, казалось, не менялось с годами. — Ты — тот мальчишка с турнира, — сказал он, не спрашивая. — У тебя были интересные глаза. – Об этом Попову говорили часто: ярко-голубые глаза, доставшиеся ему от отца, а тому от деда, привлекали внимание не только девчонок, но и взрослых. — Глаза человека, который не просто хочет играть в шахматы, а мечтает понять, что находится за пределами доски. Арсений кивнул, испугавшись — ведь именно так он и чувствовал эти фигуры, деревянную тяжелую доску на защелках. Именно это он и боялся услышать от незнакомца, раскрывшего его личную вселенную, в которой он прятался от невзгод и жестокого окружающего мира. — Меня зовут Григорий Степанович, — сказал незнакомец и указал на дальний стол, уставленный потертыми фигурами, среди которых одна была без носика. — Не боись. Если хочешь, покажу тебе кое-что.       С тех пор они оба стали приходить в библиотеку чаще. Иногда молчали часами, глядя на доску, как на океан, где нельзя спешить, ведь одно неверное действие в шторм и корабль пойдет ко дну. Штин объяснял все не как учитель, а как рассказчик — через истории, образы, даже запахи, которые на всю жизнь останутся в воспоминаниях Арсения и будут ассоциироваться с этим временем, с этим человеком и с этими фигурами. — Пешка, — говорил он, беря ее двумя пальцами, — это не просто слабая фигура. Это бедный человек, который идет в бой без надежды вернуться, но если дойдет до конца, превращается в кого угодно. Разве это не прекрасно?       Благодаря Григорию Степановичу, Арсений влюбился в игру окончательно. Он начал понимать тонкости, видеть ловушки еще до того, как они складывались в голове противника. Иногда он просыпался среди ночи и рисовал комбинации на клочках бумаги, а утром носил их в библиотеку.       Шахматы стали не просто его хобби — они стали способом думать, дышать, жить. А Григорий Степанович — тем самым человеком, которого он ждал, сам того не зная. Наставником, который не требовал пятерок, не ругал за опоздания, а просто сидел рядом и говорил: — Посмотри еще раз. Фигура стоит здесь не просто так. В этом — вся суть.       На занятиях его все меньше замечали — он сидел у окна, в тетрадях вместо записей появлялись стрелки и диаграммы, черточки, квадраты, подписи "Конь на е5", "Ферзь на d4", "Мат в три хода". Учителя нахмуренно спрашивали, почему он снова молчит или опаздывает. Арсений пожимал плечами и, как всегда, говорил тихо, внятно, но коротко — так, будто слова мешали думать.       Школа постепенно отходила на второй план. Уроки, домашние задания, конец четверти — все казалось Попову тяжелым грузом, который мешал парить в пространстве шахматной игры. Он начал пропускать занятия, сначала незаметно, потом все чаще, отнекиваясь классному руководителю, что заболел. И Добровольский был вынужден позвонить к нему на дом, узнать, что с ним. К телефону подошел отец.       Когда Арсений около четырех вернулся домой, у Попова старшего было лицо серое, глаза выпученные, а мать точно лишилась языка, задыхалась, а потом стала странно хохотать. После минуты замешательства, отец молча повел его в кабинет и, сложив руки на груди, попросил объяснить. Попов, с тяжелым, драгоценным рюкзаком под мышкой, уставился в пол, соображая, способен ли Григорий Степанович на предательство. —Изволь мне объяснить, — повторил отец. На предательство он не может быть способен, да и откуда ему узнать, что Арсений попался. — Отказываешься? — спросил отец. — Ну, послушай, — сказал он примирительно, — давай говорить, как друзья. Арсений со вздохом сел на ручку кресла, продолжая глядеть в пол. — Как друзья, — еще примирительнее повторил отец. — Вот, значит, оказывается, что ты несколько раз пропускал школу. И мне хотелось бы знать, где ты был, что делал. Я даже понимаю, что, например, прекрасная погода и тянет гулять. — Да, тянет, — равнодушно сказал Арсений, которому становилось скучно от диалога. Отец пытался узнать, где он гулял, и, давно ли у него такая потребность возникла, затем он упомянул о том, что у каждого человека есть долг, долг гражданина, семьянина, солдата, а также школьника. Сын зевнул. — Иди к себе, — безнадежно сказал отец и, когда тот вышел, долго стоял посреди кабинета и с тупым ужасом смотрел на дверь.       