Двойной удар

      Здание, где проводился турнир, было старой библиотекой, с пыльными люстрами и шагреневыми стенами. Антон зевнул так, чтобы услышали все. Взгляд зацепился за незнакомца, который казалось, вот-вот прожжет в нем дыру. Голубые глаза, чуть волнующийся взгляд, он точно нервничал. Одежда была выглаженной, чистой, но не до противного, как у этих всех заучек, которые последнее время окружали Шастуна, а какая-то внутренняя педантичность, которая несомненно подходила незнакомцу.       Стрелка часов двинулась на середину и Антона посадили за стол номер восемь. Пока ему искали противника, он разглядывал библиотеку, людей вокруг и шум, который немного сбивал и нервировал. Пытаясь найти взглядом в толпе одногодок того парня, с которым он перегоядывался, Антон закончивший неудачей, отвернулся. Перед ним тут же возник голубой, как стекло в мороз, цвет глаз. Он смотрел прямо насквозь, казалось, залезая в голову, роясь там по-хозяйски. — Привет, — сказал он мягким чуть басистым голосом с хрипотцой, протягивая руку. Антон не ответил. Только кивнул и пожал ладонь. Расстегнул худи. Уперся локтями в стол. Сглотнул ком в горле. Игра началась.       Антон схватил первую пешку — слишком быстро, слишком резко. Хотелось поскорее перейти к финалу, к предсказуемому краху, который даст ему моральное алиби: «мол, смотрите, я старался, но шахматы — это не мое». Но Арсений делал ходы неспешно, с какой-то изощренной музыкальностью, как будто разыгрывал не дебют, а вальс. Он почти не смотрел на доску — будто уже знал, где каждая фигура окажется через пять ходов. Пальцы его касались фигур, как пианист касается клавиш. Не нажимая — уговаривая.       Антон сделал пару очевидных ходов, потом потерял коня. Рано. Ошибся. Сердце почему-то кольнуло. Не из-за потери — из-за того, как соперник это подметил: глазами, коротким взглядом, в котором не было злорадства. Только ясная, спокойная фиксация: ты оступился. «Не улыбайся, ублюдок», — мысленно пробормотал Антон, и в первый раз за все месяцы почувствовал то, чего боялся: азарт. Желание не проиграть. Желание не быть смешным. Вдруг стало важно.       Он начал думать. Пересчитывать, прикидывать. Перестал ерзать на стуле. Его взгляд становился тяжелее. Пальцы — осторожнее. Он сделал серию хороших ходов. Даже спас слона, которого уже мысленно похоронил. Но уже было поздно. Незнакомец с голубыми глазами смотрел сквозь него. Ход за ходом, он уводил Антона в ловушку, будто в лес, где на каждом шагу расставлены тонкие, почти невидимые нити. Когда Антон понял, что в следующем ходе потеряет ферзя, он впервые за долгое время почувствовал... страх. Он взглянул на соперника. Тот сидел все с тем же лицом. Ни радости, ни жалости. Только внимание. Чистое, как стекло. Финальный ход был изящным, почти жестом в балете. Мат. Белые победили. Антон поднял глаза. На губах его соперника появилась легкая, почти детская улыбка. Не злорадная — человеческая. — Хорошая партия, — сказал он. Антон опустил голову, провел рукой по лицу. Потом хрипло пробормотал: — Да… хорошая. Твоя. Он встал из-за стола — не так, как хотел утром, не с вызовом и наплевательским видом. А как-то по-другому. Тихо. Почти благоговейно. В голове гудело. Он знал — он проиграл. Но впервые это поражение засело у него в голове. — Как тебя зовут? – поспешно спросил он у соперника, уходящего к толпе. Тот обернулся, чуть приподнял уголки губ и ответил: — Арсений. Арсений Попов.       Антон шел домой с турнира медленно, не шаркая — осознанно ставя ногу за ногой, будто проверяя под собой землю. Мир вокруг стал как-то резче очерчен: фасады домов были рельефнее, голоса прохожих — громче, а в кармане рюкзака, там, где обычно лежали жвачка и ненужные клочки бумажек, теперь тяжело и тихо перекатывался значок участника — ненужный, но почему-то бережно сохраненный. Проиграв сегодня этому непонятно откуда взявшемуся Арсению, он выиграл. Что-то внутри дрогнуло и треснуло. Его привычное сопротивление, привычная маска безразличия дали первую, едва заметную трещину.       На следующий день он пришел на тренировку сам. Без напоминаний. Без угроз тети. Просто пришел и сел. Тренер пододвинул ему доску и тихо, почти доверительно спросил: — Хочешь разобрать свою партию? Антон кивнул. Почти не дыша. Он не хотел забыть ни одного хода. Ему нужно было понять, где именно он ошибся. И — как не ошибаться в следующий раз.       Так началась новая череда дней. Длинных, тихих. В которых вместо сигарет были задачи по эндшпилю, вместо пустого блуждания по дворам — разбор старых партий. Он впервые читал. Вслух. Сам. Книгу с засаленными страницами, где имена были странными — Ботвинник, Алехин, Таль. Он засыпал, представляя, как однажды переигрывает того самого голубоглазого парня. Ему вдруг стало важно быть достойным соперником. Быть кем-то, кого тоже можно запомнить.       Он начал меняться. Это не была сказочная метаморфоза. Срывы бывали. И ухмылки, и грязные слова на переменах, и драка в столовой. Но в этих сбоях уже не было прежней гордости и полученного удовольствия. Это как перечитывание книги, которая нравилась давным-давно, а сейчас была лишь воспоминанием, каким-то кратким пересказом. Шахматы становились якорем для смирения бушующего характера. Маленьким островом в море подростковой путаницы. И он держался за него.       Антон изменился — не внезапно, не драматично, но основательно. Шрамы на характере остались, но они уже не кровоточили. И все же каждый раз возвращался — к доске, к тренеру, к себе. Он начал видеть в шахматах то, чего раньше не замечал: не бой, не способ доказать, что ты умнее, а — структуру, порядок, музыку. Как будто внутри этой черно-белой решетки была какая-то формула спасения.       Хотелось сразиться с Поповым снова, не просто для того, чтобы победить или что-то доказать, а потому что впервые за все время, что Антон играл в шахматы – его заворожила игра Арсения. Ранее шахматы считались ему скучными, постными, совсем ни тем, за чем бы хотелось смотреть с энтузиазмом, как конные скачки, например. С Арсением все наоборот. Он почти сразу же заинтриговал своей игрой, тем, как изящные тонкие пальцы двигают фигуры по доске, а голубые яркие глаза прожигают изнутри, словно заглядывают в тебя, предугадывают твои ходы. И кажется, совсем не скрыться от них...

°°°

      Когда Арсений вернулся домой поздним вечером, на улице уже стемнело, а в доме горел только свет в гостиной. Он с замиранием сердца толкнул дверь, и тут же встретил взгляд матери, сидящей в кресле у окна. Лицо ее было бледным и напряженным, а руки сжаты в кулаки. Отец стоял чуть поодаль, опершись на подлокотник дивана, и смотрел на сына так, словно еле сдерживался, чтобы не накричать сразу. — Где ты был? — голос матери дрогнул, но в нем звучали отголоски гнева. — Я… — Арсений запнулся, не зная, стоит ли сразу говорить правду. — Я был на турнире. По шахматам. Эти слова будто сорвали тонкую нить, державшую их спокойствие. Отец резко выпрямился, глаза налились. — Ты сбежал с занятий, чтобы поиграть в свои чертовы шахматы?! — выкрикнул он. — После всего, что мы для тебя сделали, после всех разговоров? Мать вскочила и подошла ближе, ее руки дрожали. — Мы боялись, что с тобой что-то случилось! — сказала она почти срываясь на крик. — А ты просто сбежал? Ты снова выбрал эту свою одержимость, а не нас, не учебу, не ответственность?!       Они кричали долго, один перебивая другого, выплескивая месяцы страха и усталости. Арсений пытался что-то объяснить — что это был важный турнир, что он не мог иначе, но слова тонули в их злости и отвращении ко всему тому, что было для него значимо. Наказание последовало сразу: Они отобрали у него телефон и ноутбук, запретили выходить из дома без их разрешения. Отец отключил Арсению интернет в комнате, а мать убрала все шахматные доски и фигуры, даже старые, запылившиеся, что хранились в шкафу. Ему запретили приближаться к шахматным клубам, турнирам, даже смотреть партии онлайн. И главное — отец сказал, что если это повторится, Арсения переведут обратно на домашнее обучение, а все контакты с друзьями и школой будут ограничены до минимума.       