Жена, слушавшая из соседней комнаты, вошла, села на край кресла и опять разрыдалась. — Он обманывает, — повторяла она, — как и ты обманываешь. Я окружена обманом. Попов только пожал плечами и подумал о том, как грустно жить, как трудно исполнять долг, не встречаться, не звонить, не ходить туда, куда тянет неудержимо. А тут еще с сыном эти странности, это упрямство… Грусть, грусть, да и только. — Арсений, ты должен учиться. Не забывай о школе! Но мальчик, погруженный в свои мысли, лишь кивал, стараясь казаться послушным. Когда родители заметили, что прогулы стали систематическими, а интерес к учебе стремительно угасал, они приняли решение жестко — запретили ходить в библиотеку, а после и в школу вовсе. Домашнее обучение должно было вернуть порядок и послушание.       Оставшись в четырех стенах, Арсений не мог оставить свою новую страсть. Он часами играл в шахматы сам с собой — брал фигуры, расставлял их на доске и пытался продумывать ходы, разговаривая тихо с воображаемым соперником, чтобы родители случайно не услышали.       На день рождения, украдкой попросив у дедушки, он получил долгожданный подарок — старый журнал про шахматы, пожелтевший от времени, с черно-белыми фотографиями, интервью знаменитых шахматистов. Журнал был как окно в новый мир, он изучал каждую статью, каждый разрез доски, запоминая движения фигур и загадки стратегий.       Попов боялся, что родители найдут журнал или шахматную доску. Каждый раз, когда он доставал их, сердце начинало биться чаще. Журнал он прятал в потайном уголке нежилой старой комнаты, которую использовали, как кладовку — в глубине комода или за книгами на верхней полке. Казалось, что стоит родителям только взглянуть туда — и вся его маленькая вселенная рухнет.       Арсений боялся быть лишенным этих чувств, этого окружения до такой степени, что мало-помалу перестал воплощать на доске и угадывал гармонию фигур по чередовавшимся знакам. Точно так же, уже однажды разыгранную партию он мог просто перечесть, не пользуясь доской: это было тем более приятно, что не приходилось возиться с шахматами, ежеминутно прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь; дверь, правда, он запирал на ключ, отпирал ее нехотя, после того, как медная ручка много раз опускалась, — и отец, приходивший смотреть, что он делает в сырой, нежилой комнате, находил сына, беспокойного и хмурого, с красными ушами; на столе лежали мамины журналы, и Попов старший охвачен бывал подозрением, не ищет ли в них сын изображений голых женщин. — Зачем ты запираешь дверь? — спрашивал он, и Арсений втягивал голову в плечи, с ужасающей ясностью представляя себе, как вот-вот, сейчас, отец заглянет под диван и найдет шахматы. — Тут прямо ледяной воздух. И что же интересного в этих старых журналах?       Так продолжалось еще четыре года — долгих, тихих лет борьбы между мечтой и запретами. Арсений сдерживался, слушал уроки, выполнял домашние задания, старался не вызывать подозрений, хотя внутри кипела буря несогласия, несправедливости. В один день Попов все же был обнаружен за шахматами вместо нужных математических примеров. Родители не подпускали его к ним свободно. Доску с фигурами давали лишь тогда, когда все уроки были выполнены безукоризненно, и только после того, как он хоть час прогулялся под присмотром «нянечки» — соседской пожилой женщины, которую родители наняли, чтобы следить за ним.       Эти прогулки с ней стали еще одним испытанием: медленные разговоры, строгие вопросы и постоянное чувство, что каждая его минута на свободе — под пристальным надзором. Но именно в эти моменты, когда он мог хоть немного вдохнуть свежий воздух, Арсений планировал свои шахматные партии, представлял ходы и стратегии, мечтая о том дне, когда никто не будет мешать ему погружаться в игру.       Четыре года прошли, словно целая вечность, и наконец наступил момент окончания средней школы. Для Попова это было не просто прощание с учебой — новая жизнь, где, возможно, он сможет наконец позволить себе мечтать без страха и не прятать свои желания под замком, словно сундук с сокровищами. В тот день погода была серой и промозглой, само небо грустило вместе с ним. Его покрывали тяжелые свинцовые тучи, и холодный ветер швырял в лицо мокрые листья, которые скрипели под ногами. Дождь еще не начался, но воздух был пропитан сыростью, а туман, словно легкая пелена, стлался над дорожками парка.       