Арсений сидел в темноте у себя в комнате и смотрел на пустую полку, где раньше стояла его любимая доска. Он впервые по-настоящему почувствовал, насколько велика пропасть между ним и родителями — и как сильно он рискует потерять не только шахматы, но и их доверие. После того турнира Арсений часто ловил себя на одной странной привычке: возвращаясь из школы, он невольно искал глазами знакомую фигуру среди прохожих. Он представлял, как случайно встретит Антона где-нибудь на остановке, у школьного двора или даже в супермаркете, и как они перекинутся парой слов. Может быть, сыграют быструю партию прямо на телефоне, стоя в тени старых тополей. Но недели шли, а Антон не появлялся. Иногда Арсений задумывался, почему это так важно для него — увидеть именно этого парня. Ведь на турнирах у него всегда были соперники, иногда даже сильнее. Но в Антоне было что-то другое: спокойная уверенность, желание не просто победить, а перенять навык соперника.       Потом случилось худшее: родители не выдержали. После очередного срыва уроков и тайной переписки с шахматным клубом, они приняли решение, которого он давно боялся, — перевели Арсения обратно на домашнее обучение. Школа, друзья, даже редкие короткие прогулки — все исчезло. Вместо них были длинные, тягучие дни дома, тетради и строгий взгляд матери, проверяющей каждое задание. В ту ночь, сидя в темноте, Арсений долго не мог заснуть. Комната казалась чужой без доски, без фигур, которые он всегда переставлял, обдумывая партии даже перед сном. Казалось, что вместе с ними родители вынесли из его жизни что-то важное, почти часть его самого.       И все же, за обидой, стыдом и горечью в нем теплилось другое чувство — тихое, но упрямое. Арсений знал, что не бросит шахматы. Даже если придется играть тайком, ночью, на листке бумаги или в голове, он не сможет жить иначе. Это было не просто увлечение: для него это была единственная вещь в жизни, в которой он был по-настоящему собой.       Турнир снова проходил в том же здании — старой библиотеки, где пахло желтыми страницами книг и плиткой, помытой с хлоркой. Антон вошел туда с другим выражением лица. Не с кислой мимикой упрямого подростка, а с сосредоточенным спокойствием. Он был выше. Спокойнее. Увереннее. Его не привели — он пришел сам. Шастун искал Арсения почти год. Ему не давала покоя та партия: не из-за поражения — наоборот, потому что он чувствовал, что в их короткой встрече было что-то большее, чем просто игра. Он знал: если Арсений по‑настоящему увлечен шахматами, он не сможет пропустить следующий турнир. В зале уже собирались участники: кто-то раскладывал фигуры, кто-то о чем-то спорил. Антон сразу начал искать знакомую худую фигуру, с прямой спиной, которую казалось, невозможно было иметь подростку в таком возрасте, и те самые темные волосы. Но Арсения не было. Вместо него он заметил другого человека — мужчину лет сорока, с резкими чертами лица и холодными голубыми глазами, так похожими на глаза, что он видел перед собой день их занкомства, что догадка пришла сама собой. Мужчина говорил с организатором, его голос был сдержан и сух: — Он не придет. Наказан. Ему запрещено играть, — сказал он так спокойно, будто речь шла не о сыне, а о каком-то нарушителе правил.       Шастун стоял чуть поодаль, делая вид, что изучает доску с афишей турнира. Но когда мужчина достал из папки бланк для снятия Арсения с турнира, Антон подошел ближе. Бланк заполняли прямо на стойке, и на секунду взгляд упал на верхнюю строчку — там, где был написан адрес. Он даже не сразу поверил своей удаче. Сердце забилось чаще, ладони стали влажными. Мужчина убрал бумагу в папку, развернулся и быстро пошел к выходу. Антон так и остался стоять, прислушиваясь к шуму в зале, а в голове уже зрела мысль: он знает, где искать Арсения. В тот же день он пошел к нему, с замиранием сердца переступив через калитку чужого дома. Ему казалось, что он делает что-то дерзкое, почти неправильное, но вместе с тем — абсолютно нужное и такое недостающее в огромном пазле. Ведь Арсений не мог просто так исчезнуть из шахмат и из его жизни. «Он, наверняка, меня и не помнит. Не помнит моего лица...», – томились мысли в голове, словно рагу на сковороде. «Была не была. Всегда можно уйти».       Попов почти перестал надеяться. Думал, что Антон забудет его так же быстро, как встретил. Конечно, ведь они виделись лишь однажды. Все попытки найти его клуб – закончились провалом, а домашнее обучение совсем отрезало концы... Но сегодняшним днем, когда Арсений сидел за письменным столом у окна, решая очередную задачу по физике, он услышал стук в калитку. Мать была на кухне, и он сам выглянул в окно.       И когда Антон наконец увидел в окне удивленное лицо Арсения, он понял, что все это было не зря. Он помнит.       Во дворе стоял Антон. На нем был легкий рюкзак, накинутый на одно плечо и слегка растрепанные волосы, а в руках он держал свернутую шахматную доску. Увидев Арсения, он улыбнулся и кивнул, будто они договаривались об этой встрече заранее. У Попова от неожиданности перехватило дыхание. Сердце колотилось, в груди разлилось горячее волнение — почти страх, но приятный, как перед важной партией. Он тихо вышел из дома, прикрыв за собой дверь, и подошел к нему. — Ты как меня нашел? — спросил он, с трудом скрывая радость. — Догадался, — пожал плечами Антон. — Хотел узнать, как ты там. И сыграть еще раз. Если можно. Эти слова прозвучали для Арсения как настоящее разрешение дышать. Впервые за долгие дни он почувствовал, что не один, что кто-то все еще помнит его не как «того, кто все испортил ради шахмат». Он понимал, что родители не одобрят. Что это опасно. Но, глядя в теплые и внимательные зеленые глаза напротив, он понял главное: иногда найти кого-то — значит снова найти себя. И эта партия для него была важнее любого наказания.              Пропихнув под окнами кухни, на которых мама готовила обед, своего друга, они вдвоем оказались на заднем дворе среди деревьев и густых кустов, которые практически закрывали проход к столу с лавками по обеим сторонам. Развернув шахматную доску, Антон чуть трясущимися руками начал расставлять фигуры. Партия началась. Сначала было напряжение — сдержанное, как будто оба пытались вспомнить стиль друг друга. Первый обмен пешками прошел быстро. Шастун играл белыми. Он выбрал защиту, в которой чувствовал себя уверенно — итальянская партия, с ее стройной геометрией и возможностью маневра. Арсений отвечал холодно и точно. Его ходы были выверены до запятой. Глоток свежего воздуха среди всей этой рутины, запретов и тотального контроля. Но на этот раз Антон не ошибался. Он не ждал подвоха, он его предугадывал. Он не играл в упрямство — думал. Чувствовал ритм партии, как будто слышал музыку, которую вел второй — и вел в ответ.       На семнадцатом ходу он сделал рокировку, ловко спрятал короля. Через три хода поймал вражеского слона. Ловушка была несложной, но изящной, и когда Попов понял, что теряет фигуру, он посмотрел на Антона с легким прищуром. Он признал: ход — хороший. Антону стало жарко. То ли от обеденного солнца, которое пекло, обжигая светлую кожу; то ли от волнения. Он почувствовал, как сердце колотится в груди. Он не позволил себе улыбнуться, внутри все звенело. На двадцать пятом ходу они остались почти в равных позициях. И вдруг Шастун — нашел ход. Необычный, почти рискованный. Он пожертвовал ладьей — и это сработало. Парень напротив прикусил губу. И еще через пять ходов, когда партия была уже почти закончена, Антон сделал последний, решающий выпад. Мат в два хода. Тишина. Арсений взглянул на доску. Улыбнулся. — Красивая партия, — сказал он. Антон кивнул. — Спасибо, — тихо ответил он. — Ты тогда… тоже красиво играл.       После этой первой встречи у Антона и Арсения будто появился свой маленький заговор. Родители Арсения часто уезжали вечерами: на приёмы, в театр или к друзьям. Тогда дом погружался в редкую и драгоценную тишину. И стоило им уехать, как во дворе, за высоким деревянным забором, появлялся Шастун и шахматная доска. Он приходил тихо, почти неслышно, чтобы не вызвать подозрений, не привлечь внимание горничной в доме Поповых. Арсений, в свою очередь, заранее приоткрывал окно своей комнаты, с которого можно было спрыгнуть прямо на траву и говорил, что уходит читать книгу в сад. Он вылезал босиком или в старых кедах, с легкой дрожью от возбуждения и страха быть пойманным. На заднем дворе, за густыми кустами сирени, они раскладывали старую шахматную доску, которую Шастун успешно забрал с клуба. Иногда сидели прямо на земле, иногда за столом, заросшим травой. Играли почти молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами: — Слон бьет c4. — Неплохо. Но смотри, так ты откроешь линию. — Пусть. Попробую рискнуть. Эти вечера были для них чем-то большим, чем просто шахматами. Там, в полумраке сада, под шорох листвы и далекий шум улицы, они могли быть собой — без чужих взглядов, без страха, без приказов и наказаний.       