Арсений, как и обычно, шел рядом с «нянечкой», стараясь не отставать, прижимая к себе рюкзак и сгорбившись, чтобы защититься от ветра. Возраст вытягивал его вверх, заставляя менять одежду все чаще. Брюки с пятого класса в шестом уже были малы в половину, и сейчас выпускник девятого класса не мог натянуть на себя даже вещи, которые были куплены ему в начале года. Его щеки покраснели от холода и стыда одновременно. Он чувствовал себя словно пленник — каждое движение контролировалось, каждое слово проверялось. Сверстники, проходившие мимо группами, не упускали возможности посмеяться, бросая ехидные взгляды и подшучивая над «мальчиком с няней». Их насмешки звучали звонко и холодно, как удар по самому сердцу.       Стыд обжигал изнутри, заставляя опускать глаза и прятать лицо за воротник куртки. Он мечтал раствориться в этой сырой осенней мгле, исчезнуть бесследно. В такие моменты казалось, что весь мир против него, что он одинок и непонят.       Арсений стоял в углу кухни, глаза его горели странной решимостью, а голос дрожал от волнения. Он пообещал отцу, что пойдет в старшие классы и больше не будет пропускать занятия. Это было произнесено словно клятва, которую он дал не только отцу, но и самому себе — попытаться стать другим, сильнее, незаметнее для тех, кто постоянно подстерегал его на каждом шагу, а прежде всего его светлому миру, который утягивал глубже с головой, заставляя Попова захлебываться в собственных чувствах.       В школе он был на слуху у каждого — словно мишень, на которую всегда кто-то целился. Одноклассники не упускали ни малейшего повода обидеть, задеть, уколоть колкими словами и насмешками. «Взрослый лоб, а гуляет с нянечкой!» — эхом отдавалось в коридорах. «Сашка, Сашка!», – вылезла из недр забытого, ужасная кличка, из-за которой он винил всех – отца, Добровольского, издательство, которое решило напечатать этот вздор для детей. Смеялись, переглядывались, шептались за спиной.       Арсений старался жить в другой реальности. Он учился отгораживаться, прятать боль за маской безразличия, не давать никому понять, как сильно его ранили слова и взгляды. Внутри было тяжело и одиноко, но он твердо держался за свое обещание и мечту — когда-нибудь доказать всем, что он сильнее обстоятельств и чужих злых слов.       Попов изо всех сил пытался сосредоточиться на уроках, ловить каждое слово учителя и не отставать от программы, по обещанию отцу. Он усердно держал тетрадь, писал конспекты, старался выглядеть внимательным и вовлеченным. Но в глубине сознания постоянно крутилось одно — шахматы. Ходы, фигуры, стратегии — все это не давало покоя.       Вместо того, чтобы думать о математических формулах или правилах грамматики, в голове всплывали расстановки фигур на доске, планы и комбинации. Даже когда учитель задавал вопрос, Арсений едва мог вспомнить, что именно ему надо ответить, потому что мысли уносились далеко — к той загадочной деревянной коробке с шахматами, к журналу, который он прошерстил «от» и «до».       Однажды, в один из тех серых, холодных вечеров, когда дом казался слишком тесным и душным, Арсений решился — он сбежал. Сквозь тихие улицы, под тусклым светом фонарей, он мчался к библиотеке, где вскоре должен был начаться турнир по шахматам. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди, а каждый шаг отдавался эхом в черепной коробке. Все это навевало воспоминания прошедших дней. Его первые соревнования, которые он смотрел, как зритель.       В зале, где собирались взрослые и опытные игроки, Арсений почувствовал себя маленьким и незаметным, хотя таким его было назвать сложно – сто восемьдесят пять сантиметров роста. Он оглянулся, в надежде встретить старого приятеля – Григория Степановича, но как бы пристально Попов не изучал пространство вокруг, мужчина найден не был.       Вдруг его взгляд зацепился за одного из участников — высокого, стройного юношу с глубокими зелеными глазами. Он отличался от остальных: спортивный костюм, расстегнутый по-хамски(так бы непременно сказал отец), растрепанные русые волосы и недовольное лицо. Рядом с ним стоял мужчина, чуть скрюченный от старости, который давал ему какие-то нравоучения, от которых парень фыркал и хмурился.       Глаза, изучая незнакомца, по видимому задержались так долго, что парень посмотрел на него в ответ, сталкиваясь взглядами. Арсений не мог оторвать глаз от этого парня. Что-то в нем не сходилось: на вид хулиган, так чего же тут делает в шахматном клубе, в библиотеке на соревнованиях. В этих зеленых глазах было что-то такое, что одновременно завораживало и пугало.