Иногда они так увлекались, что не замечали, как небо становилось чернильным, а окна на втором этаже дома снова загорались светом. Тогда Арсений вскакивал, переворачивал доску и сгребал при помощи Антона в нее фигуры обратно, торопливо прощался шепотом и исчезал в темном окне своей комнаты. А Шастун оставался еще на несколько минут, прислушиваясь к ночным звукам, к далекому лаю собак, к стуку собственного сердца, которое все еще било слишком быстро. Ему нравилось это чувство: будто он действительно нужен Арсению. Что не только Попов ждал этих вечеров, но и он сам.       Для Арсения эти встречи стали глотком воздуха в доме, где шахматы были под запретом. Каждая партия с Антоном напоминала ему, зачем он вообще играет: не ради кубков и не ради победы, а ради этого живого ощущения, что доска оживает под пальцами, а рядом сидит тот, кто понимает тебя без слов. И пусть это длилось всего несколько часов, этого хватало, чтобы потом, возвращаясь к учебникам и строгому взгляду отца, не сойти с ума. Потому что где-то там, за сиреневыми кустами и высоким забором, был Антон — и была игра, которую у него не смог отнять никто.       В один из тех теплых летних вечеров они снова играли на заднем дворе, едва слышно переставляя фигуры, будто боялись спугнуть тишину. Листва шуршала над головой, луна цеплялась за ветви, а где‑то вдалеке проезжали редкие машины. Антон делал ход, но внезапно поймал взгляд Арсения — тот задумчиво смотрел на доску, щеку подсвечивал бледный лунный свет. Голубые глаза Арсения, холодные для чужих, сейчас были мягче, чуть прищурены, и в них отражался свет небесного светила, тени листвы, слабый фонарь, который Попов принес из дома. Антон вдруг сам за собой не заметил, как застыл, не двигая ладонью, прямо над фигурой. Он смотрел в эти глаза дольше, чем позволено. Позволено обычным соперникам по шахматам. И в этой прозрачной глубине, в их чуть усталом и печальном свете, он увидел что‑то странно знакомое. Что‑то, что сам давно искал: ту самую тихую близость, когда слова не нужны; легкую уязвимость, за которой пряталась решимость; и ту неуверенную надежду, что тебя могут понять без объяснений. На секунду все вокруг исчезло — остались только они двое и доска между ними. И Антон почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло: легкий страх и теплая радость вперемешку. Арсений поднял брови, заметив задержку, и тихо спросил: — Ты чего? Антон опомнился, чуть улыбнулся и отвел взгляд, с легкой неловкостью переставляя ладью. — Ничего, — ответил он почти шепотом. — Просто задумался. Но даже после хода он еще какое‑то время ощущал под кожей то теплое, странное чувство — как будто нашел что‑то важное и еще сам не до конца понимал, что именно.       Это случилось в один из тех же тихих вечеров, когда казалось, что весь мир за высоким забором перестал существовать. Почти полная луна висела над садом, освещая их шахматную доску мягким серебряным светом. Партия тянулась дольше обычного: оба не торопились выигрывать, словно хотели, чтобы время шло медленнее. Шастун снова поймал взгляд Арсения — тот смотрел чуть в сторону, голубые глаза были иссяня черными, в которых читалась почти детская усталость. Антон вдруг почувствовал, как у него сжимается грудь от странного, теплого и щемящего чувства. Ему так захотелось быть ближе, дотронуться, сказать что‑нибудь, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто потянулся рукой, положил ладонь на запястье соперника, чувствуя под пальцами его пульс. Попов удивленно посмотрел на него, и в глазах напротив Антон увидел не холод, а что‑то мягкое, хрупкое и очень живое. Они замерли на секунду, и все решилось как‑то само собой. Антон чуть подался вперед, Арсений тоже. Их лбы почти коснулись друг друга, дыхание смешалось. Шастун почувствовал легкий запах летней травы и сирени, растущей рядом. А потом их губы встретились — неловко, быстро, чуть дрожа. И в этот миг, полный тепла и чего‑то нового, пугающего и настоящего, мир вокруг как будто перестал существовать. Дыхание замерло, ощущалась только нежная влажная кожа, легкие прикосновения.       Они отстранились, переглянулись. На секунду он видел перед собой лицо Арсения — глаза, любимые голубые омуты, удивленные, чуть испуганные, но не отталкивающие. Но все внутри вдруг защемило: слишком страшно стало оттого, что он только что сделал. Он отступил, торопливо пробормотав что-то вроде «Мне пора» — сам не слыша собственного голоса. Сердце колотилось так, будто готово было выскочить из груди. Он почти споткнулся о собственные ноги, отступая от доски, и даже не оглянулся, когда вылезал через пролом в заборе. А потом шел по темной улице, едва дыша, чувствуя, как горят уши и щеки, а в голове гулко стучало одно и то же: «Что я наделал? А если он теперь оттолкнет меня? Если все испортил?» Ему казалось, что этот поцелуй был слишком дерзким, слишком быстрым, как будто он пересек черту, которую не имел права пересекать. И пусть Арсений не отстранился и даже ответил, страх поднимался где-то изнутри, накатывал холодной волной: а вдруг это была ошибка? Вдруг теперь Арсений решит, что Антон хотел только этого, а не дружбы, не вечеров за шахматами, не долгих разговоров? Шастун шел все быстрее, почти бежал, не разбирая дороги и не замечая летнего запаха пыли и липового цвета. Перед глазами все время вставало лицо Арсения, то самое: чуть растерянное, с дрожащей линией губ, и с глазами, в которых отражалась луна. И чем дальше Антон уходил, тем сильнее чувствовал, как хочется вернуться. Вернуться туда, где теплая тишина, шорох листвы и двое, у которых наконец получилось быть честными друг с другом. Но вместо этого он шел по ночной улице, и сердце ныло от смешанного чувства радости и острого, почти панического страха. И в эту ночь, лежа без сна, он смотрел в потолок и почти шепотом говорил сам себе: — Прости… если я слишком поторопился. Но еще сильнее внутри звучало другое: «Пусть только он не исчезнет. Пусть выйдет снова. Пусть даст мне еще один шанс.»       Антон долго не мог решиться. Внутри все спорило: страх, что он все разрушил, и тихая, упрямая надежда, что, может быть, нет. Он помнил, куда идти, и знал, в какое время обычно пустеет улица, когда в доме Арсения становится тихо и загорается только один свет в окне. В тот вечер он все-таки вышел из дома. Сердце билось так громко, что казалось — его услышат с другой стороны улицы. Шел быстро, почти не поднимая глаз, по пути сто раз прокручивая слова извинения, которые хотел сказать. «Я дурак. Прости. Я не хотел тебя пугать…» Он шагнул за угол, увидел знакомый забор и едва дыша прислонился к нему ладонью. Трава под ногами была еще теплой от дневного солнца, а вечер уже пах сиренью и землей. Как всегда. А за забором его уже ждали.       Попов ждал его не один вечер подряд, приходил и сидел, прислушиваясь к каждому шороху на улице, к каждому шагу. В глазах была усталость, но не от ожидания — от напряженной надежды. Он знал: Антон придет. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра — то через неделю. И он был готов ждать его сколько нужно. Когда Антон шагнул на двор, Арсений поднял голову. В лунном свете лицо казалось еще бледнее, а глаза — еще глубже и тише. И в этих глазах не было обиды или упрека, только тихое облегчение и радость, которую тот пытался спрятать. Шастун хотел что-то сказать, но слова застряли. Он только смотрел: вот он — человек, которого он боялся потерять, а тот все это время ждал его. Ждал по-настоящему. — Ты пришел, — тихо сказал Арсений. И в этих двух словах было все: признание, прощение и то, что не нужно больше объяснять. Антон шагнул ближе, присел напротив, чуть неловко коснулся рукой доски, как будто проверяя, действительно ли это не сон. А Арсений протянул ему пешку, как будто и не было этих долгих дней молчания, и шепнул: — Давай сыграем? И они снова начали партию, но теперь между ними не было страха. Только теплое, хрупкое чувство, ради которого стоило ждать хоть вечность.       Разговор о поцелуе не поднимался, и видимо, был проигнорирован обоими парнями, просто потому что пока не было сил обсуждать его.       В следующий раз Антон снова пришел поздно вечером, когда дом Поповых затих и окна погасли. Арсений уже ждал: доска была расстелена, фигуры расставлены, а на столе возле него лежал маленький блокнот с записями новых комбинаций. Они начали партию, но ходили как‑то медленно, будто не только фигуры нужно было расставить заново, но и свои чувства. Арсений, стараясь унять легкое волнение, снова начал объяснять Антону, как можно разыграть эндшпиль, где выгоднее поставить слона, а где ладью. Антон слушал — или делал вид, что слушает. На самом деле он все чаще просто смотрел на Арсения: как тот чуть морщит лоб, как поводит плечами, как губы чуть шевелятся, объясняя прием. В этих взглядах было что‑то новое: не просто интерес к шахматам, но и то самое замирание внутри, когда хочется запомнить каждую деталь. Попов отвлекся на секунду, поднял глаза и встретился взглядом с Антоном. В этом взгляде было сразу все: и осторожность, и смущение, и странная, робкая радость. Шастун чуть прикусил губу, собираясь сказать: — Слушай, я хотел тебе сказать, что тот поцелуй, он… Но не успел договорить. Арсений потянулся к нему уверенно, и его губы накрыли губы Антона. На миг время остановилось: фигуры застыли на доске, листья на деревьях перестали шелестеть, даже собственное дыхание казалось слишком громким. Поцелуй был мягким, немного неловким, но в нем было то, чего так не хватало обоим: честность и теплая, живая близость, которых не было в прошлый раз.       Антон сначала замер, а потом осторожно ответил, опираясь ладонью о доску, чуть сдвигая белую пешку. Боясь спугнуть, боясь, что ему это все снится. Попову в эту секунду стало все равно, что будет завтра и что подумают родители. Был только Антон и это странное, трепетное чувство, которое грело сильнее любого лунного света. Губы медленно сминали губы соперника, который с каждой секундой становился ближе и ближе, их разделяла только шахматная доска, на которой уже лежала рука Шастуна. Арсений чуть грубо схватился за светлые волосы Антона, сжимая их и прижимая его к себе, со звуком снося остальные шахматные фигуры. Взяв за худое запястье, Попов потянул парня в сторону, ко входу в беседку. Ладонь была вспотевшей от всех тех мыслей, что водили хоровод по черепной коробке парня. Резко прижав Антона бедрами к узкой части стола, он поднял его, усадив прямо на деревянную столешницу. Нежные поцелуи покрывали шею Арсения, пока он впопыхах, пытаясь совладать с дыханием, расстегивал ширинку на чужих джинсах. Разобравшись с пуговицей, Попов стянул предмет одежды вместе с нижним бельем к коленям, затягивая Антона в очередной страстный поцелуй. Обхватив ладонью чужой член, стоящий от возбуждения, он провел рукой вверх-вниз, задевая венки, слыша первый тихий вздох. Шастун облизнув густой слюной свои пальцы, провел ими по головке, задевая ладонь Арсения, но наконец-то чувствуя наслаждение, вместо просящей боли. — Ты такой красивый. – Прошептал Попов, проводя кончиком носа от ключицы до уха Антона, будто лепил сейчас из пластилина, а не лапал Шастуна со всех сторон. И где только его научили? Он же не вылазил от шахматной доски и уроков. Антон понятное дело – смотрел фильмы, листал журналы, в конце концов, мог посмотреть в интернете видеоролик. И от Арсения такого напора не ожидал. Не ожидал развязности, таких резких и четких действий в свой адрес. Да, он вообще, ничего не ожидал.       Попов, тем временем, шарил руками под футболкой Антона, чуть сжимая вставшие соски между пальцами, выдыхая томно, прямо на ухо, параллельно шепча какие-то нежности. Шастун выгибал спину, держа равновесие благодаря одной руке, отведенной назад. Вторая рука пальцами держалась за Попова, очерчивая позвонки, подушечками чувствуя родинки. Арсений будто двигался на ощупь, делал то, что нравится ему самому. Покрывал шею влажными поцелуями, что-то шепча и одновременно несильно сжимая член рукой, делал ритмичные движения. Подняв футболку Шастуна наверх, Арсений начал спускаться поцелуями ниже, проводя кончиком языка по горячей коже, выбивая из Антона первые тихие вздохи. Опускаясь на колени, он неспешно обхватил член рукой и накрыл его ртом. Шастун вздрогнул, выдыхая и откидывая голову назад. Было слишком много всего одновременно: прохладные руки Арса, которые шарили по телу, горячий влажный рот и пошлые хлюпающие звуки. Антон не знал куда девать свои ладони, сильно сжимая столешницу, почти упираясь ногтями в потрескавшуюся краску, поэтому положил одну из них на затылок Попову, задавая нужный темп. По-началу, Арсений двигался неловко, не уверенно, медленно, но когда понял, что делает все правильно, то постепенно начал ускоряться, отдаленно выхватывая ушами тихие вздохи и подрагивания Антона. Язык медленно крутился вокруг головки, очерчивая ее и задевая уздечку, проходился от основания и исчезал вместе с членом глубоко во рту. Щеки сжимались, создавая вакуум, будто пытаясь высосать из Шастуна все то напряжение, которое томилось и нарастало с каждой секундой. Слюна отблескивала под светом луны, медленно тонкой дорожкой стекая по подбородку на таком идеальном лице. Звуки становились все громче, влажнее, а ритм быстрее. Понимая, что долго так не протянет, Шастун поднял Арсения с колен за локти. Тот удивленно на него посмотрел, выпалив шепотом: — Тебе не понравилось? Я сделал что-то не так? Но в ушах у Антона сейчас была напихана вата, которая мешала слушать все то, что ему говорил парень напротив. Он лишь затянул его в поцелуй, закидывая руку на спину и прикусывая нижнюю губу, чувствуя солоноватый вкус себя. Попов выдохнул, чувствуя, как длинные пальцы начали расстегивать его штаны, наконец высвобождая возбужденную плоть, блуждать по темным волосам, чуть оттягивая их. Член давно просил разрядки, хотелось прикосновений. Потянув за резинку боксеров, он прикоснулся подрагивающего живота и члена партнера. Две чуть красные головки касаются друг друга, нежно задевая кожу, проскальзывая снизу вверх. Антон зажмурившись, закусывает губу, подавляя очередной стон. Это прикосновение возбуждает и пьянит сильнее, чем любой влажный минет, чем момент, когда сильно хочется передернуть в тайне от родителей, чем алкоголь, в конце концов. Попов еще и подначивает бедрами, позволяя напряженной плоти скользить друг о друга, вытаскивая из глотки Шастуна тихие вздохи. Взаимная ласка оголенного клубка нервов расходится по телу приятной волной, даря незабываемые ощущения, не испытываемые до этого времени. И Антону кажется, будто нежно касаются его искалеченной души. Кажется, Шастун один единственный на планете может по достоинству оценить всю многогранность и уникальность Арсения: пятью минутами ранее он «нагибал» его на шахматной доске, а теперь Антон буквально сидит ягодицами на этой чертовой доске в клетку и тихо стонет под этим парнем.       Большая ладонь накрыла оба члена, окутывая их слюной, выбивая из парней стон одновременно. Наращивая ритм, прислоняясь к Арсению еще ближе, Шастун держится за плечо брюнета, опустив на него свой лоб. Слишком приятная близость, слишком желанная за последнюю неделю. Невероятно было ощущать влажные поцелуи, слышать тихие вздохи рядом с ухом и парфюм, такой родной уже, вперемешку с сиренью, которым пахли все вещи по приходу домой. Чувствуя каждой клеточкой своего организма, накаленного до предела, горячее тепло, вздохи, опаляющие дыханием уши, Шастун закатывал глаза. Еще несколько толчков в сжимающую ладонь и организм пробила дрожь, разливаясь по всему телу: от кончиков волос до пальцев на ногах; приятно освобождая тела от напряжения. Прижимаясь ближе друг к другу, Попов тяжело дышал, прикрыв глаза. Шастун обнимал его за талию, приглаживая чистой рукой волосы, свисающие на лицо. Теперь Антон точно побежден этим парнишей с голубыми глазами. Арсений нанес ему двойной удар: и на доске, и в личной жизни.